Сказание о наших готских предках

Из дальнейшего текста Исидора, который мы не будем здесь воспроизводить из-за нехватки места, однозначно явствует, что объединение Испании Реккаредом оказало самое благотворное влияние и на хозяйственную жизнь. Наслаждаясь благами наконец-то наступившего мира, народ перешел к решению более масштабных задач, не подчиненных первоочередной необходимости обеспечения пропитания, так долго определявшей жизнь вестготов. Теперь готы могли, к примеру, не думая только о хлебе насущном, заниматься на досуге коневодством. И готские породы лошадей вызывали восхищение во всех странах Экумены. Горное дело, почти заброшенное на протяжении многих поколений, возродилось. Да и развитие ремесел достигло новых высот. Готские ремесленники — от дубильщиков и красильщиков до гранильщиков драгоценных камней и ювелиров — не знали себе равных.

С учетом столь бурного развития ремесел странным представляется лишь заметное отставание вестготов в области архитектуры. Ну, не могли они похвастаться чем-то, сравнимым с архитектурными шедеврами современной им Италии — хотя бы Равенны или Рима.

А именно — готскими (а не готическими!) храмами, сочетающими в себе христианскую веру со свойственной германцам непреодолимой тягой к причудливой орнаментике, сформировавшейся под влиянием блестящей раннехристианской восточно-римской культуры. Толет должен был бы по праву иметь такой храм, в память о состоявшемся в этом городе объединительном соборе. Но VI в. и начало VII в. не ознаменовались возведением великих памятников церковной архитектуры на испанской земле. Впрочем, и от римских времен в Испании остались в основном прочные каменные мосты, а не роскошные палаты.

Кстати говоря, слово палаты (от латинского слова «палатиум», т. е. «дворец», «чертог») имеет не латинское, а греческое происхождение (palation). Наш старый знакомый Прокопий Кесарийский пишет об этом: «… царский дом римляне, подражая грекам, называют Палатием (имеется в виду Палатинский холм — Палатин — в Ветхом Риме на Тибре — В.А.) Поскольку некий Паллад, родом эллин, еще до взятия Трои поселился в этом месте и построил здесь замечательный дом, они стали называть это строение Палатием; Август, став автократором (самодержцем — В.А.), решил сделать его своим местопребыванием, и с того времени Палатием называют помещение, в котором пребывает царь» («Война с вандалами»). Но это так, к слову…

Тем не менее, в 575–600 гг. в Толете была построена церковь Спасителя (ныне — храм Эль Сальвадор в Толедо), чьи характерные подковообразные арки напоминают нам о готах, чьи фигурные колонны считаются древнейшим скульптурно-архитектурным памятником вестготской эпохи, свидетельством высокого искусства ваяния времен царя Реккареда. На одной из этих колонн сохранились скульптурные украшения в виде фигур святых. Лица на барельефах стесаны (возможно, сознательно сбиты мусульманскими завоевателями, непримиримыми к «идольским образам», «бутам»), однако фигуры, застывшие в наивно-молитвенных позах, еще хорошо различимы. Производя по-прежнему трогательное впечатление, несмотря на прошедшие с момента их создания безымянным ваятелем четырнадцать, если не все пятнадцать веков. В Мериде, древней Эмерите Августе, была найдена гораздо лучше сохранившаяся вестготская колонна с орнаментальным узором. Видимо, раздражавшим мавров меньше, чем рельефные лики святых. Поэтому она была сочтена достойной для украшения мавританской бани.

После смены на престоле целого ряда боровшихся с франкской экспансией и друг с другом вестготских царей, чье время правления было недолгим, даже если их жизнь не пресекалась ударом кинжала убийцы, при царях Реккаресвинде (653–672), Вамбе (672–680) и Эгике (687–701) строительная деятельность стала более активной. Не стоит упрекать их предшественников в том, что они тратили меньше времени и средств на строительство храмов. Ибо уже Реккаред всерьез занялся физическим воспитанием своего народа. Чтобы его готы в условиях наступившего мира не ослабли телом и духом, оставаясь хорошими воинами. Упоминая войны Реккареда с франками, римлянами и басками, Исидор Севильский считает необходимым подчеркнуть: «В этих случаях он действовал не ради войны, а чтобы упражнять своих людей, как это делается в состязаниях по борьбе». После Реккареда столь же большое внимание постоянным упражнениям своих подданных с оружием уделяли, прежде всего, два вестготских царя. Сисебут, или Сисебат (который, если верить Исидору, «был так милосерден в упоении победой, что на собственные деньги выкупил многих врагов, обреченных на рабство и переданных в качестве добычи войску»). И Свин(с)тила (именуемый Исидором «величайшим из всех» царей вестготов — «кроме воинской славы, у Свинтилы было много других истинно царских достоинств: вера, благоразумие, трудолюбие, глубокие познания в юридических делах и решительность в управлении; своей щедрости он был великодушен ко всем, и милосерден к бедным и нуждающимся»). На тот момент вестготский народ был еще вполне «готов к труду и обороне», не утратив своей природной и потомственной воинственности:

«В искусстве обращения с оружием они (вестготы — В.А.) достигли совершенства, и сражаются не только ударным оружием пешими, но и метательными копьями в конном строю» — подчеркивал Исидор, умерший в 636 г. и потому не бывший свидетелем того, что произошло потом. «Впрочем, они больше полагаются на неукротимый бег коней…Они очень любят упражняться в метании копий и в примерных боях; военным играм они предаются ежедневно. Единственным упражнением в военном искусстве, которому они еще не предавались, была война на море. Но после того как князь Сисебут был по милости небес призван на престол, они, благодаря его усилиям настолько усовершенствовали свои воинские навыки, что встречали неприятелей во всеоружии не только на суше, но и на море, и даже римские воины покорно служили им, подобно столь многим народам и всей Испании».

Войско вестготов представляло собой довольно упорядоченную организацию, заимствовавшую много у римлян. Наименьшей войсковой единицей был десяток, которым командовал декан. Десяток входил в состав сотни (центурии) во главе с центенарием (аналог римского центуриона). Самой крупной войсковой единицей была тысяча, которая подчинялась милленарию (тысячнику). Милленарии никогда не выступали в роли самостоятельных военачальников, подчиняясь на поле битвы самому царю либо назначенным им полководцам (в случае если царь не возглавлял войско сам) — дук(с)ам (duces). Известно, что вестготы были прославленными конниками.

Жаль, что впоследствии энергичный Свинтила вступил в конфликт с духовенством, поддержавшим направленное против царя-воителя восстание Сисенанда (Сигизмунда). Свинтила был свергнут с престола и заключен в монастырь вместе с членами своей семьи, а Сигизмунд признан царем и правил с 631 по 636 г. Низвержении Свинтилы было узаконено в 633 г. Четвертым Толетским собором (хотя Толетские соборы были провинциальными синодами испанской церкви, после принятия в 587 г. вестготами православия на них обсуждались не только церковные, но и светские дела, касавшиеся, в частности, суда и правления, и созывались они вестготскими царями).

Со времен второй половины VII в. кое-где в, самых отдаленных уголках Испании сохранились небольшие вестготские храмы, служащие немыми, но оттого не менее наглядными свидетельствами готского благочестия и христианства германского образца в кельто-иберо-романской стране.

Долгое время испанцы, вот уже более ста лет проявляющие все возрастающий интерес к своему древнему и древнейшему прошлому, проводящие раскопки финикийских и римских городов на своей территории, испытывали определенную нерешительность и неопределенность в вопросе оценки вестготского периода своей истории. Считать ли готов «варварами», прервавшими традиционно оцениваемый как положительный кардинальный путь развития страны от кельтиберов — к римлянам, а от римлян — прямиком к конкистадорам, принесшим в Новый Свет не только римско-католическое христианство, но и наследие великой римской, романской, латинской культуры — Латинидад? Или же считать вестготов важным, если не наиболее существенным, элементом средневековой, да и нынешней, сегодняшней, Испании, ее своеобразной смешанной культуры, одарившей испанский народ великою печалью Сурбарана, великою фантазией Кортеса, великой удалью Писарро?

Последнее предположение, конечно, ближе к истине. И потому-то нам сегодня нелегко воссоздать зримую картину периода вестготского владычества в Испании, хотя он был довольно продолжительным и оставил некоторое количество ценных культурных свидетельств. Но возьмем ли мы крипту в кафедральном соборе Паленсии, каменные арочные мосты в Мериде или Пинос-Пуэнте, найденные под Гвадараззой драгоценные, украшенные самоцветами, короны вестготских царей, укрытые от мавританских захватчиков — все это отдельные фрагменты, обломки некогда единого целого, скрепить которые воедино историки могут, лишь максимально используя силу своего воображения. С исторической точки зрения, распространение православного христианства на всю Испанию, его проникновение даже в столь отдаленные ее уголки, в которых сохранились упомянутые выше вестготские церкви, вроде Санта Комба де Банде, построенной при царе Реккесвинде, южнее города Оренсе, на дороге в Португалию, привело не только к церковному единству. Но и к созданию совершенно новой внутриполитической ситуации. Православные цари вестготов, начиная с Реккареда, получили надежную опору в лице умного и опытного кафолического духовенства. Отныне царскую власть, вынужденную прежде постоянно лавировать между разными группировками правящей воинской касты вестготского происхождения (считавшей царя лишь «примус интер парес» — «первым среди равных»), поддерживали шестьдесят-семьдесят епископов (число их кафедр колебалось), хорошо знавших свои епархии и имевших там множество приверженцев.

Конечно, дело не обошлось без восстаний против этой новой расстановки сил. Без попыток восстановить, вместе с арианством, и господство прежнего могущества родовой вестготской знати. Но союз царской власти с кафолической церковью (если он был достаточно крепким) с тех пор не удавалось одолеть. Ни в Испании, ни в какойлибо другой стране христианской Европы.

В сложившихся условиях в вестготской Испании уцелели лишь отдельные, бессильные осколки древнего язычества, да и то в самых отдаленных районах. Уцелели вечно неспокойные баски, а в самом низу Пиренейского полуострова, в нынешней португальской области Алгарвиш — маленький «ромейский» плацдарм, не имевший больше никакого военного значения. Испания была столь плотно охвачена и ведома царской властью и православной церковью, она столь неукоснительно управлялась по принципам Соборов, как никогда прежде в своей истории. Тем не менее, суровые победители, обретшие полновластие епископы, были недовольны существованием не слишком большой, но мощной в экономическом отношении группы — иудеев — и их синагог.

