Помоги проекту - поделись книгой:
Самоходки валили деревья возле дороги, саперы раскидывали их по сторонам, и по этой новой дороге шли танки, артиллерия и весь транспорт. Пехота двигалась по болотам: ружье тяжелое, под ногами незамерзающая топь, а все равно продвигаются вперед.
Финны дошли до второй линии своих укреплений и остановились. 9 января наши батальоны пошли на прорыв, но брать оборону финнов было очень трудно: все опутано проволокой, каменные надолбы в пять рядов, траншеи, доты – все было очень прочное.
Мы остались в резерве. К вечеру командир полка сообщил, что часть обороны финнов прорвана, но первый батальон совсем погиб, а у второго батальона одну роту финны отрезали, и где она, неизвестно.
10 января ранним утром нас направили строить командный пункт. Было еще темно. Мы только выдолбили ямы, не успели их еще лесом завалить, как стали рваться мины. Мы – кто куда. Я бросился в одну яму, а в ней уже полно. Сверху раненные кровью заливают. Я в другую – там то же самое, но деваться некуда – ложусь.
К вечеру высоту 175 наши войска, полностью прорвав оборону, взяли, хотя по бокам еще были финны. Мы тоже поднялись на эту высоту. (* Скорее всего, имеется виду высота 171 в районе поселка Сийранмяки).
Солнце стало садиться. Сколько же здесь было сожженных самоходок, танков, орудий. Их траншеи были глубиной два метра, обложены лесом, доты с бойницами для пулеметов – все опутано десятью рядами проволоки, везде бетон – и все это наши самолеты разбили с воздуха, проделали проходы для танков и взяли эту высоту.
Не успели мы здесь расположиться, как посыпались на нас тяжелые снаряды. И надо же было случиться, что наши ружья были прислонены к стене и в них угодил снаряд. Все разлетелось, покоробилось. Я подобрал свое ружье: попробовал, а оно плохо работает – заедает. Выбрал другое.
С этого момента обстрел не прекращался всю ночь. Ранило Кириллова, Игнатова – моего второго номера.
Утром 11 января нам команда: "Вперед!" Мне только дали вторым номером Шибулдина. Схватили ружья, и по траншее побежали вперед, но траншея забита ранеными – не пройти. Пришлось перебегать открытым местом, и на нас сразу обрушились сотни снарядов, только щепки летят во все стороны. Сразу заволокло сопку всю дымом. Крик стоны – это на открытом месте стали погибать наши пэтээровцы: у сержанта Зайцева голова отлетела, кого куда – настоящий ад!..
Единственным укрытием здесь оказалась куча камней – все окружили их. Шибулдин ранен, сзади меня кричит Лысов: ему ногу оторвало, а помочь нет никакой возможности. Раненым укрыться некуда: повсюду рвутся снаряды, высота вся дрожит, и нет нигде живого места.
На сопку пытается подняться пехота, танки, самолеты – все это уничтожается ураганным огнем. Горит лес – сплошной дым.
С нашей стороны тоже стреляют наши орудия, минометы, "наташи". По ним бьют финские орудия – стоит адский гул.
И так продолжается весь день. Терпеть нет никакой возможности. Как у Лермонтова: "И залпы тысячи орудий слились в протяжный вой…"
К вечеру стало затихать. Послышалась команда: "Вперед!" Мы пошли в атаку. Из всей роты ПТР я остался один. Как только мы вышли из траншеи и бросились вперед, по нам опять финны открыли ураганный огонь. Потери очень большие – атака захлебнулась. Кто выжил – отошли на старое место, но многие остались в поле.
Вскоре последовала команда о наступлении в другом направлении. Своих я никого не вижу, и кто дает команду – мне все равно.
Мы спустились вниз к лесу. Впереди танки, сверху самолеты – и всеми силами навалились на финнов, но они начали бить термитными снарядами.