Нигде в Европе история иудейства не была так сложно и так тесно связана и переплетена с историей страны его проживания, как именно в Испании. Иудеям было суждено сыграть судьбоносную роль не только в истории вестготов. Но именно вестготы были первыми по счету…

Испанское иудейство представляется столь древним, а его история — столь интересной, что автор этой книги не счел для себя возможным удержаться от искушения посвятить им отдельный экскурс.

Самые ранние иудейские общины возникли на Иберийском полуострове (Сефарде или Сфарде) в первые столетия галута (иудейского рассеяния, или, по-гречески — диаспоры, за пределами собственно земли Израилевой). Т. е. в конце I — начале II в. п. Р.Х. Но впоследствии испанские иудеи, достигшие на Иберийском полуострове огромного влияния (прежде всего — экономического, но, вследствие этого — также и политического), не удовольствовались столь поздней датировкой своего появления на Пиренеях. В их среде возникла легенда, что еще царь объединенного Израиля Соломон Премудрый отправлял своего сборщика налогов Адонирама в Сфард, где тот основал израильские поселения. Кстати говоря, целиком исключить эту версию нельзя. Ведь тот же Соломон, согласно Библии, отправлял совместно с финикийцами торговые морские экспедиции в дальние страны — например, Офир (в Восточной Африке, возможно — Сомали). Что же мешало царю-мудрецу стать дольщиком в регулярных плаваниях финикийцев в Испанию? Ведь ветхозаветный пророк Иона был проглочен «китом» («большой рыбой»), будучи выброшен за борт с корабля, шедшего не куда-нибудь, а в Таршиш (Тарсис, Фарсис, Тартесс), расположенный не где-нибудь, а на испанском побережье! Древний город Тартесс, основанный в южной Испании в I тысячелетии (не позднее 1100 г.) до Р.Х., был основан этрусками в тесном взаимодействии с финикийскими колонистами из города Гадир, или Гадес в нижнем течении реки Бетис (ныне — Гвадалквивир) и славился своим богатством и торговыми связями на все Средиземноморье. Вероятно, именно оттуда отправлялись в «Море мрака», за «столпы Мелькарта», отважные ханаанеи-сидоняне, оставившие следы своего пребывания в Новом Свете задолго до появления там норманнских викингов. Во всяком случае, нет ничего, что исключало бы возможность присутствия иудейских купцов ранее 1000 г. до Р.Х. в Гадесе, нынешнем Кадисе (равно как и в других финикийских факториях Испании и Северной Африки).

Первое документальное упоминание крупных иудейских общин на территории Испании содержится в христианских соборных постановлениях 306 г., принятых еще при римлянах, до признания христианства государственной религией Римской империи. В 306 г. Эльвирский собор в рамках мер, направленных, прежде всего, против еще очень сильного тогда в Испании язычества, запретил выдавать православных девушек замуж как за еретиков (=ариан), так и за иудеев. Женатым кафоликам было под угрозой отлучения от церкви запрещено иметь сношения с язычницами или с иудейками. Земледельцам было запрещено пользоваться услугами иудейских раввинов при благословении полей и других религиозных церемониях, связанных с сельскохозяйственной деятельностью. Особенно интересный запрет, свидетельствующий о своеобразном состязании христиан и иудеев в борьбе за благосклонность «поганых» — в полном смысле этого слова (т. е. сельских)! — язычников (латинское слово «паганус» — «язычник», означает буквально «селянин», «деревенщина», от слова «паг» — «сельский округ»). Выходит, что не только Киевская Русь (согласно Повести временных лет) имела шанс принять иудаизм (если бы хазарским иудеям удалось склонить на свою сторону «нашего» Амала — князя Владимира Красное Солнышко). Но и испанские язычники имели вполне реальный шанс стать иудеями. Расовый момент в те времена имел гораздо меньшее значение, чем момент религиозный. Внутреннего решения конкретного индивидуума было достаточно для всех религий. Хотя и не для всех царей вестготов…

С учетом этого проявившегося очень рано антииудейского настроя испанских кафоликов, арианские вестготские цари, пришедшие на смену православным римским императорам, по логике вещей, должны были казаться иудеям желанными и, так сказать, прирожденными покровителями. Поэтому иудеи, особенно — в запиренейской Септимании, т. е. в готских владениях вокруг Нарбона — заняли однозначно проготскую позицию. Направленную не только против римлян (фактора, вскоре совсем сошедшего на нет), но и против православных франков, постоянно стремившихся Септиманию покорить. Что не сулило септиманским иудеям ничего хорошего. Вопреки фантазиям Майкла Бэйджента, Ричарда Ли, Генри Линкольна и прочих сторонников мифа о «Приорате Сиона», «Мессианском наследии», «Священной Крови», «Святом Граале», происхождении Меровингов из дома Давидова и обо всем, что с ними связано. Не случайно христианский биограф первого православного царя франков — уже знакомого нам Хлодвига I из дома Меровингов — писал об этом германском «Новом Константине», что, когда Хлодвиг при своем крещении услышал о предательстве Иуды и страданиях Господа Иисуса Христа, он воскликнул, что если бы тогда находился рядом, то вместе со своими франками отплатил бы за это иудеям «кровавой местью». Примечательно, что автор биографии Хлодвига, будучи смиренным христианским монахом, откровенно радовался словам воинственного франкского царя, подчеркивая: «Этим он доказал глубину своей веры, подтвердил свою преданность христианству».

Счастливому периоду спокойного развития и быстрого экономического взлета многочисленных иудейских семейств в Испании был, однако, неожиданно положен конец. Когда распри между двумя соперничавшими вариантами христианства прекратились при царе Реккареде I. И вся мощь испанского кафолицизма, не отвлекаясь больше на борьбу с арианством, сведенным, наконец, на нет, обрушилась на иудеев. Первое исторически засвидетельствованное гонение на иудеев в вестготской Испании (на острове Менорка), связанное с почитанием святого первомученика Стефана, носило еще болееменее случайный характер. Но теперь, под давлением кафолической церкви, вестготские цари — Реккаред I, Сисебут и другие, приняли новые, весьма суровые законы, крайне осложнившие жизнь их иудейских подданных. А цари позднего готского периода истории Испании — Реккесвинт (Рецесвинт) и Эрвиг — похоже, даже стремились, путем принятия все более строгих законов об иудеях, вообще изгнать иудейское религиозное меньшинство из своих пределов.

Первый удар христиан по «сынам Иудиным» носил, так сказать, экономический характер. Иудеям было запрещено держать в услужении рабов христианского вероисповедания. Епископы-кафолики со своей паствой сочли недопустимым, чтобы христиане, не говоря уже о христианках, «служили иудеям, их страстям и даже похоти». Когда затем царь Сисебут, высокообразованный человек и даже стихотворец, под страхом изгнания «сынов Израилевых» из страны, добился массового обращения иудеев в христианство, появилась новая возможность принудить этих «христиан поневоле» к соблюдению христианских заповедей и жизненных правил. Насильно окрещенные «сыны Иудины» были подчинены епископам. О том, к чему это привело, Шарль-Луи де Монтескье в главе I книги XXVIII своего знаменитого труда «О духе законов» не без основания писал, как о начале инквизиции (во всяком случае — испанской):

«Епископы пользовались очень большим влиянием при дворе вестготских королей (царей — В.А.); важнейшие дела решались на соборах. Мы обязаны вестготскому кодексу всеми правилами, принципами и понятиями современной (XVIII в. — В.А.) инквизиции, и впоследствии монахи полностью применяли к евреям (иудеям — В.А.) законы, составленные некогда епископами» (Монтескье).

То, что иудеи не ощутили на себе в полной мере всю суровость этих законов, объяснялось целым рядом причин, связанных с самим характером власти вестготов над Испанией. Во-первых, готские цари очень часто сменяли друг друга. И эта «царская чехарда» не позволяла последовательно применять антииудейское законодательство на практике. Царь Гундемар, к примеру, начавшей форменное гонение на иудеев, продержался у власти совсем недолго — с 610 по 612 г. С другой стороны, у иудеев, как уже упоминалось выше, были деньги, которых у царей, причем не только у вестготских, как правило, не было. «Флюс мафиш», как говорят арабы, «денег нет». Именно благодаря большим суммам «презренного металла» вечно гонимым «сынам Израилевым» удавалось, вплоть до Нового Времени, смягчать сердца гонителей. Так и испанским иудеям удавалось до поры-до времени избегать слишком жестокого угнетения путем щедрых «доброхотных даяний».

Черта под этот период, который может быть назван неприятным, тягостным и унизительным для иберийских иудеев, но все-таки не совсем бесчеловечным и бесперспективным, была подведена в момент, когда мешумед — вероотступник-конвертит, т. е. выкрест (крещеный иудей) или потомок иудеев, перешедших в христианство (таких впоследствии на Иберийском полуострове называли «новыми христианами» или «марранами») занял высшую церковную должность в вестготской Испании. Это был некто Юлиан (Хулиан), архиепископ Толета. Города, называвшегося по-древнееврейски так же, как он впоследствии стал называться по-арабски: Толетола. Ибо он был, по иудейскому сказанию, основан, якобы, бродячими иудейскими беженцами (толетолим), бежавшими в Сефард после разрушения Иерусалима с Первым Храмом Единого Бога и выселения жителей Иудеи халдейским (нововавилонским) царем Навуходоносором (Набукудуриуццуром) II в 597 г. до Р.Х.

Юлиан стал архиепископом Толетским в 680, а умер в 690 г. по Р.Х. Он председательствовал на нескольких церковных синодах, написал ряд богословских трактатов, историю правления царя вестготов Вамбы и латинское сочинение, направленное против иудеев. Удостоившись впоследствии, несмотря на некоторые вероисповедные разногласия с папой римским, причисления к лику святых. Через четыре года после его смерти на вестготскую Испанию обрушилась страшная эпидемия чумы.

Юлиан (как впоследствии — официальный создатель испанской инквизиции и первый Великий Инквизитор Томас де Торквемада) принадлежал к числу немногих действительно выдающихся и страшных своим ренегатским рвением отступников от иудейства, обратившихся против исповедников веры собственных отцов и дедов, став, благодаря своему острому уму и пылу неофитов, их самыми непримиримыми врагами. Юлиан и комит (впоследствии — царь) Эрвиг так прекрасно взаимодополняли друг друга, что исторические последствия этой взаимодополняемости (или «положительной комплиментарности», как сказал бы академик Л.Н. Гумилев) не заставили себя долго ждать. Ибо Эрвиг был не готом, а «ромеем». Опоившим царя Вамбу неким «лютым зельем», от которого помрачившийся рассудком готский царь скончался в 680 г. Эрвиг же, при поддержке церкви, стал править Испанией, всячески притесняя знатные, истинноготские роды. Желая снискать расположение епископов и отвлечь внимание народа от фактически совершенного им цареубийства, он указал вестготам, как на нового врага, на иудеев. Поскольку иудеи, в большинстве своем, были богаче тех, кто покупал у них товары, обменивал или занимал у них деньги под проценты (христианам ростовщичество в то время строго запрещалось церковью), подстрекательство против иудеев и разжигание ненависти к ним редко оставались безуспешными. Пришлось иудеям искать спасения в бегстве. Беженцы с полуострова Сефард массами переправлялись на разного рода плавсредствах через пролив в Северную Африку (уже захваченную маврами-мусульманами, или, как тогда говорили, магометанами). Или же направляли свои стопы на север, через Пиренеи, в Септиманию, где по-прежнему пользовались целым рядом привилегий.

Относительно многочисленные иудейские общины сохранились только в крупных городах вестготской Испании. Там, где они проживали компактно, в самоуправляющихся и имевших даже собственную, раввинскую, юрисдикцию, отгороженных от христианских кварталов внутренними стенами т. н. «иудериях». Наступившая вслед за смертью царя Вамбы очередная смута и общее недовольство царем Эрвигом (да и первосвятителем Испании — архиепископом Юлианом), позволили испанским городам добиться большей самостоятельности, а испанским иудеям — несколько большей безопасности. Никто, однако же, не мог предугадать, в какую сторону пойдет развитие страны после загадочной кончины Вамбы. После того, как Вамба, опоенный «зельем», впал в глубокий обморок, он неожиданно был показан народу в священническом облачении и даже с выбритой на голове тонзурой. Что должно было свидетельствовать о принятом им, якобы, решении уйти от мира. И, соответственно, перестать быть вестготским царем. Темна вода во облацех…

Покуда вся вестготская Испания думала и гадала, что бы это значило, мигрировавшие в северную Африку прыткие иудеи-сфарды (сефардим, сфардим), конечно, не дремали. Заключив союз с опьяненными нескончаемой чередой своих побед арабами-муслимами (или, как говорили христиане, «агарянами»), взиравшими нетерпеливо, натянув поводья скакунов, через пролив на вожделенную Испанию, они стали готовиться к вторжению на Иберийский полуостров.

Эта угроза не укрылась от внимания царя вестготов Эгики, родича Вамбы и зятя Эрвига. В 694 г. он объявил в Толете, что недавно узнал из надежных источников о начале испанскими иудеями переговоров с иноземными иудеями из заморских стран с целью заговора против христианского рода. Встревоженные этим известием, созванные царем на синод епископы приняли постановление о полном порабощении остававшихся еще в Испании иудеев. Они были объявлены рабами государства, которое могло по собственному разумению передавать их в собственность своим подданным. Детей у этих государственных рабов предполагалось отбирать по достижении ими шестилетнего возраста и давать им христианское воспитание.

Повсеместное проведение в жизнь столь радикальных мер имело, в общем, мало шансов на успех даже в более — скажем так — современных обществах. Поэтому большинство историков сомневается в том, что этот закон не остался только на бумаге (или, если быть точнее — на пергамене). Витица, соправитель и преемник Эгики, вроде бы, отменил его (целиком или частично). Но не подлежит сомнению другое. У иудеев, возглавляемых очень умными и прозорливыми вождями, вряд ли теперь оставались сомнения в том, какая именно судьба им уготована в христианской вестготской Испании. С другой стороны, им было ясно, на сколь слабых опорах держалась власть вестготских царей над Испанией. В которой постоянно появлялись все новые претенденты на престол и, в конце концов, даже епископы взяли себе манеру выжидать с кинжалом наготове в засаде за дверями царского дворца. Долго так продолжаться больше не могло. Лучшим выходом, чем постоянные и связанные с немалыми расходами сил, времени и средств попытки полюбовно договариваться с царями, сменявшими друг друга с калейдоскопической быстротой, представлялось свержение всего института вестготской царской власти раз и навсегда. Даже если это означало войну, неизбежно связанную с риском. И риском немалым.

Как писал известный французский арабист Эварист Леви-Провансаль в своей «Истории мусульманской Испании», «все как один арабские хронисты делают более или менее детальные намеки на помощь, оказанную магометанам иудеями до и во время завоевательных войн. Кажется, иудеям во многих случаях поручали надзор над завоеванными городами, чтобы рвавшимся все дальше арабским армиям не приходилось оставлять там крупные гарнизоны. Ибо почти все иудеи были горожанами. И во всех более-менее значительных испанских городах имелись иудейские общины. Мало того, все население многих городов — например, древней Гранады, Лусены и других — , кажется, состояло исключительно из иудеев». И это — после массового изгнания иудеев из Испании вестготскими царями в северную Африку и Нарбону? Темна вода во облацех…

Наряду с этой опирающейся на исторические факты версией предыстории падения испанской державы вестготов, дополнительно подтверждающейся ролью иудеев после покорения Испании арабами, существует и другая, легендарная и романтическая версия. Ибо поэтической натуре арабов (в первую очередь), видимо, претило столь сухое и рациональное объяснение совершившегося. В сложившейся вокруг завоевания Испании маврами-мусульманами легенде играет большую роль некий таинственный граф Юлиан (Хулиан). Отважный и опытный воин, удерживавший, в качестве вестготского наместника последний христианский плацдарм в Северной Африке (на месте нынешних Сеуты или Танжера, из легенды точная локализация его не совсем ясна). Долго успешно отстаивавший это «предмостное укрепление» от арабов. Однако осознавший со временем безвыходность своего положения. И заключивший с маврами своего рода «джентльменское соглашение», обеспечив себе и своим людям выживание и освободив воинов ислама от необходимости совершать дальнейшие кровопролитные штурмовые атаки на христианскую твердыню. Так сказать, вооруженное перемирие на неопределенный срок. Юлиан отправил свою дочь-красавицу Флоринду (или Каву) к царскому двору в Толет. Чтобы благородная девица научилась там изящным манером и получила образование, соответствующее ее высокому происхождению. Наслаждаясь в полной мере ароматом царской резиденции. С учетом того, что нам известно о нравах при царском дворе в вестготской державе, шансов сохранить свою добродетель незапятнанной у юных придворных дам было не слишком много. Если они, конечно, не спасались от соблазна за стенами женского монастыря. Что, однако, лишало их надежд удачно выйти замуж. К тому же на прекрасную Флоринду-Каву «положил глаз» сам царь вестготов Родерих (Родрик, в позднейших испанских романсах — Родриго). Которому посчастливилось как-то подглядеть за ней (как некогда израильскому царю Давиду — за прекрасной Вирсавией) из окна своего толетского дворца во время купания. Что не исключено, если германские девушки продолжали купаться совершенно голыми, как во времена Публия Корнелия Тацита. Как бы то ни было, Юлиан узнал о том, что Родерих соблазнил его дочь. Поскольку у него, как царского наместника, не было возможности привлечь царя к ответу за содеянное, Юлиан замыслил измену. Сговорился с врагами-иноверцами, выжидавшими за стенами обороняемого им города. И тем самым дал последний толчок к завоеванию Испании, о котором военачальник мавров Муса ибн Нусайр и без того думал денно и нощно.

Современные историки находят в этой легенде рациональное зерно. В начале VIII в. при халифе Валиде I границы всемирного (по замыслу) мусульманского государства — халифата, чьей основной движущей силой были обратившиеся в ислам арабы (лат. сарацины, греч. сарракины) — вплотную приблизились к испанскому царству вестготов. Арабский полководец и вали (правитель) Африки Муса ибн Нусайр, усилив свою армию принявшими ислам берберами, завоевал в 707–709 гг. остатки ещё сохранившей независимость «ромейской» Северной Африки и вышел к берегам «Моря мрака». Только одна христианская крепость продолжала оказывать арабам ожесточенное сопротивление, надолго задержав их дальнейшее продвижение. Это была Гептадельфия (греч. «У семи братьев»), или, по-латыни «Ад септем фратрес», сокращенно «Ад Септем» («У семи»), принадлежавшая Восточной Римской империи. Владевшей, после завоевания вандалоаланского царства преемников Гейзериха нашим старым знакомым стратегом Велизарием при августе Юстиниане I, всем североафриканским побережьем.

Именно в ходе войны Юстиниана с африканскими вандалами произошло первое, на африканском театре военных действий, столкновение «ромейских» войск с вестготами. Вестготский царь Теудис (Тиудис, Теода, Февда, Феодорих или Теодорих III), родом из остготов, правивший Испанией с 531 г., вмешался в «ромейско»-вандальский конфликт на стороне вандалов. Последний царь вандалов Гелимер, вступил с Теудисом в переговоры, он собирался бежать с царской сокровищницей в готскую Испанию, но не сумел (хотя, возможно, успел передать вестготам часть скоровищ, награбленных еще Гензерихом в Ветхом Риме, включая священную утварь из Иерусалимского храма Единого Бога). Покорив вандальскую Африку, Велизарий выбил вестготский гарнизон из Гептадельфии — единственного владения вестготов на африканском берегу близ Геркулесовых столпов — и занял город, присоединив его к «Ромейской василии».

Возможно, Теодорих III таким образом пытался поддержать не только Гелимера, но и единоплеменных ему италийских остготов в их разразившейся в 534 г. войне с «ромеями». Пока стратеги августа Юстиниана покоряли остготскую Италию, вестготские войска совершили вторжение в уже фактически принадлежавшую «Римской империи» Юстиниана Африку и захватили крепость Септем, но вскоре вновь утратили ее и, побежденные «ромеями», были вынуждены эвакуироваться назад в Испанию через Гадитанский пролив.

В своем эдикте об учреждении новой имперской африканской префектуры претория благочестивый василевс Юстиниан предписал разместить в крепости Септем гарнизон во главе с надежным комендантом, которому было поручено неусыпно наблюдать за Гадитанским проливом и незамедлительно сообщать во Второй Рим обо всем, прооисходящем в «варварских» царствах вестготов и франков. В целях обеспечения ускоренной доставки сообщений в порту Гептадельфии, сильно укрепленной «ромеями», захватившими также принадлежавшие ранее вандалам Балеарские острова, стояли на якоре в постоянной готовности высокоскоростные боевые галеры-дромоны (греч. «бегуны»). Цезарь Юстиниан явно присматривался к занятым «варварами» западноевропейским провинциям Римской державы.