Наши танки вспыхивали, как свечи, и стали отходить назад. Нас было мало, и тех перекрошили. Я пополз на сопку по мелкой траншее, а пули чуть меня не захватывают, но добрался до глубокой траншеи. Время двенадцать часов, но из-за луны видно хорошо. Пошел по траншее искать своих. Всю сопку облазил и никого из своей роты не нашел. Измученный, голодный, забрался под камень отдохнуть, но не прошло и часа, задрожала опять вся земля. И весь день 12 января били финны снарядами по этой сопке. Где были окопы – стало ровное место. Столько людей погибло в этих траншеях и сколько техники было уничтожено!
К вечеру подошла свежая рота автоматчиков и под прикрытием артиллерии сходу прорвала оборону. Так была полностью прорвана вторая линия Маннергейма. Финны отошли вглубь, на третью линию, и сопка затихла.
13 января мы стали выходить из боя, и тут я увидел командира роты Наговицына, командира взвода Романова, старшину Борисова. Где они были? Не знаю, остается только предполагать.
Трое суток дрожала земля на этой сопке 175. Сколько стонов было… — и вот все стихло: взрывы и стоны. Многие здесь затихли навеки.
Стали мы собираться – нас шесть солдат, три командира от всей девятой роты ПТР. Такими были полки, да и дивизии – все остались на этой высоте 175.
Идем мы по лесу – все измученные. От леса одни головни. Я задумался: "Было нас семьдесят, осталось – девять, где же люди? Как распорядилась людьми судьба?"
Пришли на место назначения, позавтракали и сразу уснули после такой катастрофы. Кое-как нас разбудили на обед. Поднялись с неохотой. Думали, что поедим и опять заляжем. Но отдыха не получилось. Приказано: "Выступать!"
Вооружились и пошли. Тяжело: шли день и ночь. Финны все бросают и уходят. Уходит гражданское население. На станции все разбросано, по лесу бродят коровы, свиньи. Идем и ничего не понять: где фронт, где тыл? Кругом леса и болота. Глубокий снег, под ним незамерзающая топь. Отстанешь – пропадешь: или в болоте погибнешь, или к финнам в руки попадешь, так как в лесах прячется много людей. Все население вооружено – живыми не сдаются: сами себя уничтожают. Самый опасный человек – финн.
Мы идем своей ротой в девять человек. Однажды командир полка приказал оборудовать ему командный пункт. Наш командир роты нашел разбитую землянку и приказал обустроить ее. Мы подошли к ней – она вся разрушена, а работать некому: три командира, два солдата личной охраны и нас четверо, которые должны работать. Мы покопались в ней, бросили и пошли дальше. Осталось об этом воспоминание, что один работает – двое командуют.
Наткнулись по дороге на железобетонный дот – полтора метра толщиной. Это был обычный командный пункт у финнов еще в войну 1939 года. Дот весь разбит – наверное, сотня бомб упала на него.
Переночевав здесь, двинулись дальше. Все наши походы – это погоня за финнами по лесам. Их везде много было разрозненными группами. Однажды поймали пятнадцать человек молодых финнов без оружия. Их даже вооружить не успели.
Вскоре все остатки полка собрали в один батальон. Нашу роту ПТР придали стрелковой роте из трех ружей – и отправили в бой.
Не успели подойти к сопке, как на нас обрушился огонь – значит, здесь сильное укрепление. Мы вышли на опушку, окопались.
Впереди стояло несколько домиков, а справа – высокая укрепленная сопка. Между нами завязалась перестрелка.
Командир стрелковой роты готовит нас к выступлению, мы все опасаемся снайперов финских. Но наступать не дает сильный огонь со стороны финнов. И тогда мы стали бить из ружей бронезажигательными пулями по домикам – сразу три из них запылали. Потом там пошел треск – значит, в них хранились боеприпасы.
Так мы уничтожили много точек, мешающих нашему передвижению. К вечеру пошли в атаку, но результату никакого, только людей потеряли много.
Командир роты говорит, что перед нами двенадцать пулеметов, а нас очень мало, и мы сидим в окопах под разрывами мин. Да, утром было десять снайперов, к вечеру там стало двенадцать станковых пулеметов, а завтра утром будет сто орудий.
Так и получилось. Утром к нам подошла штрафная рота. Несколько раз пытались идти в атаку – и все безрезультатно.
И хотя мы всячески пытались поддержать их огнем, но впереди были настолько сильные укрепления, что нашей потрепанной дивизии их не одолеть было. Эту гранитную стену надо было разбивать большой техникой.
И мы протоптались на этом месте еще двое суток – под беспрерывным огнем противника. Пехоты почти не осталось. Лес был густой, а сейчас – пустое место. И только три наших окопа остались невредимыми.
Нас – три ружья, и мы держим оборону почти под круглосуточным обстрелом. Лишь с 12 ночи до 3 часов немного стихает гул. Спим, когда совсем утомимся, по очереди по одному – остальные наблюдают и ведут огонь.
Командир роты все время кричит: "Дайте патроны для "кривых"!" Это наши ружья звали "кривыми".
Потом нас вывели из боя в тыл. Хотя нас осталось после предыдущего боя немного, но сейчас пока все уцелели. Дивизию быстро пополнили – нам тоже дали восемь человек. И снова в бой к этой сопке, только с другой стороны. Так и не успели мы отдохнуть от одного боя, как опять бессонные ночи в кипучем "котле".
На нашу долю выпало прорывать третью оборону финнов; второй раз с новыми силами подходим мы сюда. Наша задача – взять высоту и форсировать за ней водную систему, а дальше дело пойдет.
Пехота двинулась к сопке, мы – в резерве, но ненадолго. Дивизия быстро убывала.
К вечеру командир взвода Романов собрал нас – первых номеров, построил и объявил, чтобы мы забрали карабины, патроны, гранаты и шли бесшумно штурмовать сопку.
Через час мы были в траншее. Здесь все разворочено. Бой затих, и никого не видно. Везде валяются убитые, а где и живой, как убитый, — ничего не разберешь: кто держит оборону?
Но нам они не нужны, нам надо идти штурмовать сопку. Только подумали… — Как грохнет! И пошло беспрерывное буханье.
Сорвалась наша штурмовка. Мы стали зарываться в землю. Вдруг меня хлестнуло по лицу, потекла кровь. Утром рассмотрел: задело мелкими осколками по щеке и виску – вроде вреда большого не случилось.
Днем все затихло. Мы хорошо окопались. С нами командир взвода Романов, тоже зарылся под дерево так, что и бомба не возьмет. Скоро должно быть наступление. А кто пойдет? В каждой роте по семь человек. Да ведь нашего ума не требуется здесь.
Снайперы финские так и щелкают. Сколько ни прочесывали лес, а они все щелкают – голову не поднимай от земли.
В 17 часов – артподготовка, через два часа – штурм. Сопку покрыло всю дымом, так как огонь открыт с обеих сторон. Стоит общий гул.
Меня командир взвода послал к сержанту, чтобы он собрал всех в кучу. Я пополз по траншее, а она мелкая, и везде солдаты.
Ползу по людям, осколки меня чуть не захватывают. Благополучно вернулся назад – доложил командиру взвода. Смотрю: только что у дерева стоял станковый пулемет – и вот он уже перевернулся в траншею. Я прижался к стене, в окоп стали падать мины. Командир взвода командует: "Вперед!" Я тоже бегу вперед, вижу – рядом наши перебегают. До опушки леса было метров триста – и все стремимся туда. Я перебегаю от ямы к яме, но вот огонь прекратился, атака приостановилась – все залегли.
Попробовал приподняться – снайперы бьют по цели. Надо отходить. Ждать ночи нельзя – финны близко. Я стал наблюдать за разрывами мин: они идут волной, после разрыва дым все закрывает и видимости для снайперов нет. Я стал немного отходить после очередной волны взрывов. По пути встретил двоих своих солдат. Говорят, что поразбилось все. В это время 1063-й полк шел на передовую, несли ПТР. А мы с карабинами.