С тех пор крепость Ад Септем оставалась оплотом «мировой» империи «ромеев» в Африке вплоть до нашествия арабских мусульман.

Но «император романорум», он же — «василевс ромеон», пребывал в Константинополе-Царьграде на Босфоре, т. е. слишком далеко, чтоб оказать своей последней африканской твердыне действенную помощь. И поэтому начальник крепости комит Юлиан («ромей», а не вестгот) вступил в союзные отношения с вестготами, отослав свою дочь к толетскому двору (видимо, в качестве заложницы — для упрочения союза). Но «ромейская» красавица имела несчастье понравиться Родериху, который, хотя и не отличался особым сладострастием (во всяком случае, на общем фоне), все-таки ее обесчестил. Пылая гневом, Юлиан сдал мусульманам вверенную его защите крепость (переименованную маврами в Себту — от ее «ромейского» названия Ад септем). Предварительно заключив выгодный для себя договор с врагами христианства. После этого исторический Юлиан (хоть и не изменивший царю вестготов, чьим подданным он — в отличие от Юлиана легендарного — не был, но, в любом случае, предавший своих единоверцев вестготов — таких же православных, как и сам комит, и все его «ромеи»; вынесенный коменданту Гептадельфии историей суровый приговор смягчает разве что предположение, что он в действительности выполнял пришедший из Константинополя приказ использовать «неверных агарян» для ликвидации царства испанских готов «к вящей славе Бога и вечного Рима»!) стал убеждать Мусу ибн Нусайра завоевать Испанию, обещая ему всячески содействовать.

В конце лета 709 и в июле 710 г. арабы, с согласия халифа Валида I, совершили несколько успешных разведывательных рейдов. Полководец Мусы, Абу Зура Тариф, с отрядом из трехсот (!) пеших и ста (!) конных воинов, переправился через «Геракловы столпы» на четырех кораблях, предоставленных комитом Юлианом, вволю пограбил и вернулся назад в Африку с богатой добычей. Вдохновленные успехами, достигнутыми в ходе этой беспрепятственной разведки боем, мавры и иудеи стали всерьез готовиться к крупномасштабному вторжению. Все необходимые сведения враги вестготов получили как от иудейских беженцев, так и от ренегата Юлиана. А поступавшие из Толета последние новости свидетельствовали о том, что вестготское царство переживает очередной тяжелый внутриполитический кризис. К тому же на севере Иберийского полуострова против власти вестготов восстали вечно непокорные, склонные к бунту васконы-баски, или же гасконцы — предки драчливого шевалье д'Артаньяна, пламенной Долорес Ибаррури и жестоковыйных террористов из ЭТА!

При получении достоверных известий о том, что царь вестготов Родерих с отборными войсками прочно увяз в далекой стране басков, осаждая Пампелуну, современную Памплону, арабское войско во главе с опытным полководцем Тариком ибн Зиядом в апреле 711 г. переправилось через пролив, высадилось в будущем Гибралтарском заливе (бухте Альхесирас) и закрепилось на легко захваченном плацдарме. Вскоре последовала высадка второй волны сил вторжения, состоявшей из берберов и иудейских воинов во главе с Кауланом аль Яхуди. После соединения обеих армий мавры двинулись на Кордубу. Собственно арабов в семитысячной армии вторжения Тарика ибн Зияда было крайне мало — всего триста (!) человек. Подступив к Кордубе, нынешней Кордове, мавры узнали, что своевременно извещенный о вторжении царь Родерих спешно возвратился, с горстью самых доверенных людей, из баскского похода, чтобы возглавить оборону города. Осторожный Тарик поостерегся сразу же брать Кордубу приступом. И предпочел дождаться подкреплений, которых запросил у Мусы. Вскоре из Альхесираса и впрямь подошли подкрепления. Пять тысяч мусульманских воинов, направленных в Испанию Мусой, воспользовавшись судами, спешно построенными сразу же после отплытия Тарика. И тринадцать тысяч (!) воинов комита Юлиана (надо думать — православных христиан-«ромеев», как и сам комит). Вот тебе и «мусульманское завоевание»! Христиане против христиан! Мало того — кафолики против кафоликов! Зато перед мысленным взором римских геополитиков наконец-то обрело реальные черты давно уже всемерно приближаемое ими «окончательное решение готского вопроса»…

Из вышеизложенного можно заключить, что теперь, после создания плацдарма, к испанскому берегу постоянно приставали арабские транспортные корабли, высаживавшие все новые отряды иудеев и берберов. Хотя, по другим данным, воины ислама переправились через пролив на одних и тех же четырех кораблях, предоставленных им «ромеем» Юлианом, потому что у мусульман не было других. По мере того, как корабли перевозили людей и коней, Тарик собирал их у скалистой прибрежной горы, которая поныне носит его имя — Гибралтар (от арабского Джебель аль-Тарик — «гора Тарика»). Расположенный у подножия горы древний город Картея был вскоре захвачен мусульманами. Чьи силы постоянно пребывали. Родериху же было гораздо сложнее отзывать свои войска с далекого баскского «фронта». И потому мавры, видимо, значительно превосходили по численности вестготскую рать, с которой сошлись 19 июля 711 г. среди лагун у речки Гвадалете, чтобы в решающем сражении решить, кому владеть Испанией.

Как ни странно, о ходе и подробностях этого сражения — вне всякого сомнения, одного из важнейших в мировой (и уж, во всяком случае, в европейской истории) — нам по сей день известно очень (так и хочется сказать — до обидного) мало. В этом повинны как цветистая фантазия арабских летописцев, так и очередная внутренняя смута, раздиравшая вестготскую державу. На арабской стороне в сражении при Гвадалете (или, как его еще называют — битве при Хересе де ла Фронтера) приняло участие, по разным подсчетам, от десяти до двадцати тысяч человек. А на вестготской стороне — от восьми до десяти тысяч. Причем не все они, судя по всему, дрались за царя Родериха в полную силу. Часть правого крыла вестготского войска, которым командовали представители знатного рода, оппозиционно настроенного по отношению к царю, и вовсе перешла на сторону арабов. Сражение, продолжавшееся, якобы, пять, шесть, семь или даже восемь дней, было к 25 (или 26) июля окончательно проиграно вестготами. Родерих пал либо в самом сражении, либо в ходе одной из стычек, которыми сопровождалось преследование разбитых готов победоносными муслимами в последующие дни. По некоторым сведениям, царь готов утонул при переправе через реку Гвадалете… Увы — готские кони, дротики и копья, все плоды военных упражнений, которыми вестготы так усердно занимались под властью столь многих царей, не принесли им победы. Ибо были давно утрачены внутренняя спайка и политическая сплоченность вестготской державы. Под тучами стрел арабов и берберов центр (или, как говорили наши древнерусские предки — чело) вестготской рати обратился в бегство. А ее фланги, или крылья (а, говоря подревнерусски — полки правой и левой руки) оставались безучастными к разгрому центра, поскольку предводители их (Оппа и Сисиберт — сыновья царя Витицы, отстраненного от власти Родерихом), возможно, вовсе не желали победы своему царю. И потому то ли тоже побежали, то ли перешли на сторону Тарика. Проигранная готами в 711 г. битва при Гвадалете открыла воинам ислама путь в христианскую Европу (по зловещей иронии судьбы — при активной помощи кафоликов «ромеев»). Памятуя о всемирно-историческом значении этого события, бельгийский историк Анри Пиренн датировал конец Античности и наступление Средневековья именно 711 г.

Если верить арабским хронистам, о бесталанном Родерихе после этого сражения не было больше никаких известий. Он не был найден ни живым, ни мертвым. Магометане отыскали лишь его завязшего в трясине белого коня с осыпанным рубинами и изумрудами седлом из золотой парчи. Христианские испанские хронисты также считали царя Родериха без вести пропавшим после Гвадалетской битвы. Об этом, как о несомненном факте, писал в 883 г. анонимный автор т. н. «Пророческой хроники». Однако, по более поздним испанским преданиям, верные слуги павшего в битве царя, разыскав среди убитых тело Рдериха, отвезли его в Визиеу (северная Португалия), где и схоронили. В Визиеу был найден скромный надгробный камень с начертанной на нем краткой эпитафией: «Здесь покоится Родерих, царь готов». Последний вестготский царь Испании правил семь с половиной лет.

«Наше все» А.С. Пушкин, похоже, был не склонен верить версии о гибели злосчастного вестготского царя в сраженьи с маврами. Об этом свидетельствует начало незаконченной им поэмы «Родрик» (в которой он, руководствуясь данными легенды, изображает ренегата Юлиана не «ромеем», а вестготом — «готфом»):

На Испанию родную Призвал мавра Юлиан. Граф за личную обиду Мстить решился королю. Дочь его Родрик похитил, Обесчестил древний род; Вот за что отчизну предал Раздраженный Юлиан. Мавры хлынули потоком На испанские брега. Царство готфов миновалось, И с престола пал Родрик. Готфы пали не бесславно: Храбро билися они, Долго мавры сомневались, Одолеет кто кого. Восемь дней сраженье длилось; Спор решен был наконец. Был на поле битвы пойман Конь любимый короля. Шлем и меч его тяжелый Были найдены в пыли. Короля почли убитым, И никто не пожалел. Но Родрик в живых остался, Бился он все восемь дней — Он сперва хотел победы, Там уж смерти лишь алкал. И кругом свистали стрелы, Не касаяся его, Мимо дротики летали, Шлема меч не рассекал. Напоследок, утомившись, Соскочил с коня Родрик, Меч с запекшеюся кровью От ладони отклеил, Бросил об земь шлем пернатый И блестящую броню. И, спасенный мраком ночи, С поля битвы он ушел.