Тот же лес, сосны, ночь холодная: вот и ложись под сосной – русская печь далеко осталась. Только кое-как угрелись под сосной, поднимают снова – пришла кухня. Нас покормили – и опять в наступление. Я подобрал один ручной пулемет: по-видимому, он совсем недавно еще трещал – и пошел воевать с этим пулеметом. Работал он безотказно.
Ходить в темноте очень трудно: сплошные окопы, люди, сумки, оружие, воронки от снарядов и мин. Атаки наши давали мало результата: продвигались на сотню метров вперед – залегали, потом опять вперед шли. Была такая адская круговерть: гул самолетов, стрекотня пулеметов, летят лохмотья от шинелей, крик раненых, рядом убитые, но мне стало все безразлично, все окаменело, пропал страх, отступили все мысли о родном крае, что не давали покоя, и осталась одна ненависть к фашистам.
Только начался бой – ранило командира взвода. Мы вдвоем его перевязали, пошли вперед, и тут же убило моего помощника. Остался я один со своим пулеметом. Забрал диски у погибшего и снова вперед.
Перебегать с пулеметом, запасом патронов сил уже не было – и я шел прямо, не сгибаясь. Около меня падали люди, а я все шел невредимым и совсем потерялся от своих.
Остатки всех потрепанных полков сначала шли дружно, так как снаряды на нас падали, но не густо. Подошли ближе – огонь усилился.
Мины рвались одна за другой, застрекотали пулеметы. Пробиваться вперед стало труднее из-за сильного пулеметного и минометного огня – нужна была поддержка артиллерии. А им говорят: "Нет боеприпасов".
И тут меня опять ранило в ногу. Я метнулся в сторону воронки, в ней был солдат. Он помог мне перевязать рану и ушел дальше, а я остался.
Оставил пулемет в воронке и по-пластунски пополз назад. Оружие кто-нибудь возьмет потом, кто придет на мое место, как я недавно его взял у убитого.
Ползти пришлось метров триста, до того рва, из которого утром пошли в атаку. Но эти метры очень тяжело дались, приходится все время прятаться от пуль за бугорки и кочки, прижиматься к матушке-земле, чтобы отдохнуть немного.
Наконец, добрался до рва. Пошёл дальше, пересёк железную дорогу, здесь все перекопано, а недалеко, в леске, санчасть батальона. Зашёл к ним, но меня отправили в санчасть полка. Со мной пошел младший лейтенант, у него ранение в руку. Идти полтора километра. Лейтенант шагает впереди, я все время отстаю, и он меня потом все же поджидает. Наконец, дошли до санчасти. Мне сделали перевязку, и я пошел спать в палатку. Мины где-то рвутся близко. Всю ночь не мог уснуть от горестных дум: "Полтора месяца существовала рота ПТР, но после этих боев остался ли кто в строю? Есть ли вообще кто живой?! — ведь я их всех хорошо знал."
Утром погрузили нас в машины и повезли в санбат. Там наложили шину на ногу и отправили поездом в Ленинград.
Сгрузили, помыли и стали растаскивать на носилках по каким-то помещениям. От всех дум и бессонницы я сразу уснул. Не пытаясь даже определить, где я.
Утром, когда проснулся, смотрю: мимо идут люди в туалет – значит, лежу в коридоре на койке. Подошла сестра-хозяйка. Я ей рассказал, что мне надо, и вскоре дали завтрак, принесли костыли, халат, тапки и отправили в палату.
Сначала я ходил с костылями, но рана стала быстро заживать, и я стал ходить с палочкой, полегоньку ступая больной ногой. Рана оказалась не тяжелой. Пуля поранила мякоть выше колена, а кость не была задета.
Пролежал в госпитале недолго: ровно месяц. Госпиталь N 1194, город Ленинград, улица Невская. Но за это время я отдохнул, ходить стал хорошо, успел с товарищами подружиться. Когда стали знакомиться, то оказалось много из 281-й дивизии – значит, не все полегли у той сопки.
Мне сообщили, что наши войска все-таки заняли эту высоту 70.6, а потом по льду форсировали реку Вуокса. Но наш 1064-й полк до того берега не дошел, от него остался один номер. Командир роты тоже был ранен. А еще в газете написали, что в том бою погиб младший лейтенант Есенин, сын поэта. Он, оказывается, в этом же полку служил.
Работать советским послом в Англии во время войны было нелегко. И газеты и радио без устали расхваливали СССР, ведущий тяжелую борьбу с фашизмом, и Советский Союз стал очень популярным у англичан. Майский каждый день получал по несколько приглашений на светские, дипломатические, правительственные и общественные приемы, а все знакомые считали своим долгом позвать его к себе в гости. Конечно, Майский использовал любую возможность, чтобы выступить перед англичанами и рассказать им о своей стране. Он читал речи на собраниях, митингах, приемах, заседаниях, обедах. Выступал на заводах перед рабочими, в закрытых клубах перед промышленниками, разговаривал со студентами и даже со школьниками.
Приглашений было так много, что большинство из них приходилось отклонять, чтобы успеть на самые важные мероприятия, как например, на сегодняшний прием, организованный парламентским комитетом.
В банкетном зале было незаметно, что в Британии действует карточная система. Здесь собрались сливки общества – лорды, министры, шахтовладельцы, послы, и эти люди не знали слова "нормирование".
К советским представителям почти все присутствующие относились с симпатией. Даже правые консерваторы, ненавидевшие коммунизм и критиковавшие самого Черчилля за его "слишком левую" политику, понимали, что лишь благодаря СССР над Англией больше не висит угроза вторжения. И чемберленовцы и черчиллевцы, представлявшие господствующий класс Англии, хотя и не разделяли восторженного отношения рядовых англичан к русским, но охотно предоставили Советам право сделать всю грязную работу, уничтожив Германию, и искренне аплодировали успехам Красной армии.
Лишь польское правительство в изгнании не спешило поздравлять советских представителей с победами на фронтах. Хотя два года назад поляки потеряли свою страну из-за того, что отказались от советской помощи и понадеялись на пустые обещания англичан, но урок не пошел им впрок. Сикорский продолжал постоянно мутить воду, требуя от Британии вернуть Польше не только Западную Украину и Белоруссию, но даже Литву, как будто это и в самом деле было возможно. Вместо того, чтобы вернуться в реальный мир и всерьез подумать о будущем, поляки устраивали закулисные игры, пытаясь сколотить коалицию против Советского Союза. Так как большие страны их всерьез не воспринимали, то поляки стали досаждать эмигрантским правительствам, мечтая возглавить хотя бы виртуальный союз бывших стран. Но к их удивлению, ни Чехия, ни Голландия, ни Норвегия входить в польский антисоветский блок не собирались. Норвежцы вообще ждали освобождения чуть ли не со дня на день, и к антисоветским инсинуациям относились крайне отрицательно.
Король Норвегии Хокон VII – высокий, представительный мужчина, все еще, несмотря на свои семьдесят лет, сохранивший царственную осанку, тоже присутствовал на приеме. Беглый монарх постоянно проживал в Лондоне и уже настроился было на длительное пребывание за границей, но события последних недель заставили его поверить в скорые изменения на Северном фронте. Улучив минуту, когда толпа, обступившая Майского, немного расступились, норвежский король поспешил высказать свое одобрение советскому послу.
— Поздравляю, господин Майский, до сих пор Красная армия очень хорошо била немцев, а теперь взялись и за финнов. Как сообщили, в Карелии ваши войска освободили Петрозаводск, а под Ленинградом прорвали первую линию финской обороны и уже берут вторую.
— Полагаю, Финляндия скоро выйдет из войны, — ответил Майский, потихоньку отводя короля в сторону, — а затем мы сможем изгнать фашистов и из Норвегии. Я в этом не сомневаюсь.
— Я разделяю ваше мнение, и я рад за мою страну, — совсем не радостно улыбнулся Хокон. — Но я хотел бы знать, останусь ли я королем.
— Простите, а какие существуют препятствия? — изумленно вскинул брови Майский. — Норвежский народ горячо вас поддерживает, а мы не собираемся менять формы государственного правления других стран, если речь не идет о фашизме.