II

От полей кровавой битвы Удаляется Родрик; Короля опередила Весть о гибели его. Стариков и бедных женщин На распутьях видит он; Все толпой бегут от мавров К укрепленным городам. Все, рыдая, молят Бога О спасенье христиан, Все Родрика проклинают; И проклятья слышит он. И с поникшею главою Мимо их пройти спешит, И не смеет даже молвить: Помолитесь за него. Наконец на берег моря В третий день приходит он, Видит темную пещеру На пустынном берегу. В той пещере он находит Крест и заступ — а в углу Труп отшельника и яму, Им изрытую давно. Тленье трупу не коснулось, Он лежит, окостенев, Ожидая погребенья И молитвы христиан. И с мольбою об усопшем Схоронил его король, И в пещере поселился Над могилою его. Он питаться стал плодами И водою ключевой; И себе могилу вырыл, Как предшественник его. Короля в уединенье Стал лукавый искушать, И виденьями ночными Краткий сон его мутить. Он проснется с содроганьем, Полон страха и стыда; Упоение соблазна Сокрушает дух его. Хочет он молиться Богу И не может. Бес ему Шепчет в уши звуки битвы Или страстные слова. Он в унынии проводит Дни и ночи, недвижим, Устремив глаза на море, Поминая старину.

III

Но отшельник, чьи останки Он усердно схоронил, За него перед Всевышним Заступился в небесах. В сновиденье благодатном Он явился королю, Белой ризою одеян И сияньем окружен. И король, объятый страхом, Ниц повергся перед ним, И вещал ему угодник: «Встань — и миру вновь явись. Ты венец утратил царский, Но Господь руке твоей Даст победу над врагами, А душе твоей покой». Пробудясь, Господню волю Сердцем он уразумел, И, с пустынею расставшись, В путь отправился король.

Следует заметить, что не все источники объясняют поражение Родериха изменой сторонников свергнутого им царя Витицы в рядах вестготского войска. В т. н «Мосарабской хронике» (754 г.), указывается, что в битве с маврами пали и вестготские «соперники» Родериха. Что вряд ли произошло бы с ними в случае перехода на сторону арабов. Тем не менее, противники Родериха, пусть косвенным образом, способствовали его поражению. Ибо их враждебное отношение к царю не могло не ослабить военную мощь и боевой дух вестготского «народа-войска».

По одной из версий, решающая битва мавров с вестготами в действительности произошла не на Гвадалете, а гораздо южнее, ближе к месту высадки арабов, у самого Гибралтара, на реке Гвадарранке (арабск. Wad al-Rinq, «река Родериха»).

После гибели Родериха организованное сопротивление вестготов маврам было сломлено. Готы отступили к Эмерите, где создали последний, отчаянный очаг вооруженного сопротивления. После победы Тарику ибн Зияду надлежало возвратиться в Африку к Мусе. Но победителя снедали два желания:

1) распространить власть ислама на страну неверных и

2) завладеть легендарными сокровищами царя Соломона, по-арабски — Сулеймана (то ли полученными Теодорихом III Вестготским из вандальской Африки от последнего царя вандалов Гелимера, то ли захваченными в Ветхом Риме при Аларихе вестготами и привезенными ими на Иберийский полуостров, то ли доставленными в Испанию иудейскими беженцами еще раньше, после разрушения Первого Иерусалимского храма халдеями вавилонского царя Навуходоносора II), якобы хранящимися в Толете или в его окрестностях.

Если верить арабской хронике аль-Казраджи, Тарик ибн Зияд овладел в захваченном Толете двадцатью пятью золотыми готскими коронами, инкрустированными драгоценными каменьями (каждый готский царь возлагал на себя при венчании на царство свою, особую, корону, на которой было начертано его имя, с указанием, что он жертвует этот венец Богу).

К 714 г. мавры-победители взяли под свой контроль большую часть Пиренейского полуострова.

Конец — это только начало?

Андалузия, или Андалусия, которую владевшие ею когда-то вандалы называли Вандалузией, была переименована маврами в Аль Андалус. Православных епископов Леандра, Исидора и Юлиана, способствовавших, в своем качестве последних писателей Античности, неожиданному расцвету духовной жизни в вестготской державе, сменили «агарянские» поэты. Неустанно сочинявшие победные песни, сладкозвучные касыды и газели, оглашавшие древние города Гранаду, Кордубу, Виллу Гайену (возникшую на месте бывшего поместья римского императора Гая Калигулы) и др. восторженными восхвалениями новой веры, новой страны, новой жизни магометан на древней римской и готской земле Иберийского полуострова.

Расцвет мавританской культуры в Испании оставил свои зримые следы, известные доныне нам и всему миру. Роскошные бани, Львиный дворик в гранадской Альгамбре, дворцы, патио, уникальное переплетение различных, но так гармонично слитых воедино элементов иберийско-арабской жизни. Именно благодаря всему этому нам так трудно оплакивать падение вестготского царства в Испании. Которое, согласно многим историкам, погибло под бременем своих собственных противоречий и даже успело (к примеру, по мнению Дитриха Клауде) отказаться от вестготского языка (чему, конечно же, способствовало обращение готов при Реккареде в кафолическую веру и их отказ от арианской библии Вульфилы, написанной на готском языке), к моменту, когда арабы нанесли ему последний, смертельный удар, лишь прервавший давно начавшуюся агонию. Лишь поставивший кровавую точку под давно уже внутренне исчерпавшим себя владычеством вестготов. Но Испания отличается от других стран Европы. Она — страна романсов и сказаний. «Прославляя свои воинские подвиги, испанцы делали это в христианском духе; но форму этих славословий они заимствовали у мавров. Поскольку истина познавалась явно не посредством пера и чернил, но посредством оружия и кровопролития, она увековечивалась не в томах библиотек, а в воинственной народной поэзии. Наши романсы — сумма нашего богословия и нашей философии», утверждал испанский писатель и дипломат Анхель Ганивет и Гарсия (покончивший с собой в 1898 г. в Риге, на территории Российской империи).

«Песнь о моем Сиде» — древнейший испанский героический эпос, уходящий своими корнями в эпоху последних вестготов — содержит больше арабских, чем германских, элементов. Хотя к моменту его создания готские героические песни далеко еще не отзвучали. А прозаические пересказы исторических средневековых романсеро Хинесом Пересом де Ита — одним из основоположников жанра исторического романа в Европе — и «Рукопись, найденная в Сарагоссе» графа Яна Потоцкого кажутся нам, людям XXI г., гораздо ближе, чем глубокомысленные полемические произведения Исидора Севильского со всеми их тонкостями и ухищрениями. И все таки было бы несправедливо и неверно напрочь забывать вестготскую Испанию, рассматривать вестготов лишь как преходящий, эфемерный эпизод в долгой истории Испании. И делать вид, будто вестготы — лишь одна из многочисленных приправ к и без того уже излишне пряной и острой «олье подриде» Иберийского полуострова. Ну, разве что чуть-чуть тяжеловеснее цыган; чуть-чуть грубее иудеев; чуть-чуть попроще мусульманских авторов любовно-поэтических шедевров Абу Мухаммада Али ибн Ахмада аль-Андалуси, или, сокращенно, ибн Хазма — творца «Ожерелья голубки»; чуть менее душеполезнее премудростей рабби Моше бен Маймона из Кордовы, Рамбама, «орла синагоги», известного в Европе как Маймонид. Хотя, вследствие латинского языка и христианского содержания испанской литературы вестготского периода в ней крайне сложно выделить собственно вестготский субстрат, в ней чувствуется одно. Неустанное стремление к самоутверждению, характерное для времени и для субъектов Великого переселения народов, все-таки еще не умерло. И не погибло вместе с царем Родерихом и его дружинниками на поле сражения при Гвадалете.

Битва завершилась для вестготов полной катастрофой. Вне зависимости от того, где именно она произошла. На Гвадалете, к югу от Аркоса, на Гвадарранке близ Геракловых столпов, или в устье реки Саладо близ Хереса де ла Фронтера. Длилась ли она восемь, семь, пять дней или всего лишь день. Как бы то ни было, она стала не только поражением, но и последним, в высшей степени впечатляющим, внушительным самоутверждением и — в то же время — зримым проявлением готской сущности, которой даже победоносные арабы сочли необходимым засвидетельствовать свое искреннее уважение. Сыновья Родериха получили от новых мусульманских хозяев Испании богатые земельные пожалования. И возможность беспрепятственно жить — пусть не по-царски, но вполне по-княжески. В отличие от православных «ромеев» августа Юстиниана I в Италии, мавры-мусульмане не вели в Испании против готов войну на уничтожение. Христианские жители городов, покоренных маврами, не были обращены в рабов. Страна не была разграблена подчистую. И даже, вроде бы, не подверглась большей эксплуатации, чем при вестготах. И, хотя граница расширившегося Халифата с сохранившимися на севере Испании христианскими государствами (на последних клочках вестготской земли еще какое-то время и кое-как держались объявившие себя царями Агила II и Ардо — последний, по мнению Дитриха Клауде, правил в Септимании, за Пиренеями) оставалась чем-то вроде военного кордона, союзы между ними на протяжении последующих столетий нередко заключались вне зависимости от религиозной принадлежности высоких договаривающихся сторон.

Но самое главное заключалось в другом. Часть Пиренейского полуострова так и не покорилась его новым хозяевам. Переселившиеся туда готы, принятые остатками свевов (живших там издавна и не добитых вестготами) в союзе с автохтонным кельтиберским населением, сплотились в новую общность, исполненную веры в царей своих мелких государственных образований и в выполнимость возложенной на них самим Провидением высокой миссии освободить когданибудь Испанию от мавров.

В то время как арабы и берберы преодолевали Пиренеи, завоевывали остатки готских владений в Септимании, совершали все более глубокие и опустошительные рейды в земли франков, пока не были разбиты франкским майордомом Карлом Мартеллом под Трикассием (сегодняшним Труа) и Пиктавией (современным Пуатье), христиане северной и северо-западной Испании упорно отстаивали — как бы в тени упомянутых выше масштабных военных событий — свои крохотные владения. Их сердцем была Галисия, древняя Галиция — страна паломников со всей Европы, стремящихся сотворить достойный плод покаяния за совершенные грехи там, где упокоены мощи святого апостола Иакова, ставшего небесным заступников Испании — в Сантьяго де Компостела.

Но для того, чтобы паломники могли идти на поклонение ко гробу святого апостола Божьего, в ставшую уже на три четверти мавританской Испании, готам было необходимо во что бы то ни стало удержать в своих руках узкую полоску земли на севере страны. Сражаться за Испанию так, как они сражались за Италию у подножия Везувия при Тейе. И точно так же, как никто не знал, откуда, из какого ниоткуда, взялся Тейя, теперь никто не знал, откуда, из какого ниоткуда, взялся воитель Пелагий. Возглавивший последних вестготов, как Тейя, когда-то — последних остготов.

Традиционно принято считать, что Пелагий (или, по-испански — Пелайо) был одним из уцелевших в битве при Гвадалете знатных готских воинов (по некоторым сведениям — «князем»). Он ухитрился провести остатки своей доблестной дружины через всю Испанию в ее северную оконечность и основать там независимое графство (комитат). Не ранее 721, но и не позднее 725 г. т. е. лет через двенадцать после поражения и гибели вестготского царя Родриго-Родериха, «старец» (если верить роману Мигеля Сервантеса де Сааведра «Дон Кихот») Пелагий дал арабам бой, расцениваемый испанцами как начало их семисотлетней Реконкисты. Первый бой новой эпохи, новой эры. В которую арабы вынуждены были перейти от наступления к обороне. А христианская Испания принялась шаг за шагом отвоевывать захваченный у нее маврами полуостров.

Место этого боя хорошо известно. Он произошел к востоку от Овьедо, в долине реки Рио Селья, близ пещерного монастыря Ковадонга. Испанский автор Эмилиано де ла Уэрга, большой знаток истории этой священной для испанских христиан долины и побед, одержанных Пелагием над сарацинами (другое название арабов-мусульман), писал о первой победе Пелайо при Ковадонге (или, по-астурийски, Куадонге):

«Когда всякое сопротивление маврам на равнинах Кастилии утратило смысл, князю Пелайо пришли на ум горы и скальные стены Астурии, оказавшиеся неприступными даже для римлян. С остатками войска, разбитого при Гвадалете, он обратил свои стопы на север и начал набирать себе дружину среди мужей Астурии. К нему присоединилось немало туземцев. Это были храбрые воины, хорошо знавшие свою область непроходимых лесов и труднопреодолимых гор < … > Но и во всем остальном Пелайо проявил большую осмотрительность; он даже поддерживал определенные отношения с губернатором победоносных арабов в Хихоне, и с Кордовой, где, говорят, провел некоторое время в заключении как заложник. Невзирая на то, что его тщательно охраняли, ему удалось бежать и добраться до гор Астурии, где его уже ожидали верные соратники; теперь ему было необходимо ударить на врага, поскольку арабы, после бегства пленника, уже не сомневались в его намерениях. Он повелел трубить в военную трубу и укреплять лагерь. Оружие, изготовленное по его приказу, состояло из луков со стрелами, кинжалов и небольших копий, служивших туземцам для защиты от хищных зверей (возможно, охотничьих рогатин? — В.А.), пращей и камней. Нетрудно разгадать план, которому он следовал. Иберы на протяжении двух столетий сопротивлялись громадному военному превосходству римлян, применяя против них тот способ ведения войны, который мы сегодня называем герильей (малой, или партизанской войной — В,А.). На стороне христиан были горы, в которых можно было укрываться, как в естественных укреплениях, созданных самой природой; непроходимые леса, в которых превосходно ориентировались туземцы; а также небесное могущество Святой Девы, Вирхен де ла Куэва («Пещерной Девы»). Арабы, для которых было крайне важно уничтожить этот очаг сопротивления, пытались добиться победы в полевом сражении. Однако выбор поля битвы оставался за христианами. Последние выжидали в засаде, но, когда выдавался благоприятный случай, вступали в бой, хотя враги значительно превосходили их вооружением и численностью. На руку христианам играла внезапность совершаемых ими из засады нападений. Постепенно мощь и численность войск мусульман ослабевала. Находившийся в своей ставке, расположенной в Санта Куэва («Священной Пещере»), предводитель христиан дон (от лат. «доминус», т. е. «господин» — В.А.) Пелайо разрабатывал стратегию, отдавал распоряжения об устройстве засад, постоянно менял места расположения своих войск и распределял провиант, нередко состоявший лишь из меда диких пчел и из дичи, водившейся в лесах. Христиане удерживали горные высоты, обрушиваясь с них на мелкие вражеские отряды, уничтожая их и срывая таким образом все планы мусульман. При таком способе ведения войны сарацинское войско день ото дня несло все большие потери. Год от года (с 718 по 722 г.) падала его численность, мораль и боевой дух. Христиане же, напротив, с каждой одержанной, пусть даже незначительной, победой, становились немного сильнее; а по мере возрастания их оптимизма, возрастало и число воинов, шедших в бой с врагом под знаменем Креста».

Весьма интересным представляется и сообщение о Пелагии, содержащееся в «Хронике короля Альфонса III»:

«Пелайо со своими людьми пребывал в недрах горы Аусева, когда появилось войско (мавров — В.А.), разбившее свои бесчисленные шатры перед входом в пещеру. Епископ (!) Оппа (или Оппас — В.А.) взошел на возвышенность напротив Святой Пещеры и вопросил: «Пелайо, где ты?» Тот отвечал ему из трещины в скале: «Я здесь». Епископ продолжал: «Думаю, от тебя не укрылось, что все войско готов не смогло устоять перед сарацинами. Как же ты думаешь оказать им сопротивление, сидя в этой горе? Внемли моему совету и покорись; перейдя на сторону мавров, ты получишь много всякого добра». Пелайо возразил: «Разве ты не читал в Священном Писании, что Церковь Господа подобна горчичному зерну, из коего, как оно ни мало, по милости Божией произрастает нечто большее, чем из всех остальных семян?» Епископ отвечал: «Воистину, так сказано в Писании». Пелайо же ему: «Наше упование — Христос; из этой малой горы придет спасение для Испании и для готского народа. Милость Христова освободит нас от этих неверных, которые я презираю». Тогда епископ обратился к войску мавров со словами: «Готовьтесь к бою, вы ведь слышали, что он мне ответил»».

Военачальник мавров Алькаман подал знак начать сражение. Неверные пустили в ход пращи и катапульты. Сверкнули обнаженные мечи, запели стрелы, засвистели дротики. Однако по милости Божией, камни из пращей и катапульт, залетавшие внутрь пещеры и долетавшие до скрытого в ней алтаря Пречистой Девы, отлетали обратно, поражая насмерть выпустивших эти камни сарацин. Готы сделали вылазку из «Священной Пещеры» и обратили мавров в бегство. Епископ Оппа был взят ими в плен, Алькаман убит, а с ним — сто пятьдесят тысяч (!) мусульманских воинов. Уцелевшие же шестьдесят три тысячи (!) мавров, бежавшие в поисках спасения в селение Амосу, были погребены под гигантским оползнем, обрушившись вместе с массой земли и камней в реку Дева. По сей день река, выходящая из берегов при паводке, выносит на поверхность человеческие кости и оружие. Мунуза (еще один арабский предводитель — В.А.) бежал из Хихона, но был настигнут в Вилья де Олальес и убит собственными дружинниками».

Надо думать, что мавританские камни и дротики, пущенные снизу вверх и падавшие на пол пещеры, не причиняя вреда укрывавшимся в ней христианам, летели обратно вниз, убивая мавров, только под пером хронистов. Что указанная ими численность арабских воинов была сильно преувеличена. И что на пытавшихся спастись бегством арабов обрушился не оползень, а отряд преследовавших отступающих неверных разъяренных готов, свевов и кантабров. Многочисленные фантастические подробности и преувеличения, которыми пестрят христианские хроники, объясняются упоением первой победы после стольких унизительных, позорных поражений. В арабской же хронике Наф аль тиб де аль-Маккари, цитируемой испанским автором Клаудио Санчесом Альборносом в его труде «Мусульманская Испания», об этой битве сказано следующее:

«Как сообщают некоторые историки, первым объединил христиан, бежавших в Галисию, после арабского завоевания Испании, некий неверный по имени Пелайо, родом из Астурии, взятый арабами в заложники, чтобы защититься от населения этой страны. Он бежал из Кордовы во времена Аль-Хурр бен Абд аль-Рахмана а-Закафи, второго арабского эмира Испании, на шестой год после завоевания, происшедшего в 98 году Хиджры (716–717). Он сеял смуту среди христиан, пока они не прогнали наместника аль-Хурра и не стали хозяевами страны (Астурии — В.А.), каковыми они и остались. Число их царей до смерти Абд аль-Рахмана III составило двадцать два.

Иса бен Ахман аль-Рази говорил, что во времена Анхазы бен Сухама аль-Квальби в стране Галисия восстал некий дикий упрямец по имени Пелайо. С тех пор христиане в Аль Андалусе начали защищать те области, которыми они еще владели, хотя и не надеялись больше на то, что им это удастся. Мусульмане воевали с многобожниками (каковыми магометане считали христиан, верящих в Триипостасного Бога — В.А.), прогнали их и завладели их страной вплоть до Ариулы в земле франков, захватили Памплону в Галисии, и на долю царя по имени Пелайо не осталось ничего кроме гор, куда он убежал с тремя сотнями человек. Непрестанно подвергающиеся нападениям, его воины умирали от голода, и у него осталось не более тридцати мужчин и десяти женщин. И им было нечего есть, кроме меда, который они отбирали у пчел, гнездившихся в расселинах скал. Это надоело мусульманам, и они, наконец, с презрением сказали: Тридцать диких ослов — что за вред они могут нам причинить? В 133 году (Хиджры — В.А.) Пелайо умер, и царем стал его сын Фафила. Правление Пелайо длилось девятнадцать лет, правление же его сына — два года. После этих двоих правил Альфонсо, сын Педро и дед Бени Альфонсо, которым удалось сохранить свою власть по сей день и отвоевать то, что было отнято у них мусульманами».

Христианские и арабские хроники настолько противоречат друг другу, что именно из факта их противоречивости можно сделать следующий важный вывод. Вне всякого сомнения, пара сотен лишенных всякой реальной силы и надежды на успех, упорно сопротивлявшихся в очевидно безвыходной ситуации, туземцев во главе с «безбашенным» вестготом, действительно могли казаться маврам дикими, упрямыми ослами. Тем более что во всей покоренной мусульманами Испании коренных жителей никто — пока! — особенно не притеснял. О чем свидетельствует хотя бы факт присутствия в арабском войске христианского епископа, выступающего в качестве парламентера и пытающегося убедить дона Пелайо в бессмысленности дальнейшего сопротивления — мол, плетью обуха не перешибешь… И даже призывающего мусульман готовиться к бою со своими единоверцами — готовыми победить или умереть за Пресвятую Богородицу — Вирхен де ла Куэва — православными христианами, не желающими покориться, «преклонить колена пред Ваалом»! С другой стороны, совершенно очевидно и нечто другое. Даже обладающее подавляемым численным превосходством, возглавляемое опытными военачальниками, хорошо вооруженное (вплоть до метательных машин) арабское войско оказалось бессильным и неспособным одолеть небольшой отряд испанских «герильясов», искусно использующих особенности труднодоступной и труднопроходимой горной местности. Возможно, дона Пелайо вдохновлял пример из прошлого — стойкое сопротивление кельтиберов римлянам, о котором он мог знать из сказаний и книг (если, конечно, был обучен грамоте). Подобно тому, как мы знаем из книг о том, как о горные теснины Испании, обороняемые ее несгибаемыми в своем мужестве сынами (да и дочерьми), сломала себе зубы мнившая себя непобедимой армия императора французов (а фактически — императора Запада) Наполеона I. Да и франкскому паладину «римского» императора Запада Карла Великого — графу Роланду — с его верным другом Оливьером и воинственным архиепископом Турпином довольно солоно пришлось в Испании — не зря с тех пор и по сей день

Плачут сладкозвучные виолы, Вспоминая сечу под Ронсевалем… («Песнь о Роланде»).

Таким образом, Ковадонга, Священная Пещера, наряду с доблестной Нуманцией и Ронсевальским ущельем, принадлежит к числу мест кровавых уроков, данных этой удивительной в своей своеобычности Испанией т. н. великим державам. И не важно, кто давал им этот кровавый урок — доримское население Иберии, баски-васконы или крепчайший этнический сплав, образовавшийся в горах Астурии из кельтов, свевов, готов с баскскими «вкраплениями» …

Конечно, в той тесной и узкой долине никак не могли уместиться двести тысяч арабов с обозом, стрелометами и камнеметами. Они бы просто задохнулись в тесноте и давке и оставили отважных воинов дона Пелайо без работы. Однако значение той или иной битвы зависит не от числа участников. А от ее характера и последствий. С учетом же данного обстоятельства следует заметить, что горы, взирающие вниз на Ковадонгу, видно, не случайно носят имя Пикос де Эвропа, «Европейских пиков». Ибо именно в их сени дикий упрямец дон Пелайо выиграл одну из судьбоносных для Европы битв — не в одинединственный день победы при Ковадонге, но в течение последующих лет своего ожесточенного сопротивления арабам. Своих неустанных боев за северный краешек потерянного, казалось бы, субконтинента. Пикос де Европа предстают перед нами высочайшими башнями неприступной крепости. Ибо «в Ковадонге, на одном из подступов к крепости, Пелайо в 722 г. устоял перед мусульманами, распространившими свое господство на весь мир от Индии и до Атлантики. Именно там и родилась Испания» (Клаудио Санчес Альборнос).

Хотя точная дата победы Пелагия над сарацинами при Ковадонге все еще не установлена, поскольку наметившийся в ходе борьбы перелом наступил не только в день той ставшей знаменитой, но отдельно взятой, битвы, но и в ходе целой серии отличавшихся большей или меньшей ожесточенностью боев испанских «герильясов» с маврами в 718–722 гг., ясно одно. Эти «схватки христианского Давида с мусульманским Голиафом» имели государствообразующее значение. Подобно тому, как французская королевская династия Капетингов была основана малоизвестным графом Одо(ном), или Эдом, отличившимся героической обороной города Парижа от норманнских викингов, так и победы при Ковадонге оказалось достаточно для того, чтобы малоизвестный дотоле Пелагий-Пелайо стал царем не подчинившихся маврам вестготов «со товарищи».

В данной связи важно обратить внимание на сообщения арабской хроники о годах, проведенных Пелагием в заложниках у мавров. Ибо в заложники арабы (да и не только они) обычно предпочитали брать не абы кого, но отпрысков самых знатных семейств покоряемых ими земель и народов. Астурийским краеведам удалось установить, что Пелагий-Пелайо был родственником царя вестготов Хиндасвинда (Хиндесвинда). И что вестготский царь Витица (смещенный впоследствии злополучным Родерихом) приказал, по внутриполитическим соображениям, убить отца Пелагия — Фавилу. Коль скоро это так, то доказательства прямого преемства новой, основанной Пелагием, династии с доарабскими царскими родами вестготов — налицо.

Пелайо одержал победу, но большой славы и могущества он все же не достиг. Его столицей стал живописный городок Кангас де Онис, расположенный в шестнадцати милях от Ковадонги. Пелагию, умершему в 731 г., наследовал его упомянутый выше сын Фавила (правивший до 739 г.), Фавиле же — князь из другой ветви царского рода вестготов, Аль(де)фонс(о) I, фигурирующий в исторических сочинениях, в т. ч. и на русском языке, как Католический (хотя правильнее было бы назвать его Кафолическим, т. е. Православным — ведь раскол единой апостольской церкви произошел лишь в 1054 г., о чем полезно лишний раз напомнить). Аль(де)фонс I был потомком несчастного царевича Герменгильда-Ерменигельда. Как писал в своей латинской Истории испанский хронист Лука, епископ Туйский, голосом всего народа готов был избран (царем — В.А.) дон Альдефонс Кафолик (лат.: Aldefonsus Catholicus ab unverso populo Gothorum eligitur). Лишь Аль(де)фонсу, зятю царя Фавилы, женатому на царской дочери Эрменсинде, или Герменсинде (его предпочли малолетним царским сыновьям, не способным править), и прозванному за свою воинскую доблесть Великим, удалось несколько расширить христианскую зону влияния. Причем не только силой оружия. Но и — прежде всего — путем использования кровавой смуты, разгоревшейся в мавританском лагере. После быстрого мусульманского завоевания Иберийского полуострова в 711–718 гг. он был превращен магометанами в провинцию Арабского халифата, которым правила из Дамаска (Сирия) династия Омейядов (Умайядов). Резиденцией арабских наместников в Испании, носивших титул «вали» или «эмир», стала Кордова, прежняя Кордуба.

Первоначально испанский эмир назначался африканским наместником «общеарабского» халифа, а тот, в свою очередь, подчинялся непосредственно халифу. В этническом отношении мусульмане Иберии подразделялись на арабов, живших в городах, берберов, живших в сельской местности, и сирийцев, преобладавших в войсках (размещенных в казармах). Эти мусульманские народы боролись между собой за власть над страною Аль Андалус. В 750 г. правившая Арабским халифатом династия Омейядов-Умайядов была свергнута и почти полностью истреблена новой династией — Аббасидами (перенесшими столицу халифата из сирийского Дамаска в месопотамский Багдад). Абд ар-Рахман, один из уцелевших Омейядов, совершил побег в Египет, а затем — в Магриб (Северную Африку). Но его попытки закрепиться на египетских и африканских землях оказались безуспешными. В конце 755 г. Абд ар-Рахман высадился в Испании, захватил Кордову и провозгласил себя эмиром. Некоторое время он формально признавал власть Аббасидов над Испанией, в качестве их наместника. Но после обострившегося конфликта с ними в 785 г. упоминание Аббасидов в пятничных проповедях в мечетях было запрещено по всей умайядской Испании. Большую часть своего правления Абд ар-Рахман I провел в борьбе с испанскими христианами. Однако подлинным создателем независимого Кордовского эмирата стал его преемник Абд ар-Рахман II, начавший ускоренную исламизацию населения Пиренейского полуострова, значительно уменьшив число христиан на мусульманских землях. Между тем, борьба за власть над Испанией между арабами и берберами не прекратились и после создания независимого Кордовского эмирата. Что давало дополнительные шансы иберийским христианам.

Сын Альфонса I — Фруэла I Жестокий (годы правления: 757–768), вследствие межмусульманских распрей, смог, наконец, спуститься с гор и основать город Овьедо, ставший истинным средоточием новой испанской державы на готской основе.

В первые десять лет своего правления он одержал много побед над маврами и был милостив и великодушен, но затем, склонившись к тирании, стал ненавистен своим подданным, и за то, что незаконно лишил жизни своего брата Вимерана, любимого народом, был свергнут и убит в 768 г.

В Овьедо (в местном произношении: Овьеддо), давно забывшем, кажется, о жестокости своего вестготского основателя, сохранились архитектурные памятники той поры, прежде всего — церкви Сан Хулиан до лос Прадос (или, в местном произношении — «Сантульяно»), Сан Мигель де Лильо (по нашему, храм святого Михаила Архангела — бывшая часовня царского дворца) и Санта Мария де Наранко (перестроенный царский дворец, о чем свидетельствуют лестницы и внутреннее помещение, похожее скорее на палаты древнего германского царя, чем на неф христианского святилища). Наглядно свидетельствующие о свершившемся, наконец, слиянии властного германского мышления с великой христианской идеей Реконкисты, о готском прошлом испанского народа. Альфонс I, вне всякого сомнения, ощущал себя всецело готом и постоянно это подчеркивал.

Но и в округе — в долинах, тянущихся к Пикос де Эуропа, да и ниже, у моря, сохранилась россыпь церковок, арочек, крипточек, часовенок — зримые свидетельства начавшегося великого движения. Поначалу это было лишь самоутверждение, непрерывные попытки вырваться из арабских тисков, затем — изумленное, постепенное пробуждение от тяжелого сна, от ночного кошмара. Восстания, начавшие вспыхивать на юге против власти могущественных завоевателей, перешедших от прежней политики религиозной терпимости к насильственной исламизации своих христианских подданных, позволили северянам продвинуться до реки Дуэро. Постепенная утрата арабами бдительности, самовлюбленность изнежившихся мавров, их утонченное искусство и сладкая жизнь позволили суровым христианским воинам Астурии и Леона все чаще переходить от обороны к наступлению.

С вполне понятным нетерпением испанские историки ищут в этих темных столетиях — VIII, IX и X — истоки не только свойств испанского национального характера, которым Испания была обязана своим величием, но и характерных черт христианских испанских государей эпохи Реконкисты. При этом они — за небольшим исключением — не желают ничего слышать о, вне всякого сомнения, лежащих в их основе вестготских истоках и традициях. Как, впрочем, и об удивительной стойкости и способности к сопротивлению баскского племени. Породившего Наварру и «гуманиста с мечом в руке» — Генриха IV, Великого Беарнца, основателя династии Бурбонов — одной из знаменитейших в Европе Средневековья и Нового Времени. Тем не менее, именно, здесь, на Севере, на орошаемом дождями кантабрском побережье, с его промышленными городами и шахтами, можно, при желании, убедиться в том, что мощь свевско-готско-баскского наследия не была исчерпана в ходе Реконкисты (в отличие от мощи наследия кастильского). Его непокорные, своенравные потомки — Каталония, Астурия, Леон и Страна басков (Эускади) — всем новомодным «автономистским» поползновениям вопреки — залог будущего Испании, вечно прекрасной и единой в своем многообразии.

Последние готы?

Немецкий историк из Марбурга Дитрих Клауде (учившийся, кстати говоря, некоторое время в университете бывшей вестготской резиденции Тулузы) указывал в своей «Истории вестготов» на курьезный случай спора между дипломатами на Базельском соборе римско-католической церкви 1434 г. Тогда Николаус Рагнвальди (Нильс Рагнвальдсон) — посланник короля Дании, Норвегии и Швеции Эрика VII Померанского — потребовал для себя особо почетного места в зале собраний. Приведя в обоснование законности своего требования довольно любопытный довод. Он заявил, что шведы суть потомки готов, готам же подобает эта честь, с учетом их достославной истории. Заносчивому шведу, впрочем, не замедлил возразить испанец Альфонс де Картахена — министр и полномочный посол Его Величества короля Кастилии. Заявивший, что у испанцев несравненно больше прав считаться наследниками славных готов, чем у шведов. Ибо вестготы, отправившиеся на Иберийский полуостров совершать великие деяния, чьими потомками являются испанцы, без сомнения, были лучшими и храбрейшими представителями своего племени. А самые негодные, ленивые, бездеятельные готы остались на родине, в Швеции — жалкие остатки готского народа, не имеющие прав ни на какие привилегии. И вести от них свой род не очень-то почетно.

Эта дипломатическая дуэль разыгралась через тысячу лет «с гаком» после смерти вестготского царя Алариха и несколько меньше лет после смерти остготского царя Теодориха Великого. За это время политический небосвод христианской Европы успели озарить Карл Великий, Оттон I Великий, Владимир Святой, Вальдемар Аттердаг, Фридрих I Барбаросса, прозванный «чудом мира» — «ступор мунди» — Фридрих II Гогенштауфен и немало других монархов «крупного калибра». И все же готы были не забыты. Мало того! Ранг дипломатов, оказывается, напрямую зависел от отношения, которое имели к готам государства, представляемые на международных форумах этими дипломатами. Это не только неожиданно, не только удивительно, но и несколько отдает неблагодарностью. С учетом несомненных заслуг, скажем, франков в деле сплочения новой, христианской Центральной и Западной Европы и основания Священной Римской империи. Возможно, в памяти христианских народов Европы (продолжавшей, в силу исторической инерции, столетиями, если не тысячелетиями, мыслить «римскими» категориями) слишком ярко запечатлелись многочисленные преступления представителей франкских царей — например, моральный хаос, царивший в период от Хлодвига до Пиппинов. И на их фоне, несколько отдаленные во времени вестготы, несмотря на свои интриги и насилия, успели превратиться в идеализированных памятью и фантазией потомков борцов за лучшую, рыцарскую, христианскую Европу? Было бы заманчиво написать на эту тему книгу, озаглавив ее, скажем: «Эволюция образа готов в оценках людей европейского Средневековья». Писать, да и читать ее, наверно, было бы довольно интересно… В любом случае, с учетом приведенных выше соображений, становится понятным, почему интерес к готам не только не угасает, но и постоянно возрастает, в самые разные эпохи и на самых разных уровнях (от «готических» романов до современной молодежной субкультуры «готов»). Имена остготских и вестготских царей известны во всем мире не меньше, чем имена их современников — последних римских императоров. Причем, интерес к готскому наследию проявляют не только скандинавы или англосаксы. И не только немецкие историки (начиная с саксонского министра Эдуарда фон Витерсгейма, Феликса Дана и Людвига Шмидта до Германа Эйке, Дитриха Клауде, Германа Шрайбера, Рольфа Хахмана и множества других). Но и наши, русские историки, начиная с Вельтмана, Соловьева, Вернадского, эмигранта Александра Александровича Васильева, автора фундаментального труда «Готы в Крыму», и множества других, как упомянутых, так и не упомянутых в этой книге — несть им числа… Ибо и мы, русские, тоже — потомки и наследники готов. С течением времени — по прошествии многих столетий, на протяжении которых Европу постоянно опустошали войны, разрушавшие материальные свидетельства прошлого и стиравшие саму память о нем — мир стал свидетелем знаменательного феномена. Все большее значение стали приобретать районы, расположенные на западных и восточных оконечностях нашего многострадального материка и потому сохранившие больше следов готской эпохи, чем казавшиеся изначально более важными места событий готской истории между Равенной и Бусенто. Или между Тулузой и Толедо. Если мы хотим ощутить отдаленное веяние готской истории, нам надо отправиться далеко на запад — в Санта Комба южнее Орензе, или на гору Монте Наранка с храмами Сан Мигель де Лильо и Санта Мария под Овьедо. Далеко на юг — в Равенну с ее готскими храмами и мавзолеями. Или не так далеко на юг — в наш благодатный Крым, где по соседству со славным городом русской воинской славы Севастополем, в юго-западной части Крымского полуострова, в четырнадцати километрах от Бахчисарая, расположены руины Эски-Кермена. Что в переводе с крымско-татарского языка на русский значит «Старая Крепость». Ибо эта старая крепость (называвшаяся в VI в. Дорос), построенная на столообразном горном плато Мангуп, ограниченном обрывами до тридцати метров высотой — не просто древнее военное укрепление. А целый город на высотах известковой горной гряды. Состоящий из пятисот скальных пещер. Город с шестью подземными церквями, в трех из которых еще сохранились фрески в восточноримском стиле. Там располагалась готская резиденция, отражавшая все вражеские нападения до 962 г., когда она была захвачена хазарами под предводительством полководца Песаха. Подтверждением этого факта является наличие осадного колодца VI в., с лестницей из шести маршей и с восемьюдесятью ступенями, с двадцатиметровым коридором; подобного не было в укреплениях «ромеев» периода строительства защитной линии для отражения набегов кочевников в Средней гряде Крыма. Территория города занимала площадь восемь с половиной гектаров, имея в длину тысячу сорок метров в длину и сто семьдесят метров в ширину. После ухода хазар готский город Дорос возродился и даже разросся, достигнув максимального расцвета в конце XII — начале XIII в., когда количество постоянных жителей Дороса превысило две тысячи. В указанный период Дорос был уже полноценным средневековым городом. Плато, на котором он располагался, было застроено прямоугольными кварталами, разделенными между собой достаточно широкими улицами, по которым была способна проехать повозка. На территории готского города пребывал правящий епископ округи, о чем свидетельствуют остатки кафедры в храме у центральных ворот. Эта христианская базилика, предположительно построенная в центральной чати плато в IV в., неоднократно перестраивалась и расширялась до начала VIII в. В 1299 г. город крымских готов был разрушен войсками монголо-татар под предводительством золотоордынского беклярибека Ногая (Есун-Нохоя, буквально: «Железного Пса») и уже не смог восстановить свое былое значение. В 1399 г. татаро-монгольское войско под предводительством темника Золотой Орды Едигея уничтожило отстроенные укрепления и окончательно разорило Дорос. После этого город уже не восстанавливался. В его окрестностях осталось только небольшое поселение Черкес-Кермен (село Крепкое) расположенное между северной оконечностью Эски-Кермена и Кыз-Куле. Оно просуществовало с периода поздней Античности и до начала семидесятых годов ХХ-го в. Ныне Эски-Кермен — один из наиболее посещаемых пещерных городов Крыма, после «иудейского (в действительности — караимского) города» Чуфут-Кале, и входит в Бахчисарайский историко-культурный заповедник. Маршруты к Эски-Кермену идут от сел Холмовка, Залесное, Терновка и Красный Мак, куда можно добраться на рейсовом автобусе из Бахчисарая — бывшей столицы ханов крымских татар из рода Гиреев.

После взятия и разорения Дороса хазарами Песаха (послужившего поводом для антихазарского восстания под руководством святого Иоанна Готского) новой столицей князей крымских готов (их княжество впоследствии получило название Феодоро или Теодоро — уж не в честь ли одного из Теодорихов?) стал Мангуп, расположенный довольно близко — всего в пяти километрах — от Эски-Кермена. Мангуп (ставший также центром Готской епархии в Крыму) оставался столицей готского княжества Феодоро (гербом которого был, между прочим, двуглавый орел — прямой предшественник государственного гербового орла России; возможно, он имел в своей основе ворона, распластанного перед прикреплением к щиту, как это было принято у древних ратоборцев «Готискандзы»), контролировавшего весь юго-западный Крым и находившегося под влиянием «Ромейской василии», до середины XV в., был после непродолжительной осады взят турками-османами, но просуществовал до конца XVIII в., пока не был покинут своими жителями. Именно с этой эпохи сохранились его многочисленные искусственные пещеры, оборонительные стены, фундаменты базилик и руины цитадели на мысе Тешкли-бурун.

Крымские готы, поселившиеся на древней земле Таврического полуострова, как нам известно, с III в. п. Р.Х., выжили не только благодаря известным и многократно подтверждавшимся на практике воинскому духу и боевым навыкам, отличавшим готский народ во все времена, но, видимо, еще и потому, что Крымский полуостров был в несколько меньшей степени подвержен опустошительным нашествиям кочевых народов, чем степи к северу от Крыма или долины Дуная и Днестра, лежавшие в зоне главных направлений всех нашествий с Востока.

Кроме того, Крым, несмотря на свои не слишком высокие горы, все же представлял собой созданную самой природой крепость, создававшую немалые трудности превосходящим силам врагов — например, объединенным армиям величайших держав мира Франции, Англии, Турции (с примкнувшей к ним на правах младшего союзника Сардинией) — в годы Крымской войны в XIX в. или германскому вермахту в годы Великой Отечественной войны советского народа в в. XX. Природная крепость, устоявшая под обстрелом корабельной и осадной артиллерии западных союзников в годы Крымской войны и под обстрелом тяжелейших германских мортир Второй мировой, была тем более неприступным убежищем в эпоху Средневековья.

«Здесь же, на этом побережье [Крыма], есть страна Дори, где с древних времен живут готы, которые не последовали за Теодорихом, направившимся в Италию. Они добровольно остались здесь и в мое время еще были в союзе с (восточными — В.А.) римлянами», писал в своей «Войне с готами» Прокопий Кесарийский.