— Итак, вы заверяете меня, что Советский Союз не станет вмешиваться во внутренние дела Норвегии? — недоверчиво уточнил Хокон.
— Я категорически подтверждаю! — заверил посол. — Смена правительства, как и изменения границ, могут происходить только с согласия населения, за исключением случаев усмирения агрессора. Так, мы решили после войны выселить всех немцев из Восточной Пруссии, всегда служившей оплотом агрессии на восток, и союзники нас в этом поддержали. Полагаю также, что явная и оголтелая агрессия, совершенная Финляндией, тоже должна повлечь за собой территориальные уступки с ее стороны.
— И, вы уже выбрали какие? — вполголоса спросил Хокон.
— Полагаю, мы можем потребовать большую часть Лапландии. С одной стороны, эта территория малонаселенна, там проживает лишь несколько процентов финнов, так что особого ущерба от этого Финляндия не понесет. Но, в то же время, Лапландия – это четверть территории страны, и ее потеря послужит финнам хорошим уроком на будущее.
— Пожалуй, это было бы справедливо, — несколько нерешительно одобрил монарх. — Ведь ваш народ столько натерпелся от войны.
— Однако, ваша страна тоже пострадала от нападения фашистов, — напомнил Майский. — К тому же, вся северная Финляндия нам особо и не нужна, лишь ее восточная часть. Главное, отодвинуть границу от стратегически важной железной дороги, ведущей к Мурманску, а нужды в западной Лапландии у нас не имеется.
— Но, похоже, вас будет волновать близость норвежской границы от Мурманска, — предположил Хокон, поняв, на что намекает собеседник.
— Увы, но факты таковы, что любой агрессор, собирающийся напасть на Советский Союз, непременно строит планы по овладению Варангер-фьордом и Киркенесом, чтобы создать там базу для действий против нашей страны. Так хотели поступить Англия и Франция весной сорокового года, и так же поступил Гитлер. И вам и нам было бы намного спокойнее, если бы в Варангер-фьорде находилась наша постоянная база, защищающая дальние подступы к Мурманску. Возможно, вы согласитесь обменять округ Сер-Варангер и часть полуострова Варангер на впятеро большую территорию в западной Лапландии, вмести с портом Кеми.
Услышав такое предложение, Норвежский король замолчал на несколько минут и, опустив глаза, задумчиво смотрел в пол. Лишь его густые усы беспокойно топорщились, показывая, как сильно волнуется их хозяин. С одной стороны, отдавать свою землю, пусть даже довольно пустынную и бесплодную, не хотелось. Но взамен Норвегия получает значительную территорию, причем богатую лесом и рыбой, с железными и золотыми рудниками, а порт Кеми давал прямой выход в Финский залив, да еще являлся важным железнодорожным узлом.
— Предложение заманчивое, — наконец произнес Хакон. — Но что скажут союзники о
— Во-первых, не союзники, а только
— Вы это так говорите, — усмехнулся король, к которому уже вернулось его обычное хорошее настроение, — будто сами не считаете этот вопрос серьезным.
— Ну, откровенно говоря, я действительно отношусь к этому вопросу не слишком серьезно, — признался Майский. — Конечно, Петэн и его компания сделали неправильную ставку, за что Франция и поплатилась, но вскоре она снова возродится как самостоятельная держава, и
— Действительно, — улыбнулся Хокон, — Британия несколько торопится объявить Францию своей зоной влияния. Но Франция безусловно будет стремиться восстановить свою политическую независимость, и наверняка этого добьется.
— А вот насчет независимости послевоенной Англии я не уверен, — ехидно заметил Майский, — потому что при формулировке своей политики Черчилль в значительной мере руководствуется иллюзиями. С его стороны является ошибочной огромная переоценка могущества Великобритании в послевоенном мире. Для нас же очевидно, что истощенная войной Англия будет зависеть от Америки, которая получит монопольное положение в западном мире.
Поделиться книгой: