Сказание о наших готских предках

Свадьбу, положившую начало не только законному брачному, но и успешному военно-политическому союзу, пышно отпраздновали в городе Нарбоне (нынешней Нарбонне — В.А.). Настолько знаменитом уже в 414 г., что по нему была названа целая провинция — Нарбонская Галлия, богатейшее из римских колониальных владений. Там, между Пиренеями и Средиземным морем, издавна процветала весьма своеобразная племенная культура тектосагов. Хотя побережье было романизировано, в глубине страны, между Толосой (нынешней Тулузой — В.А.) и Бискайей, тектосаги почти не изменились с доримских времен. У римлян не было необходимости заниматься ими вплотную, ибо страна была богата, а долина Родана (современной Роны — В.А.) — область процветающей торговли — столь привлекательна, что «сыны Ромула» оставили дождливые отроги Пиренеев с обитавшим там мелким галльским народцем в покое. Чтобы, так сказать, «не заморачиваться» …

Когда же появились вестготские мигранты, пожелавшие, по брачному договору, прибрать к рукам эту землицу, скоро выяснилось, что она приносит несравненно меньший урожай и доход, чем, например, италийские земли. В Италии остготам хватало трети земель, чтобы прокормиться. В Нарбонской Галлии же вестготы не прокормились бы одной третью. И потому тектосагам пришлось уступить готским «вооруженным переселенцам» не одну, а целых две трети. Это привело к тому, что тектосаги были вынуждены переселиться — от греха подальше — выше в горы, перегнав свои стада на высокогорные пастбища, оставив равнину в руках пришельцев. Но без особых проявлений недовольства и без достойного упоминания кровопролития.

А вот между самими вестготами начались кровавые «разборки». Атаульф, осматривавший своих любимых скакунов в конюшне, был заколот ударом в спину собственным конюхом, обиженным на своего царя и работодателя, мстя за какую-то мелкую (с царской точки зрения, естественно) личную обиду. Возможно, впрочем, его использовала «втемную» некая таившаяся в тени престола группа заговорщиков из среды антиримской либо антибалтской оппозиции. Ибо после гибели Атаульфа царский престол занял не ближайший родственник убитого из рода Балтов, а некий выскочка-бахвал по имени Зингирих (Зингерих, Зигерих, Сингирих). Причем, не дожидаясь решения тинга — собрания «народа-войска» (соответствовавшего у готов, как и у всех древних германцев, агоре греков гомеровской эпохи или славянскому вечу). Балт Атаульф был заколот в готской царской конюшне города Баркилоны. Ибо к тому времени вестготы, убедившись в неспособности прокормиться на отведенных им владыкой западной части Римской империи скудных землях тектосагов, протянули свои щупальца через Пиренеи в «римскую» Испанию — страну своей будущей трудной судьбы. Следует заметить, что эта новая родина вестготов была к тому времени «римской» лишь по названию. Еще в 409 г. в Испанию вторглись вандалы, аланы и свевы. Поэтому римляне, осознав, что эту территорию им собственными силами уже не удержать, скрепя сердце, передали ее вестготам. Которые, в качестве «федератов» империи, обещали Риму защищать переданные им земли от других «варварских» народов. А также от местных крестьян-повстанцев — багаудов. И от союзников багаудов — древнего иберийского племени васконов (предков современных басков и гасконцев). Издавна отличавшихся крайней драчливостью (вспомним гасконца д'Артаньяна!) и не замедливших вступить в конфронтацию с вестготами.

По мнению некоторых историков — например, Германа Шрайбера — Сингирих (то ли вестгот, то ли остгот, как и его брат Сар — неоднократно упоминавшийся выше враг Алариха) был, так сказать, «готским националистом». Человеком, имевшим немало сторонников среди готской «непримиримой оппозиции». Ярким представителем «староготской партии», отвергавшим любые связи с Римом и тосковавшим по временам прежней готской вольности времен грабительских набегов в стиле позднейших казаков, походов готских «вечных странников» за «зипунами». Зигирих прекрасно понимал, чего хотели Атаульф и его «ромейская» красавица-жена — сделать вестготов оседлым народом, заставить их пахать, сеять, жать, молотить и вообще трудиться в поте лица своего — дабы обеспечивать Галле Плацидии и ее окружению комфорт, роскошный образ жизни, привычный ей со старо- и новоримских времен. Пришедший к власти Зингирих не скрывал своего твердого намерения положить этим «римским безобразиям» конец, раз и навсегда.

Первым делом он без долгих разговоров превратил Галлу Плацидию, вдову своего предшественника на вестготском царском престоле и законную вестготскую царицу, снова в бесправную полонянку (каковой она была, по мнению некоторых авторов, до брака с Атаульфом). Если верить современникам, дочери императора римлян, родившей царю Атаульфу в законном браке сына, пришлось босой, подоткнув подол, двенадцать миль идти пешком перед свирепым узурпатором, гордо восседавшем на коне (наверно — белом или вороном) и любовавшимся безмерным позором знатнейшей римлянки и всего римского, в ее лице. Однако публичное унижение семени Феодосия Великого на пыльной испанской (впрочем, ее уже можно было назвать каталанской, ибо нынешняя Каталония-Каталания получила свое название от Готалании-Готоалании — земли, захваченной готами и аланами) дороге было еще не худшим из злодеяний, совершенных Зингерихом. Он повелел убить детей Атаульфа от первого брака (не имевших ничего общего с Римом и римлянами), как ни старался мужественный священник отговорить тирана от «иродова злодейства». Он убил бы и сына своего предшественника от Галлы Плацидии, но младенец успел умереть собственной смертью через месяц после рождения. Как бы то ни было, живых наследников у Балта Атаульфа не осталось.

Зингерих правил вестготами всего неделю. Успев пролить в Баркиноне-Баркилоне потоки крови. Нам сегодня трудно объяснить такую кровожадность, не уступающую кровожадности франкских царей из рода Меровингов (даже с учетом того обстоятельства, что в свое время брат Зигериха — Сар — ненавистник Алариха — пал в битве с Атаульфом). Она как бы предвосхитила зверские нравы надвигавшегося на античный мир жестокого, бесчеловечного Средневековья. И в то же время ознаменовала собой его неумолимое приближение — нет, даже его наступление, приход. С тех пор в Испании и Галлии (получившей имя Франкии-Франции от покоривших ее к тому времени франков) всякий раз, когда разгоралась борьба за престол, совершались убийства перед вратами храмов, да и в самих храмах. А проблемы, остававшиеся нерешенными с помощью меча, как правило, решались с помощью кинжала или яда.

В самый разгар вызванной зверствами Сигериха смуты внезапно появился человек, вроде бы, не известный никому. Впрочем, в «варварской» среде случаи захвата высшей власти совершенно «темными» личностями были нередки. Это был безродный, но лихой рубака по имени Валла (Валья, Валия), устранивший Зигириха (что оказалось относительно нетрудно) и сумевший отстранить от престолонаследия родного брата Атаульфа (что было значительно труднее). В лице Валии над вестготами вновь воцарился типичный «царь-дикарь». Он проложил себе мечом путь через всю Испанию (населенную, вследствие своей обширности, все еще достаточно редко и неравномерно), стремясь переправиться оттуда в Африку. И, разобравшись по-мужски с засевшими там вандалами и аланами, обеспечить вестготам привольную, сытую жизнь за счет этой житницы римского Средиземноморья. Но год уже близился к концу. Осенние бури разметали захваченные у римлян корабли готского транспортного флота. И столь близкая Африка так и осталась недосягаемой. Неужели же все усилия были потрачены зря? Но нет, Валия не был намерен сдаваться. Испания была велика, а его народ — смел и силен. Он сражался с таким упорством и с такой энергией, что у римского августа в далеком городе Медиолане наверняка прибавилось морщин (а может, даже появились ранние сединки в волосах, хотя навряд ли). Конечно же, взаимоистребление «варваров» в «римской» Испании радовало всякое «истинно-римское» сердце. Однако, Валья явно слишком далеко шагал. Пора было его унять, иначе он всего лишь через пару месяцев грозил завоевать всю «римскую» Испанию, откуда бы его уже никто потом не выгнал — ни крестом, ни ладаном (не говоря уж о мече). И потому благочестивый август повелел своим вестготским «союзникам» — что написано (в союзном договоре) пером, то не вырубишь топором (даже готским)! — прекратить испанскую авантюру, вернуться за Пиренеи, на север, в Нарбонскую Галлию, и мирно жить да поживать там, в отведенных им для поселения, по безмерной милости божественного (хоть и христианского) императора, землях между Пиренейскими горами и рекой Лигером (сегодняшней Луарой — В.А.), т. е. в Аквитании. Терпеливо дожидаясь там очередного императорского приказа выступить в поход «к вящей славе великого, вечного Рима». Туда, куда Его Императорское Величество всемилостивейше повелеть соизволит…

Решение выполнить такой приказ (фактически лишавший его всех плодов уже близкой победы) далось бы нелегко любому готскому царю, будь он хоть сто раз «другом и союзником римского народа», «социем», «федератом» и т. д. Особенно такому, как Валия, появившемуся как бы из ниоткуда, не имеющему предков царственного или даже княжеского рода. И, вероятнее всего, рассчитывающему на поддержку готов лишь до первого поражения или до первого случая серьезного отпора со стороны внешнего врага. А его вестготским подданным, так лихо дравшимся с оспаривавшими у них Испанию аланами, вандалами и свевами, готовыми вытеснить из испанской Галиции асдингов (которых одни историки относят к вандалам, другие же — нет), явно понравились плодородные земли Вандалиции и область Нового Карфагена (современной Картахены). Там, правда, было непривычно и, пожалуй, слишком жарко, но в остальном… им там жилось бы лучше, вольготней и сытней, чем где бы то ни было и когда бы то ни было ранее…

И все же вестготы последовали за своим царем Валией в Аквитанию, где их дожидались присланные императором корабли с зерновым хлебом. Ибо за время продолжительных и жестоких боевых действий в Испании готы привыкли наполнять свои ручные мельницы зерном, пожалованным римским императором. Щедрым Великим Отцом из Медиолана (выражаясь языком североамериканских индейцев, именовавших президента США «Великим Белым Отцом из Вашингтона»). Этот способ снискать себе пропитание был более быстрым и, самое главное, куда менее трудоемким, чем пахота, сев, сбор урожая (которого можно было и не дождаться)…

И опять — как в случае гуннского нашествия из глубины степей, или вторжения готов в Римскую империю — решающими факторами были голод и еда (или, точнее — ее хронический недостаток). Главным «выгодоприобретателем» (или, выражаясь языком римских юристов — «бенефициаром») этих «хлебных спекуляций» стал уродливый и далеко уже не молодой римский военачальник Констанций. Ухитрившийся, однако, добиться столь внушительных успехов в борьбе с узурпаторами, что императору Гонорию пришлось пообещать ему в жены многострадальную Галлу Плацидию. И потому достигшую уже двадцатипятилетнего возраста (а между тем известно, что южанки увядают быстро) императорскую дочь и вдовствующую вестготскую царицу все-таки обменяли на зерно (эта судьба грозила ей уже давно, со времен Атаульфа). Бесстрастные, бездушные скопцы из окружения Гонория возвели Галлу на ложе старого уродливого римлянина — после нескольких лет, проведенных ею в счастливом браке с молодым и полным сил вестготом Атаульфом (об отношениях Галлы с Гонорием и с Аларихом не будем даже вспоминать). Известна даже цена, за которую вестготы продали римлянам красавицу, свою недавнюю царицу — пятьдесят две тысячи четыреста гектолитров зернового хлеба.

(Восточно)римский «державник» Иордан описывает всю эту историю в куда более возвышенных и благовидных выражениях: «Против него (Валии — В.А.) император Гонорий направил с войском Констанция, мужа сильного в военном искусстве и прославленного во многих битвах; император опасался, как бы Валия не нарушил союза, некогда заключенного с Атаульфом, и не затеял снова каких-либо козней против империи, изгнав соседние с нею племена; наряду с этим он хотел освободить сестру свою Плацидию от позора подчинения [варварам], условившись с Констанцием, что если тот войной ли, миром ли или любым способом, как только сможет, вернет ее в его государство, то он отдаст ее ему в замужество. Констанций, торжествуя, отправляется в Испании со множеством воинов и почти с царской пышностью. С неменьшим войском спешит ему навстречу, к теснинам Пиринея (Пиренейских гор — В.А.), и царь готов Валия. Там от обеих сторон были снаряжены посольства, которые сошлись на таком договоре: Валия вернет Плацидию, сестру императора, и не будет отказывать римской империи в помощи, если в ней случится нужда» («Гетика»).

Следует признать — август Гонорий (видно, совесть ненадолго пробудилась даже в нем!) делал все, что мог, чтобы уломать растленную им в юности сестру, противившуюся неравному во всех отношениях браку (хотя ей было не впервой). В день торжественной (очередной) «сдачи Галлы Плацидии в эксплуатацию» (просим прощения у уважаемых читателей за некоторый цинизм, но это было действительно форменное безобразие!), 1 января 417 г., август римского Запада пожаловал Констанцию звание консула (достоинство патриция тот уже получил за прежние заслуги — в частности, разгром двух очередных узурпаторов). Смирившись с неизбежным, Галла Плацидия — в ней неожиданно пробудилось честолюбие, как во многих женах, не способных полюбить своих мужей — всемерно способствовала дальнейшему возвышению супруга, пока не сделала его — под именем Констанция III — августом и соправителем своего царственного брата. Это была настоящая гонка за эрзац-удовлетворением, жертвой которой счастливый супруг, впрочем, пал всего через семь месяцев после достижения верховной власти над западной частью «мировой» империи, трещавшей по всем швам. И в день смерти Констанция III — главного инициатора перехода римской Галлии на местное самоуправление (418 г.) и поселения вестготов в Аквитании (419 г.), последовавшей в сентябре 421 г., безутешная вдова — ей бы жить да радоваться столь счастливому избавлению от постылого мужа! — узнала крайне неприятную для нее новость. Покойный супруг «блаженной» (если верить А.А. Блоку) Галлы, воспитанный в духе «староримских добродетелей», принципиально не брал взяток (которые ему наверняка предлагали, и не раз — просто в силу занимаемого им высокого положения). Не использовал свое служебное положение в целях личного обогащения. Не стремился увеличить свое небольшое (по меркам поздней империи, превратившейся, по меткому замечанию Моммзена, вследствие поистине чудовищного социального расслоения, в «общество, состоящее из миллионеров и нищих») личное состояние, унаследованное от предков. И «не крал то, что должен был стеречь». Совсем как Флавий Велизарий! Но в отличие от Велизария, скромного и неприхотливого в быту, Констанций III стремился, ради удовлетворения собственного тщеславия, помноженного на тщеславие августейшей супруги (льстивые «ромеи» впоследствии назвали бы ее порфирородной или багрянородной), жить на широкую ногу, «по-царски» во всех отношениях (как говорят в Одессе: «Лопни, но держи фасон!»). И умудрился не просто наделать долгов. Но и задолжать буквально всем, кому только можно. «На брюхе — (пурпурный императорский) шелк, а в брюхе — щёлк!» Вот и осталась августа Плацидия после смерти своего добродетельного августа не просто у разбитого корыта, а прямо-таки по уши в долгах. И с двумя малыми детьми на руках. Правда, дети давали ей кое-какие шансы выбраться из долговой пропасти (как известно, самой глубокой — в нее можно падать всю жизнь). Дочь — Юсту Грацию Гонорию — Галла Плацидия родила еще в 417 г. Констанций, слишком долго дожидавшийся ценной добычи, сразу же поторопился сделать ей ребенка. 3 июля 419 г. на свет, при официальном ликовании всех верноподданных Римской империи «от Равенны до самых до окраин, с южных гор до северных морей», появился наследник — сын Галлы и Констанция по имени Флавий Плацид (Плакид) Валентиниан, будущий император Запада. Август Гонорий поторопился объявить новорожденного племянника цезарем, включив его тем самым в круг кандидатов на престол.

Впрочем, большого счастья и большой радости Галле Плацидии не принесли и ее дети от Констанция III. Дочь покойного августа и его вдовой августы — красавица Юста Грация Гонория — была с излишней поспешностью обещана придворными равеннскими скопцами- мудрецами в жены гуннскому «царю-батюшке» Аттиле. Ее нежелание отказаться от брака с этим повелителем «кентавров» (и одновременно — римским военным магистром) и переданная Аттиле придворным евнухом Гиацинтом, вместе с обручальным кольцом, просьба самому явиться за своей нареченной, послужили формальным поводом к очередной кровопролитной гунно-римской сваре. Приведя, в частности, к «битве народов» на Лигере и Матроне (современной Марне — В.А.) в 451 г. Сын же покойного августа и его вдовой августы, был в шестилетнем возрасте возведен на престол западной части Римской империи под именем Валентиниана III. Его правление (хотя за Валентиниана фактически правила мать, августейшая Галла Плацидия) было ознаменовано, кроме трусости и жестокости венценосного недоросля, лишь утратой им большей части имперских территорий. В 454 г. подозрительный и постоянно опасавшийся за свою жизнь придурок Валентиниан, подло убив «последнего римлянина» Флавия Аэция (с помощью евнуха по имени то ли Плацид, то ли Ираклий), собственной рукой лишил свою власть последней опоры. Чтобы очень скоро, в 455 г., самому пасть жертвой убийцы, мстившего за Аэция.

В своем панегирике императору Авиту Сидоний Аполлинарий, стремясь отвести вину в убийстве Аэция от августа Валентиниана, полностью возложил ее на помогавшего (якобы) венценосцу евнуха-убийцу: «Плацид свершил, полумуж, Аэция гибель, безумный». Но истинный виновник происшедшего был всем слишком хорошо известен. Тем более, что, как мы помним, полное имя вероломного августа Запада было Флавий ПЛАЦИД (выделено нами — В.А.) Валентиниан, так что в панегирике Сидония мог содержаться почти непрекрытый намек на прямое соучастие августа в кровавом преступлении. И потому упоминавшийся выше Марцеллин Комит, историк времен Юстиниана I, напрямую связывает в своей «Хронике» под 454 г. гибель Западной Римской империи с убийством Аэция именно Валентинианом: «Аэций патриций, великое спасение Западного (Римского — В.А.) государства и устрашение царя Аттилы, Валентинианом императором умерщвлен во дворце вместе с другом [его] Боэцием; и с ним пало Гесперийское (Западное, по расположенному на крайнем Западе обитаемого мира мифическому саду Гесперид — В.А.) царство (римлян — В.А.), и доселе не смогло подняться».

Впрочем, согласно другим источникам, не все было так просто: за Валентинианом III стоял давний ненавистник храброго Аэция, знатный римлянин из сенаторского рода Анициев, успевший побывать претором, трибуном и консулом (в один — 433 — г. с августом Востока Феодосием II «Каллиграфом») Флавий Петроний Максим — будущий западноримский император-узурпатор, правивший, впрочем, недолго — с 17 марта по 31 мая 455 г. Этот заклятый враг Аэция таил злобу и на августа Запада Валентиниана, изнасиловавшего жену Петрония в своем дворце на Палатине.

По утверждению восточно-римского историка Иоанна Антиохийского, Петроний Максим понимал, что не сможет отомстить августу Валентиниану, пока Аэций жив. Поэтому коварный кознодей тайно сговорился с евнухом Валентиниана, примицерием (примикирием, т. е. главным смотрителем) священной опочивальни Ираклием, который долго боролся с «последним римлянином» за контроль над слабым императором. Вдвоем Максим и Ираклий убедили легковерного Валентиниана III, что Аэций намерен убить его и захватить престол Западной империи. В действительности же Аэций собирался женить своего сына Гауденция на дочери императора Евдокии. Между Аэцием и августом Валентинианом уже было заключено соглашение на этот счет. Валентиниан, усмотрев в матримониальных планах Аэция повод для подозрений, поверил Максиму и Ираклию и согласился убить своего лучшего полководца, опору империи Запада. Во время встречи с Аэцием 21 сентября 454 г. император вонзил своему спасителю в грудь меч (или кинжал), после чего слуги во главе с Ираклием добили тяжело раненого «последнего римлянина».

Одновременно с Аэцием был убит его сторонник, префект претория Боэций. Но мало того! Прежде чем по Риму пополз слух об убийстве Аэция, император-убийца пригласил каждого из влиятельных друзей Аэция в свой дворец, где всех их умертвили поодиночке. Это кровавое событие потрясло и ужаснуло не только римлян, но и служилых варваров, с полным на то основанием уважавших Аэция больше всех других римских военачальников. Когда август Валентиниан спросил одного из знатных римлян, хорошо ли или дурно он поступил, убив Аэция, тот ответил, что не может знать, дурно ли это, или нет, зато отлично знает, что император левой рукой отрубил себе правую.

После гибели Аэция, тайный вдохновитель его убийства Максим попросил Валентиниана назначить его на должность военного магистра вместо убитого, но император отказался. Ибо осмотрительный Ираклий посоветовал ему не давать никому такой же власти, как Аэцию. Если верить Иоанну Антиохийскому, Максим был настолько раздражен отказом Валентиниана назначить его военным магистром, что задумал убить императора. Он выбрал в качестве сообщников Оптилу и Траустилу, двух служилых «скифов» (готов или гуннов — В.А.), воевавших под знаменами Аэция и ставших затем телохранителями императора.

Максим легко убедил готов (или гуннов) в том, что Валентиниан был единственным виновником гибели Аэция, и предложил им отомстить за своего предводителя, пообещав награду за измену императору-убийце. 16 марта 455 г. Валентиниан III отправился верхом на Марсово поле (место военных упражнений) в сопровождении телохранителей, среди которых были Оптила, Траустила и их сообщники. Лишь только август Запада спешился, чтоб пострелять из лука по мишеням, как Оптила поразил его в висок. Раненый август обернулся, чтобы увидеть нападавшего в лицо, и был сражен Оптилой насмерть. В то же мгновение Траустила заколол злокозненного евнуха Ираклия. Снятые с убитого Валентиниана императорский венец и пурпур «скифы» доставили Максиму, обрадованному удачным завершением затеянной им интриги.

Убийство Валентиниана III оставило Западную часть Римской «мировой» державы без главы и без законного наследника престола. На императорский венец «Гесперии» рассчитывали сразу три претендента, поддержанные разными группами имперской чиновной бюрократии и военных кругов. Западноримское войско раскололось на три части, следовавшие за этими тремя кандидатами:

1) Максимианом (бывшим телохранителем-доместиком Аэция, сыном разбогатевшего в Италии египетского купца Домнина);

2) Майорианом, сменившим убитого Аэция в должности главнокомандующего и пользовавшимся поддержкой императрицы Лицинии Евдоксии; впоследствии Майориан, с помощью патриция Рицимера (отпрыска свевского царского рода по отцу, внука вестготского царя Валии — по матери, ученика Аэция), сверг императора Марка Мецилия Флавия Эпархия Авита и стал-таки августом римского Запада под именем Флавия Юлия Валерия Майориана;

3) Петронием Максимом, за которого выступал сенат Ветхого Рима.

В конце концов, Максим, умело распределяя деньги между чиновниками императорского дворца, обошел своих конкурентов и 17 марта получил вожделенные диадему и пурпур.

Придя к власти в Ветхом Риме, Максим решил сразу же породниться с династией Феодосия, чтобы придать своей узурпации вид законности, и женился на Лицинии Евдоксии, вдове Валентиниана III. Лициния вышла за него замуж неохотно, поскольку догадывалась, что именно Петроний стоял за убийством ее венценосного супруга. Если верить Просперу Аквитанскому, узурпатор Максим запретил Лицинии оплакивать Валентиниана. Скороспелый император Запада сам способствовал усилению подозрений вдовы Валентиниана, ибо не только не казнил убийц последнего, но и возвысил их. Царьградский император Маркиан и не подумал признавать Максима августом западной части Римской «мировой» державы. Пытаясь укрепиться на престоле Запада в условиях отсутствия поддержки и признания со стороны Константинополя, Петроний дал своему приближенному Эпархию Авиту (которому предстояло стать вскоре «августом на час», чтобы быть свергнутым Майорианом) звание военного магистра Галлий и отправил его в галльскую Толосу, чтобы заручиться военнополитической поддержкой парвившего там, с формального согласия западноримского двора, царя вестготов Теодориха II.

Западный император расторг помолвку Евдокии, дочери Лицинии Евдоксии, с Гунерихом, сыном царя вандалов Гейзериха, бывшую, предположительно, одним из условий мирного договора Валентиниана III с вандалами. Расторжение помолвки узурпатором вызвало ярость Гейзериха, искавшего предлог к тому, чтобы откликнуться на просьбу призывавшей его в Италию Лицинии о помощи. Вандалы начали готовиться к вторжению в Италию. Лицинию Евдоксию в определенной мере извиняет то, что вдова Валентиниана не могла надеяться на сколь-нибудь существенную помощь от Восточной Римской империи. Ведь ее отец Феодосий II «Каллиграф» и тетка Пульхерия к тому времени почили в Бозе, а правивший Новым Римом на Босфоре Маркиан был человеком, совершенно не знакомым и не симпатизировавшим Лицинии. По легенде, именно поэтому Лициния навела вандалов на Италию, обратившись за помощью к Гейзериху из желания отомстить узурпатору Петронию Максиму за своего супруга Валентиниана III. Согласно Прокопию Кесарийскому, Петроний Максим даже имел неосторожность признаться Лицинии, что убил императора Валентиниана из-за любви к ней. Хотя эту версию трудно увязать с другой, придающей первостепенное значение желанию Петрония отомстить за свою жену, изнасилованную августом Валентинианом. Ну что тут скажешь, кроме как «темна вода во облацех…»

В мае 455 года, после двух с лишним месяцев правления Максима, до Ветхого Рима докатилась весть о выступлении Гейзериха в поход на Италию. Как только эта весть распространилось по «Вечному Городу», его граждан охватила паника. Многие стали покидать свои дома, чтобы бежать, куда глаза глядят. Эпархий Авит к тому времени еще не вернулся с ожидаемым Петронием вестготским подкреплением. Отказавшись от планов отразить нашествие вандалов, как бесперспективных, Максим предпочел искать спасенья в бегстве, призвав «отцов-сенаторов» покинуть Рим на Тибре вместе с ним.

По мнению Эдварда Гиббона, Петроний Максим был заблаговременно уведомлен о подготовке Гейзериха к походу на Италию, но не проявил необходимых в таких случаях решительности, расторопности, смекалки, ожидая грозного врага с полнейшим безразличием. Похоже, долгие десятилетия «негативной селекции» привели к сильнейшей деградации западноримской правящей элиты, сделав ее хронически не способной к принятию мало-мальски разумных и верных решений…

Трусливый Максим выехал из Рима 31 мая 455 г., но был схвачен толпой разъяренных граждан «Вечного Города» и тотчас же побит камнями, как преступник. По утверждению же Иордана, Максим был убит «неким римским солдатом по имени Урс» (известно, что впоследствии два воина западноримской армии, римлянин и бургунд, спорили между собой, кто из них нанес императору смертельный удар). Тело развенчанного узурпатора было растерзано «вольнолюбимыми квиритами» в клочки и брошено с проклятиями в Тибр. По версии же Проспера Аквитанского, Максим был убит своими слугами. Правление Петрония Максима продлилось всего семьдесят восемь дней. Его сын от первого брака, Палладий, недолго носивший титул цезаря и женившийся на своей сводной сестре, по-видимому, также был убит разгневанными горожанами или распоясавшейся наемной солдатней.

2 июня 455 года, через три дня после убийства Максима, «колченогий евразиец» Гейзерих выступил из Остии на беззащитный Рим, взятый им без малейших усилий. Не оказавшие вандалам ни малейшего сопротивления, римляне выслали навстречу Гейзериху мирную процессию, которую возглавлял папа римский Лев (первым из всех христианских епископов «Вечного Града» на Тибре принявший в 440 г. древний, чисто языческий, первосвященнический титул великого понтифика, носимый римскими папами по сей день) с представителями православного духовенства. Милостиво преклонив свой слух к увещеваниям Льва (опытного дипломата, сумевшего тремя годами ранее уговорить царя гуннов Аттилу удалиться из Италии), Гейзерих отказался от кровавой расправы над римлянами и обязался защищать здания «столицы мира» от поджогов, приказав также своим вандалам и аланам (а возможно — и примкнувшим к нему маврам и берберам, если верить картине К.П. Брюллова «Нашествие Гензериха на Рим») воздержаться от резни в стенах «Вечного Города». Разграбление Рима на Тибре вандалами «со товарищи» длилось четырнадцать дней и ночей; последние остатки государственной казны и богатств частных лиц были доставлены в Остию, погружены на вандальские корабли и отправлены в Африку. Гейзерих выгреб дочиста все римские дворцы, забрал трофеи императора Тита, взятые тем при разграблении Иерусалима в 70 г. п. Р.Х., бесчисленное множество иных сокровищ. Обобрав до нитки (или ободрав, как липку) всех надменных римских богачей. Но удержавшись, все-таки, по просьбе папы Льва, от грабежа серебряной церковной утвари (папа на радостях повелел расплавить украшавшую Форум статую верховного бога римских язычников Юпитера Капитолийского и переплавить ее в статую первого римского епископа — святого апостола Петра). Вместе с немереной добычею в вандальскую столицу Карфаген была отправлена, в сопровождении своих порфирородных дочерей Плацидии и Евдокии, императрица Запада Лициния Евдоксия, наведшая, мстя за сугубо личные обиды, на свой родной город Рим вандальскую грозу…

Вот какие нравы процветали при дворе благочестивых римских императоров, да и среди неутомимо восхвалявших их счастливых, всем всегда довольных верноподданных, презрительно именовавших «(полу)диких» готов «варварами»…

Но вестгот Валия счастливо избежал участи Аэция и прочих слишком успешных полководцев на римской службе которые могли: 1) сами стать императорами; 2) пасть от мечей и кинжалов ревнивых к их ратной славе императоров; 3) пасть от мечей и кинжалов наемных убийц, подосланных к ним этими императорами. Что было наглядно доказано печальными судьбами Стилихона и Аэция. Поэтому Валия, довольный тем, что имел — зерновым хлебом и землей — решил держаться от благочестивых августов подальше, ограничившись укреплением своей власти над Толосским царством вестготов.

Именно с этого момента, как ни странно, началась (пусть с некоторой задержкой) романизация кельтов-тектосагов и их столицы. Не «готизация», а именно романизация. Осуществляемая не самими римлянами (у которых на это уже не было ни сил, ни времени, ни желания), занятыми исключительно «спасением животишек» (по выражению Федора Михайловича Достоевского), а — парадоксальным образом! — вестготами.

Прожившими и провоевавшими, как-никак, на протяжении целого поколения, бок-о-бок с римлянами и полными решимости создать на римской территории центр собственной власти.

Как писал французский историк-тулузовед и архивист Пьер Салье, вестготы, ничего не разрушившие ни в Немаузе (современном Ниме), ни в Нарбоне, принялись превращать Толосу в великолепный город с роскошными дворцами, достойными столицы, из которой вскоре стали повелевать обширным царством — царством, северная граница которого пролегала по Лигеру, заканчиваясь в южной Испании, простиравшимся на западе до вод Атлантики, а на востоке — до Родана. Правда, у вестготов, судя по всему, и не было другого выбора, чем фактически выстроить себе новую столицу на месте города, основанного тектосагами и расширенного римлянами. Раскопки свидетельствуют о катастрофическом разливе Гарумны в 412 г. — крупнейшем в истории этой реки и ее эстуария. Наводнение достигло масштабов, вызывающих ассоциации с ветхозаветным Всемирным потопом. Бесследно поглотив древний город тектосагов со сравнительно немногочисленными памятниками римской архитектуры. До нас дошли свидетельства блаженного Иеронима Стридонского, оплакивающего голод и упадок нравов, вызванные этим стихийным бедствием. Совершенно ясно, что толосцы не имели ни сил, ни возможностей сами возродить свой город и его округу. Прежде всего, потому, что снова получили доступ к средиземноморской торговле лишь благодаря вестготам.

Необходимой для восстановления Толосы с прилегающей округой даровой (или почти даровой) рабочей силы было хоть отбавляй. Несказанно бедствовавшие после наводнения представители галльского племени тектосагов были рады любому заработку или приработку. К тому же к услугам вестготов было великое множество военнопленных, захваченных во время похода в Испанию. Строительство велось по римской технологии, без всяких элементов раннехристианского или «ромейского» архитектурного стиля. Вестготам было не до градостроительных экспериментов, они нуждались в жилищах и крепостных сооружениях без «архитектурных излишеств», возведенных, так сказать, в конструктивистском стиле. Огромная, мощная крепостная стена вокруг Толосы была возведена не римлянами в I в. п. Р.Х. (как долгое время полагали историки). В самый разгар не омрачаемого ничем серьезным «пакс романа» римлянам было совершенно ни к чему расходовать финансовые и трудовые ресурсы на возведение столь мощных и дорогостоящих фортификационных сооружений (в центре Нарбоннской Галлии при Октавиане Августе и его ближайших преемниках из династии Юлиев-Клавдиев было просто не от кого защищаться). Строительство городских стен столицы Нарбоннской Галлии, организация подвоза и погрузки материалов на речные суда и плоты, их доставка по Гарумне, производство кирпича в Толосе — все это было делом рук вестготов (естественно, с привлечением римских специалистов). Когда в 493 г. римский полководец Литорий, правая рука «последнего римлянина» Флавия Аэция, при поддержке гуннских «федератов», осадил столицу вестготов Толосу, построенные двадцатью годами ранее городские стены оказались для него непреодолимыми.

Других памятников светской архитектуры в современной Тулузе не сохранилось. Вообще, в Тулузе, чье население резко возросло за последние десятилетия, довольно трудно отыскать следы прошлого. Жизнь в бывшей метрополии вестготов бурлит, как в Париже. Гуляя вечером по тулузскому Бульвар де Страсбур, трудно отделаться от впечатления, что находишься в парижском Сен-Жермен де Пре. Единственным напоминанием о полуварварских, давно прошедших временах служит, пожалуй, ресторан, где подают отменные бифштексы, брызжущие кровушкой не хуже флорентийских…

Церковная архитектура оказалась более стойкой, сохранившись под напором модернизма, в куда большей степени, чем светская. На площади, где до катастрофического наводнения 412 г. стоял языческий храм, в готскую эпоху была возведена церковь Ля Дорад (Позолоченная), получившая свое название от золотого фона мозаики, украшающей ее с V в. Площадь, на которой возвышалась эта готская церковь, нетрудно найти. Ибо свято место пусто не бывает. И потому на месте смытого наводнением храма богини мудрости Минервы (римского аналога Афины Паллады) и Позолоченной (Дорад) церкви (вероятно, арианской), сегодня высится, отделенная от Гаронны набережной, римско-католическая базилика XVIII в.

Кафолическое христианство, утвердившееся в Толосе за двести лет до вестготов, чтило память своих святых мучеников и страстотерпцев ежегодными праздниками. Как и сменившее его со временем римско-католическое. Сент-Сернен (кафедральный собор нынешней Тулузы), был назван в честь святого Сатурнина — первого епископа римской Толосы, прибывшего в город в 245 г. Его житие, в общем и целом, носит вполне исторический характер. Судя по тому, что опускает историю юности святого, излагая лишь факты его мученичества как такового. Согласно житию святого Сатурнина (по-французски — Сернена), он жил недалеко от толосского Капитолия, мимо которого ему постоянно приходилось проходить. На Капитолии Толосы (как и на Капитолии Ветхого Рима, с которого он был скопирован) были сосредоточены главные святилища языческих богов. Данное обстоятельство было использовано против христианского епископа языческими жрецами, прекратившими в 250 г. жертвоприношения идолам. Под тем предлогом, что их боги отказываются принимать жертвы, пока те оскверняются постоянным присутствием главного врага «праотеческой веры». По другой версии, идолослужители, стремясь запятнать репутацию епископа, потребовали от Сатурнина принести белого быка в жертву гению римского императора Деция. Того самого гонителя христиан, которому предстояло очень скоро, в 251 г., потерпеть поражение от готов в битве при Абритте, быть сбитым с коня и утонуть в болоте, став первым римским императором, погибшим на войне с внешним врагом. Сатурнин, будучи стойким христианином, отказался. И претерпел мученичество, подобно своему собрату — святому Папулу, первому христианскому священнику в Толосе.

Епископа Толосы Сатурнина привязали веревкой к хвосту быка, предназначенного в жертву императору, и погнали того вниз по ступеням Капитолия. Еще до того, как бык добежал до самого низа, череп епископа был разбит о каменные ступени лестницы. Но язычники гнали быка все дальше по ведущей с севера на юг улице кардо (существовавшей в каждом римском городе), пока он не выбежал через ворота на равнину за городом, где веревка разорвалась. Лишь там две христианки («святые девы» — память им 17 октября) осмелились предать земле бренные останки святого страдальца.

Вероятно, именно по этой причине Памплона (древняя Пампелуна) — «город быков» в Северной Испании — избрала священномученика Сатурнина своим небесным заступником. Что лишний раз доказывает ее тесную связь с Толосой — несмотря на разделяющие оба города Пиренеи. Ведь царство вестготов просуществовало одинаковый по времени срок по обе стороны Пиренеев. Арабы-мусульмане, уничтожившие в начале VIII в. царство вестготов в Септимании (области, отданной в свое время под поселение ветеранам римского Седьмого, по-латыни — септем, легиона), разрушили и базилику, посвященную святому Сатурнину. Однако уже при царе франков и обновителе (Западной) Римской империи Карле Великом в честь великомученика был воздвигнут новый храм. Ставший хранилищем его святых мощей (или, как говорят римо-католики — святой реликвии) и важнейшим местом паломничества на пути пилигримов к главнейшей христианской святыне Западной Европы — Сантьяго де Компостела в североиспанской области Галисии (при вестготах — Галиции), хранящей живую память о небесном заступнике Испании — святом апостоле Иакове Зеведееве, или Иакове Старшем — ученике самого Господа Иисуса Христа. Дорожные указатели на ультрасовременных автострадах Испании по сей день напоминают о ней иностранным туристам, не знающим, возможно, о значении словосочетания Камин де Сантьяго.

Сегодня тулузская базилика Сен-Сернен, увенчанная высокой остроконечной восьмигранной башней колокольни (возведенной не при готах, а позднее, в XII в.) — самая красивый, большой и роскошный романский собор не только во Франции, но и во всей Европе. Построенный в 1080–1350 гг. (тогда строили долго, но основательно, не торопясь скорей «освоить» выделенные средства), он (или, во всяком случае, его старейшая часть — хоры с апсидными часовнями) дает нам уникальную (для современной Тулузы) возможность ощутить хотя бы дух Средневековья. Храм расположен в самом сердце Тулузы и соединен прямой улицей под названием «Тор» («Бык» — в память об идоложертвенном быке, влачившем святого по городу) с площадью Капитоль (в память о Капитолии, где когда-то началось мученичество епископа Сатурнина). Базилика стоит в окружении узеньких улочек, неожиданно выводящих нас к ней. Она, как каменный цветок, высится над тесно стоящими рыжими зданиями. Храм выстроен из кирпича, как и вся старая Тулуза (прозванная за это «Розовым городом»). Добраться до базилики проще всего двумя способами:

1) доехать на метро по ветке «А» до станции «Капитоль», выйти на площадь Капитоль и пройти по улице Тор прямо к базилике, ориентируясь на ее колокольню;

2) доехать на метро по ветке «Б» до станции «Жанна д' Арк», пройти несколько метров до Бульвар де Страсбур, потом повернуть налево — и выйти прямо к фасаду базилики. Стоимость билета равна 1, 60 евро (как на метро, так и на автобусе).

Интерьеры церкви поражают своим величием: сводчатые потолки украшены лепниной и витражами, а сама базилика по форме напоминает огромный крест. Она внесена в список Всемирного наследия ЮНЕСКО. Но хватит об этом…

Многие ученые до сих пор утверждают, что вестготы уничтожили (или, в лучшем случае — «варваризовали», т. е. примитивизировали и привели в упадок) процветающую античную культуру тектосагов. Другие (со сравнительно недавних пор) — что вестготы придали новый импульс деградирующей, загнивающей колониальной цивилизации, сделав ее самостоятельной и независимой от окончательно впавшей в ничтожество римской метрополии. Споры не утихают. В качестве аргумента используется каждый новый найденный кирпич. Ибо лишь на основании тщательного изучения кирпичей можно судить о времени возведения той или иной постройки, того или иного сооружения. Когда в XII в. сносили древнюю Позолоченную церковь, выяснилось, что она была построена вестготами из кирпичей еще более древнего римского амфитеатра. Итак, храм состоял из римского стройматериала, но был построен в послеримский, вестготский период — вот вам, уважаемые читатели, пример многочисленных проблем, которые приходится решать местным археологам и краеведам при классификации архитектурного наследия.

Французы вообще трепетно, если не сказать — любовно относятся ко всему, связанному с археологией. В специализированных журналах перед наступлением очередного летнего сезона регулярно анонсируются предстоящие раскопки, с указанием условий участия в них, количества необходимых участников, возможностей проживания и т. д. Все больший интерес к вестготскому прошлому, естественно, идет на пользу части Франции, расположенной между Луарой и Пиренеями. Энтузиасты раскопали древние акведуки (один из них, длиной семь километров, был построен для снабжения водой Толосы при вестготах). Было найдено множество отдельных погребений с фибулами, пряжками и прочими артефактами в том же роде. Но надежды французских кладоискателей откопать сокровища вестготов (и, возможно, даже легендарный «клад Алариха») пока что оправдались не в большей степени, чем надежды их итальянских коллег — откопать их в русле Бусенто… А впрочем, сказано: Ищите — и обрящете…

Несмотря ни на что, период Толосского царства (418–507), конец существованию которого был положен франками православного царя Хлодвига I из дома Меровингов, разбившего вестготов-ариан в 507 г. в кровопролитной битве при Пиктавии (современном Пуатье), вошел в историю как период вестготского величия (если не сказать — великодержавия). Преемником Вальи стал (вероятно, связанный с ним родственными узами, а по некоторым сведениям — внебрачный сын Алариха) Теодорих I (годы правления: 419–451). Теодорих значительно расширил пределы Толосского царства. Он дважды (в 422 и 427 гг.) пытался захватить Арелат (нынешний Арль), но оба раза получал отпор от «последнего римлянина» Флавия Аэция. Однако вскоре угроза очередного нападения гуннов под предводительством «Бича Божия» Аттилы заставила вестготов и римлян временно объединиться, позабыв на время свои распри. Уже глубоким стариком, но не утратив боевого духа, Теодорих, во главе вестготского контингента «воинов-интернационалистов» в составе сводной армии патриция Аэция, 20 июня 451 г. сразился на полях Каталауна со столь же многонациональным воинством Аттилы. Согласно Иордану, «правое крыло держал Теодерид с везеготами, левое — Аэций с римлянами; в середине поставили Сангибана, < … > который предводительствовал аланами». Примечательно, что Иордан приводит в своей «Гетике» целых две, причем взаимоисключающие, версии гибели на поле брани Теодориха-Теодерида:

1) «Там король (царь — В.А.) Теодорид (Теодорих — В.А.), объезжая войска для их ободрения, был сшиблен с коня и растоптан ногами своих же; он завершил свою жизнь, находясь в возрасте зрелой старости»:

2) «Некоторые говорят, что он был убит копьем (буквально — «снарядом», т. е. дротиком, а может быть, стрелой — В.А.) Андагиса (из царского рода Амалов — В.А.), со стороны остроготов, которые тогда подчинялись правлению Аттилы».

Какой же из двух версий верить? Вновь «темна вода во облацех» …

Воистину, велеречивый Иордан воздвиг царю вестготов памятник нерукотворный: «… везеготы стали искать короля (царя — В.А.), сыновья — отца, дивясь его отсутствию, как раз когда наступил успех. Весьма долго длились поиски; нашли его в самом густом завале трупов, как и подобает мужам отважным, и вынесли оттуда, почтенного с песнопениями на глазах у врагов. Виднелись толпы готов, которые воздавали почести мертвецу неблагозвучными, нестройными голосами тут же в шуме битвы. Проливались слезы, но такие, которые приличествуют сильным мужам, потому что, хотя это и была смерть, но смерть — сам гунн тому свидетель — славная. Даже вражеское высокомерие, казалось, склонится, когда проносили тело великого короля (царя — В.А.) со всеми знаками величия. Отдав должное Теодориду, готы, гремя оружием (видимо, ударяя копьями в щиты, как полагалось при избрании царя народом-войском у германцев — В.А.), передают наследнику королевскую (царскую — В.А.) власть, и храбрейший Торисмуд (Торисмунд, который, по Исидору Севильскому, став царем вестготов «правил < … > очень недостойно и много плохого сделал» — В.А.), как подобало сыну, провожает в похоронном шествии славные останки дорогого отца» («О происхождении и деяниях гетов»).

В «битве народов» под Каталауном вестготы так отчаянно, самоотверженно и яростно дрались с остготами, что чуть не загубили на корню будущее всей Европы. Впрочем, прошло всего пятьдесят лет — и перед лицом общей опасности ост- и вестготы стали союзниками. Вестготы помогли Теодориху Остготскому разбить бургундов и, главное — гунноскира Одоакра. Остготы же, хотя и подоспели к полю битвы при Пиктавии уже после разгрома вестготов франками, все же помогли позднее своим вестготским братьям по крови и по арианской вере отстоять от православных франков Септиманию. Последние вестготы, долго хранившие верность арианству, сохранились там чуть ли не до смены Средневековья Новым Временем под именем «каготов» — своего рода «париев» или «неприкасаемых», подозреваемых римско-католическим большинством местного населения в приверженности к ереси и связях с нечистой силой.

Благодаря остготской поддержке, вестготы, оттесненные франками в Испанию (где их новой столицей стал Толет), смогли удержать за собой часть утраченного ими Толосского царства между Восточными Пиренеями и Средиземным морем. Особенно ценную для вестготов благодаря расположенным там древним и богатым галлоримским по происхождению торговым городам. Известным ныне всем и каждому (хотя не всем и каждому известно ныне, что до 721 г. эти города были вестготскими) — Каркассону и Нарбонне, Магелону и Эльну, расположенному у самого впадения Эро в Лионский залив Агду (прославленному ныне разве что своими нудистскими пляжами), Ниму, древней герцогской столице Юзесу. Гуляя в наши дни по этим древним городам — античному Ниму, тесным по-средневековому Юзесу и Каркассону, понимаешь, почему немало высокоученых мужей до сих пор скрещивают и ломают словесные копья в спорах о том, представляло ли собой Толосское царство вестготов последний островок безвозвратно уходящей в прошлое античной культуры на землях современной Франции, или же плацдарм надвигающегося на нее — от Эльбы до Гаронны — германского Средневековья. Как бы то ни было, в проигранной вестготами в 507 г. кровопролитной битве при Пиктавии-Пуатье (городом, под которым не раз в истории человеческого рода сходились в судьбоносных схватках разные народы, исповедовавшие разные веры) в лице франков-кафоликов Хлодвига I одержало победу Средневековье. Тучи над готами все больше сгущались.

Вестготский рагнарёк

Говорят, студентам-медикам особенно трудно разбираться в многочисленных крупных и мелких костях и косточках человеческого черепа. Не менее сложно историкам разбираться в хитросплетениях истории западноготских царей со всеми их сыновьями, супругами, соправителями и соперниками. Православно-кафолические, арианские и втайне симпатизирующие язычникам авторы писали о них, внося в вопрос еще большую путаницу, в свете своих симпатий и антипатий, фальсифицируя, обрабатывая и перетолковывая и, в довершение ко всему, выдумывая обращения из ложной веры в истинную, которых в действительности не было. Если бы автор настоящей книги взялся все это пересказывать в подробностях, то ему очень скоро не пришлось бы считать овец, чтобы уснуть. Ибо поведение героев раннего испанского Средневековья, действующих по одному и тому же, одинаково ужасному сценарию: религиозные споры-братоубийство-отцеубийство-сыноубийство-покушения-захват власти насильственным путем — с почти удручающим однообразием приводило к одному и тому же, одинаково ужасному, результату — сну разума, порождающему кошмары. Или — чудовищ (памятуя о знаменитой гравюре из цикла «Капричос» гениального испанского художника Франсиско Гойи)…

Судя по всему, прежних готских традиций господства и подчинения уже было недостаточно для регулирования порядка престолонаследия. Из числа царей вестготов, правивших территорией от Толосы до Толета, два — Теодорид II и Еврих, или Эйрих — захватили престол силой. Другие — Атаульф, Аларих II и Амаларих-Амальрих — пришли к власти благодаря своим родственным связям с прежними властителями. Большинство же вестготских царей были избраны решением т. н. «великих царства» — т. е. представителей знатных родов и самых богатых вестготов — из своей среды. Наиболее дельных и энергичных из них поднимали на щите, как римских императоров. Так стали царями Валья и Теодорих I — властитель вестготов, героически павший в «битве народов» с гуннами на Каталаунских полях. Да и сын Теодориха — Торисму(н)д (годы правления: 451–453), провозглашенный вестготами преемником павшего отца прямо на поле сражения.

Некоторые авторы считают, что арианство вестготов на рубеже IV–V в.в. еще не играло особой роли во внешне- и внутриполитических отношениях. Мало того, иные из них находят аргументы в пользу утверждения, что принятие вест- и остготами этой формы христианской веры произошло достаточно случайно. С их точки зрения, различия между православием и арианством в то время были, якобы, еще не слишком-то большими. Достаточно вспомнить, по мнению сторонников данной версии, хотя бы весьма терпимое отношение арианина Алариха к православным святыням взятого им Ветхого Рима. Оставим данные утверждения на совести авторов (хотя, думается, мало кто из серьезных религиоведов с ними сегодня согласится). Но, так или иначе, по мере консолидации православного мира, укрепления его догматической, теоретической и вероучительной базы на великих церковных соборах Восточного Средиземноморья, и после обретения православной церковью сильного союзника, в лице франков, на Западе, связанные с религиозными различиями политические проблемы стали все больше обостряться.

С учетом растущего военного могущества франкских племен, утвердившихся, опираясь на союз с кафолической церковью, в столь богатых землях, как Галлия и соседние с ней территории, готы (от Равенны до Толосы и Толета) не раз пытались, во что бы то ни стало, улучшить отношения с франками путем установления родственных связей с франкскими знатными родами. Естественно, получая оттуда в качестве невест для своих арианских царевичей и княжичей правоверных православных царевен и княжон. Дело, как водится, не обходилось без конфликтов на религиозной почве. Скажем, царь вестготов Амаларих (Амальрих), убежденный арианин, смертным боем бил свою жену — благочестивую православную франкскую царевну Клотильду — , пока та, так и не обратившись в арианство, не решилась с верным человеком переслать своим братьям пропитанный ее кровью платок (как свидетельство страданий, переносимых ею ради веры). Видно, Амальрих в пылу арианского рвения забыл о мудрой заповеди святого апостола Павла во Втором послании к коринфянам «не давать повода ищущим повода». Разгневанный мучениями сестры, претерпеваемыми ею за веру, брат Клотильды, царь франков Хильдеберт, или Гильдеберт (возможно, ждавший подходящего момента и повода), собрав большое войско, подступил к Нарбону и наголову разбил вестготов. Спасаясь бегством, Амаларих — (видно, очень уж «жаба душила»!) — ненадолго заскочил в Нарбон, чтобы прихватить кое-что из сокровищ, и был убит ударом франкского копья. Это — по одной версии. А по другой: «Разбитый Хильдебертом, королем франков, в битве у Нарбона, Амальрих в страхе бежал в Барселону. Презираемый всеми, он был зарезан собственными людьми и умер» (Исидор Севильский).

Еще до Амалариха царь Еврих, или Эйрих (филологи-германисты, утверждают, что по-готски его имя звучало несколько иначе — Эорих), брат царя Теодерида (466–484 гг.), захвативший престол путем братоубийства, поставил под угрозу внутренний мир и покой в своем могущественном царстве, внушавшем страх и уважение соседям «вплоть до Рима великого», начав суровые гонения на православных. Что вполне соответствовало и его военной политике, направленной против православной «ромейской» империи. Согласно Исидору Севильскому: «Как только преступление дало ему (Эориху — В.А.) власть, он отправил послов к императору Льву и без задержки начал грандиозное и разрушительное наступление на Лузитанию (территорию современной Португалии — В.А.)». Иордан же пишет иное: «Тогда Еврих, король (царь — В.А.) везеготов, примечая частую смену римских императоров, замыслил занять и подчинить себе Галлии». При Еврихе вестготы начали записывать законы. Резюмируя деятельность Евриха, автор «Гетики» пишет, что он подчинил себе Испанию и Галлию и покорил бургундзонов (бургундов). А пришедший к власти после Евриха, вероятно, наиболее значительный властитель этого переходного периода вестготской истории — Леувигильд, Лиувигильд или Леовигильд (правивший царством западных готов уже не из Толосы, а из Толета — современного Толедо) — был вовлечен в кровопролитную борьбу со своим собственным сыном Германгильдом (или, по-нашему, по-русски — Ерменингельдом, царевичем готфским). Изза женитьбы последнего на православной франкской царевне Ингунде. Возможно, отцу и сыну удалось бы найти разумный «консенсус». Ведь Леовигильд слыл мудрым монархом, непритворно любившим своих сыновей. Но его жена Госвинда, вдова предшественника Леувигильда, на которой тот женился вторым браком — не по любви, а из «соображений государственной пользы», чувствуя себя несправедливо оттесненной на второй план, питала самые недобрые чувства к своей православной невестке из франкского племени. Конфликт между Госвиндой и Ингундой приносил последней несказанные страдания. Не в силах оставаться их бессильным и немым свидетелем, муж несчастной Ингунды — царевич Герменгильд, наследник вестготского престола — упросил отца отправить его наместником в Гиспалис, или Гиспалу (будущую Севилью). Там он, обдумывая планы мести, перешел из арианства в православие и поднял военный мятеж, надеясь свергнуть с престола отца и ревностную арианку Госвинду.

Православные «ромеи» (еще владевшие, со времен «восстановителя Римской империи» Юстиниана I, частью Испании), казалось, бывшие естественными союзниками Герменгильда, своего новоиспеченного единоверца, вопреки всем ожиданиям, не поддержали. А предпочли предать и продать его… нет-нет, не за тридцать сребреников, а за тридцать тысяч золотых солидов венценосному отцу — еретику-арианину (с православно-римской точки зрения). «Ничего личного» … Должны же были «сыны Ромула» вернуть себе каким-то образом хотя бы часть золота, украденного у них вестготами в ходе многочисленных «походов за зипунами», полученного от «ромеев» в виде дани, контрибуции, «федератского» жалованья и т. д. Надеюсь, уважаемый читатель не забыл, что восклицали готские «федераты» Гайны, потрясая отсеченной и насаженной ими на копье головой «ромейского» временщика патриция Руфина? Дайте ненасытному!!!

Будь Леовигильд кровожадным чудовищем, как многие из его предшественников и преемников, он бы, конечно, не замедлил выставить отрубленную голову сына — вероотступника (с арианской точки зрения) и бунтовщика (со всех точек зрения) на всеобщее обозрение (и это в лучшем для неудачливого Герменгильда случае). Но Леувигильд кровожадным чудовищем не был. Обняв «блудного сына» со слезами на глазах, он простил Герменгильда, ограничившись его ссылкой в Валенцию (современную Валенсию — ничего себе ссылка, прямо как Пушкина сослали в Крым, Кишинев, Гурзуф, Одессу!). И лишь в 585 г., когда Герменгильд тайно покинул место ссылки и бежал на север (да еще оскорбил по пути арианского епископа, отказавшись принять от того Святые дары), Лиувигильду пришлось заступиться за все оскорбленное, в лице епископа, арианское духовенство Испании. Столь тяжкое преступление каралось смертью. И Герменгильд был казнен. За что по прошествии почти тысячи лет римско-католическая церковь в лице папы римского Сикста VI в 1585 г. канонизировала православного (римско-католическая церковь откололась от православной только в 1054 г., до этого никаких «католиков» не было, а были лишь кафолики, т. е. православные) вестготского царевича. Папа римский Урбан VIII распространил почитание священномученика на весь римско-католический христианский мир. А на территории нынешних Испании и Португалии Германгильд-Эрменгильд был прославлен в лике местночтимых священномучеников сразу же после официального перехода иберийской церкви из арианства в православие в VII в.

Автор(ы) его жития уточняет (уточняют) и объясняет (объясняют) ход событий указанием на то, что он был сыном Леовигильда не от Госвинды, а от первой жены чадолюбивого вестготского царя — Феодосии, дочери восточно-римского наместника Испании Севериана. Согласно житию, святого, православная христианка Феодосия заронила в душу юного Германгильда семя неприятия арианства. Впоследствии это семя проросло под благотворным влиянием франкской жены царевича. Но главная заслуга в деле отвращения Герменгильда от арианских заблуждений и обращения его в истинную — кафолическую, т. е. православную веру, принадлежала Леандру, архиепископу Севильскому (Гиспальскому) — одному из самых выдающихся церковных и политических деятелей того столетия. Хотя, вообще-то, не совсем понятно, как и почему рьяный арианин Леовигильд позволил своему любимому сыну столь тесно общаться с этим православным князем церкви…

Леовигильд вроде бы скоро раскаялся в казни сына и — нет, не перешел из арианства в православие (что признает автор жития и честно подтверждает Григорий Турский в своей «Истории франков»), но не препятствовал сделать это своему другому сыну — Реккареду.

При обращении к тексту самого жития вестготского священномученика перед нами вырисовывается следующая картина, несколько (мягко говоря) отличная от приведенной нами выше.

Святой Ерменингельд был сыном готского царя-арианина Леовигильда. Подобно своему царю, подавляющее большинство готов и его сыновья Ерменигельд и Реккаред, исповедовали арианство. Святой Ерменигельд и Реккаред были сыновьями Леовигильда от первого брака. Его первой женой была Феодосия, двоюродная сестра святителя Леандра, архиепископа Гиспальского. Леовигильд стал управлять Испанией в 568 г. После смерти в 568 г. царя Атанагильда в вестготской монархии наступил период междуцарствия. Лишь спустя пять месяцев на трон был избран царь Лиува I, который стал править в тогдашней столице вестготского царства Нарбоне. Он избрал в соправители своего брата Леовигильда, поручив ему управление Испанией. Столицей Испании стал в 569 г. город Толет. В 573 г. умер Лиува, и Леовигильд стал единственным царем вестготов. Леовигильд правил четырнадцать лет, которые прошли в постоянных сражениях за безопасность государства и расширение границ со свевами, франками и правителями (восточно)римских владений в Испании. Кроме того, постоянно происходили внутренние восстания, усмиряемые его железной рукой, часто с большой жестокостью. Став суверенным монархом, Леовигильд разделил свою власть с сыновьями — Ерменигельдом и Реккаредом, с тем, чтобы, по крайней мере, один из них наследовал трон. Такая форма правления была введена с целью сохранить власть монарха в этой семье. Являясь фактически узурпацией власти, противоречащей германской традиции свободного избрания монарха. Вероятно, именно по этой причине в годы правления Леовигильда среди знати, считавшей себя обделенной в правах на престол, возникало множество заговоров против царя. Возможно, эти заговоры поддерживались соседними царствами, жаждущими подорвать любым способом все возрастающее могущество Леовигильда.

После смерти первой супруги Леовигильд женился на Годсвинте, вдове царя Атанагильда. По сведениям древних хронистов, она была «крива телом и душой». Годсвинта таила в себе скрытую злобу и ненависть к христианам (надо думать — православного вероисповедания — В.А.). Одна из ее дочерей от первого брака Гелесвинта, бывшая замужем за франкским царем Луильперихом Ротомагским, была убита по приказанию своего мужа на супружеском ложе, а ведь франки были православными (эта трагедия стала темой для скорбной элегии испаноримского поэта Венанция Фортуната, посвященной Гелесвинте). Другая дочь Годсвинты, Брунегильда, была замужем за франкским царем Сигибертом Дурокорторским, и их союз был счастливым и плодовитым (оставим это заявление на совести автора «Жития», ибо речь идет о той самой Брунгильде-Бруннегаут, которую франки казнили, четвертовав лошадьми, за убийство десяти членов царской семьи Меровингов, о которой мы упоминали в главе «Загадочный царь Германарих» — В.А.). Однако поступок православного царя Луильпериха, убившего ее дочь, оставил в душе Годсвинты неутолимую горечь и желание отомстить любому христианину (православного вероисповедания), что возымело затем трагические и кровавые последствия.

579 г. стал радостным и торжественным для вестготского царства. В этот год состоялась свадьба между православной франкской царевной Ингундой и первенцем вестготского царя Ерменингельдом. Ингунда была сестрой царя австразийских франков Хильдеберта II и дочерью Сигиберта I и Брунегильды, дочери Атанахильда и Годсвинты. Годсвинта стала плести интриги вокруг этого брака между своей внучкой и пасынком, в которых, наряду с личными, без сомнения, важную роль играли и политические мотивы.

Ингунда была православной, остальные члены семьи и царский двор вестготов хранили верность арианству. Годсвинта настойчиво пыталась, сперва — лаской, а затем — угрозами, добиться, чтобы Ингунда отказалась от православия и приняла арианское крещение. До нас дошли диалоги этих двух женщин, в которых внучка, непреклонная в своей вере, страдала от угроз разгневанной бабки. Дворцовая атмосфера становилась с каждым днем все более невыносимой, особенно для Ерменигельда, покоренного любовью и добродетелью своей жены.

Чтобы избежать скандалов, которые могли стать известными народу, большинство которого составляли не вестготы-ариане, а православные испаноримляне, было принято решение отправить молодоженов в Гиспалу, на территорию, граничащую с испанскими владениями восточных римлян. Где нужен был царский наместник, которому монарх мог бы без опасения доверять. Кроме того, с удалением от двора Ингунды Леовигильду было проще осуществлять политику религиозной унификации страны, по сути означавшей насильственное обращение православных христиан в арианство. По мнению вестготского царя, эта мера должна была укрепить политическое единство страны. Кроме того, Леовигильд рассчитывал, что за время пребывания Ингунды и ее мужа царевича Ерменингельда в Гиспале ее религиозное упорство ослабеет, она подрастет и «поумнеет», ведь в пору своего бракосочетания Ингунда была еще почти подростком.

Нелегко оценить миссию святого Ерменингельда в Бетике (области юго-западной Испании, приблизительно совпадающей с современной испанской провинцией Андалузией). Современные авторы используют двусмысленные фразы, что речь шла об управлении царевичем той областью в качестве царского наместника, а не суверенного монарха. Любое расчленение визиготского царства шло вразрез с политикой объединения, проводимой Леовигильдом.

Одновременно с удалением из Толета Ерменингельда царь начал активную политику по обращению в арианство всех своих подданных, религиозного объединения ариан-вестготов и православных испаноримлян. В 580 г. в Толете состоялся собор арианских епископов, который «облегчил» христианам-кафоликам путь к вероотступничеству (уклонению из православия в арианскую ересь — В.А.). Он признавал действительным православное крещение, если при этом таинстве произносилась арианская крещальная формула. Была много случаев вероотступничества — например, епископ Сарагосский Винцент, обратился к арианству даже не столько по богословским убеждениям, столько из страха и расчета.

Преследования, разжигаемые при подстрекательством царицы — «головы, ответственной за принятые меры», изобиловали ссылками, экспроприациями, телесными наказаниями и тюремными заключениями. Однако вместе с этим проявилась душевная стойкость, твердость веры и мужество ряда архиереев, таких, например, как Масона Эмеритский, столп гонимого православия, который не оробел перед угрозами ариан. Он был изгнан со своей кафедры, и на его место был назначен арианин Сунна. В «Историю великих архиереев» этот Сунна вошел как человек «отвратительный, гнусного зверского лица, свирепого взгляда, грубых манер…», незаконно захвативший кафедру, которого Масона вызвал на публичный диспут (или, говоря по-древнерусски, «прю о вере»), в котором с легкостью одержал победу. Однако, это не помешало отнятию у (православной — В.А.) церкви в пользу еретиков находившейся в юрисдикции святителя Масоны базилики святой Евлалии, базилики Пресвятой Девы Марии Толетской и многих других православных храмов вестготского царства. Были попытки убить энергичного архиерея, и царь пригрозил ему ссылкой, которую святитель воспринял с иронией: «Ты предлагаешь мне ссылку? Имей в виду, я не боюсь угроз. Меня не пугает ссылка. И поэтому я прошу тебя, чтобы ты, если знаешь хоть одно место, где нет Бога, послал меня туда». «Безумец, есть ли такое место, где нет Бога?», — прервал его царь. «Если ты знаешь, что Бог есть везде, — ответил Масона, — почему же ты угрожаешь мне ссылкой? Я знаю, что в любом месте, куда бы ты меня не послал, у меня не будет недостатка в Божией помощи. И я так в этом уверен, что чем больше ты будешь меня притеснять, тем более мне будет помогать и утешать милосердие Божие». Подобно Масоне, из своих епархий были изгнаны святой Леандр Севильский, святой Фульгенций Эсихский, Фроминий Агдский. Святой Исидор Севильский, выдающийся церковный деятель, историк и образованнейший человек своего времени, говоря о тех преследованиях, сообщает, что Леовигильд «преисполненый арианского фанатизма, преследовал православных, изгоняя епископов, захватывая церковное имущество, лишая Церковь прав. Этим он достиг того, что многие переходили в ересь, напуганные наказаниями или прельщенные деньгами и царскими милостями».

А в это время, будучи правителем Бетики в Гиспале, окруженный преданным двором, Ерменингельд возродил в своем доме мир и покой. Ингунда могла свободно исповедовать свою веру и впервые познать радость материнства с рождением сына, которому дали имя Атанагильд.

Прибытие Ерменингельда в Гиспалу совпало с пребыванием на епископской кафедре святого Леандра, старшего из четырех святых братьев и сестер, прибывших из Нового Карфагена (Картахены) в визиготскую землю. Все они — кто на епископской кафедре, кто в монастыре — стали светильниками и примерами добродетельной жизни. Святой Леандр был старшим сыном, его братьями были святитель Исидор, избранный на Гиспальскую кафедру после смерти святого Леандра, и святитель Астигский Фульгенций, сестрой — преподобная Флорентина, основавшая первый женский монастырь в Испании.

Благодаря продолжительным беседам королевича с епископом Леандром и добродетельному примеру супруги Ингунды, Ерменингельд познал истину христианской (православной — В.А.) веры и ложь арианской ереси, далекой от Божественной правды, поскольку она отвергала основной догмат — Божество Господа Иисуса Христа и единосущие Пресвятой Троицы. Под воздействием благодати Божией он отрекся от арианства и стал членом православной паствы, приняв крещение с именем Иоанн.

Интересно, в данной связи, отметить роль православных правительниц в позднеантичной и раннесредневековой Европе, благодаря которым обращались к (православной — В.А.) вере сперва их мужья, а затем и целые народы. Бургундская царевна Клотильда повлияла на обращение (в православие — В.А.) своего супруга — франкского царя Хлодвига. Меровингская царевна Берта, бывшая замужем за Этельбертом Кентским, стала своеобразным «мостом» для проникновения православия на юг Англии; Этельберта, супруга царя Нортумбрии Эдвина, представила ему монаха Павлина Йоркского, крестившего в реках Нортумбрии массы народа. После этой встречи и сам англосаксонский царь стал христианином. Царица Теодолинда повлияла на просвещение лангобардов; наконец наша славная равноапостольная великая княгиня Ольга-Хельга из готского рода Амалов много поспособствовала просвещению подчиненных князю Игорю руссов и славнейшего из русских Амалов — своего внука святого Владимира Красное Солнышко, крестившего Русь в православную веру. В Испании на Ингунду выпала миссия подготовить страну к официальному принятию православия, но эта миссия стоила многих жертв, скорбей и потерь.

Преследование православных, начатое Леовигильдом, как и следовало ожидать, вместо того, чтобы укрепить единство страны, стало причиной более глубокого разделения. До достижения политического спокойствия визиготам было еще далеко. Испаноримляне считали вестготов не своими соотечественниками, а скорее оккупантами; варвары занимали все главные должности и при дворе, и в армии. В официальных вестготских документах той эпохи встречаются только германские имена.

В этот период государство вестготов раздиралось множеством внутренних нестроений, сопровождаемых многочисленными восстаниями, которые Леовигильд был вынужден с жестокостью подавлять, будучи не в силах мирным путем потушить их очаги. Баски, кантабры, левантийцы, жители Ороспеды серьезно угрожали существованию готской монархии. Но самую большую угрозу представляли области Гиспалы и Кордубы, совсем недавно отвоеванные готами у «ромеев». Ставшие пристанищем противников вестготов, всегда готовых проявить свою непокорность. С той же проблемой столкнулись готы полтора века спустя при борьбе с арабским вторжением.

Обращение святого Ерменингельда в православие повлекло за собой волну негодования вестготской арианской знати: Толетский двор (не совсем ясная формулировка автора или авторов жития — В.А.) разгневался на царя Леовигильда, подстрекаемый неописуемым гневом царицы Годсвинты и ее фанатичного арианского окружения.

По-видимому, желанием царя преградить путь возможным последствиям такого неожиданного для двора обращения царевича, объясняется ужесточение гонений, до этого времени скрытых. Царь стал опасаться распространения православия среди вестготов. В Бетике, напротив, собирались силы сопротивления, сплотившиеся вокруг правителя области — святого Ерменингельда, в котором они видели защитника своих религиозных убеждений и политических интересов. Его поддерживали Гиспала, Кордуба (будущая Кордова) и Эмерита (современная Мерида). Ерменингельд начал чеканить в Гиспале собственную монету. Противостояние с самого начала развивалось трагически. Православные народы, граничившие с вестготами — свевы, «ромеи» и франки — решили воспользоваться сложившимся положением, готовые извлечь из него наибольшую возможную выгоду для себя.

Ерменингельда терзали сомнения. С одной стороны, сыновний долг почтения к родителю призывал его подчиниться воле отца и не поднимать на него меча. С другой, гонения на православных, приобретавшие все более жестокие формы, побуждали его выступить защитником истинной веры. Долгие мучительные часы проводил он в раздумьях, выбирая между верностью своему отцу монарху, с которым он делил трон, и своей ответственностью как верующего православного правителя, царствующего над народом, составлявшим в своем большинстве православное население, несправедливо притесняемое в своей вере арианами, которые принуждали его к вероотступничеству. Решение, которое можно было бы принять в такой сложной ситуации, не могло созреть одномоментно, и приходилось действовать соответственно развивающимся событиям.

Между отцом и сыном произошел конфликт. Вероятно, Леовигильд настаивал на принятии вновь отвергнутого арианства и прибытии Ерменингельда в Толет. На оба приказания тот ответил отказом, решившись действовать по-другому. Возможно, имели место дипломатические контакты с соседними царствами, у которых он просил военной помощи, или они сами предлагали ее, в том случае если Леовигильд попытается с помощью силы ослабить сопротивление своего сына. Действительно, архиепископ Леандр отправился в Константинополь, чтобы привлечь внимание императора римлян Маврикия к происходившим в Испании событиям. Он вернулся с обещаниями последнего предоставить военную помощь. Между тем в бетийскую коалицию вступали и другие города Лузитании, не подчинявшиеся Ерменингельду; обещания и заверения в помощи поступили от православных свевов и, вероятно, от православных франков.

Гиспальский царевич почувствовал себя уверенно, взвесил силы и провозгласил себя царем вестготов. Об этом свидетельствуют несколько монет и надписей, дошедших до нашего времени, на которых Ерменингельд именуется этим титулом. Нам сейчас трудно судить, имел ли Ерменингельд намерение основать собственное царство, независимое от царства своего отца, или же заменить отца на визиготском троне.

Леовигильд твердо вознамерился положить конец сыновнему непокорству. В 582 г. он начал войну против строптивого сына, легко овладев Эмеритой и Норбой Кесарией (сегодняшним Касересом). Свевский царь Мирон решил поддержать Ерменингельда. В 583 г. Ерменингельд потерпел сокрушительное поражение от своего отца, при попытке снять осаду с Гиспалы. Мирон, чьи войска были окружены Леовигильдом, сложил оружие и возвратился в Галицию, где вскоре умер. Святой Ерменигельд остался без союзников, имея в своем распоряжении лишь войска подчиненной ему области. С каждым днем он все больше утрачивал контроль над ее разными частями, покоряемыми войсками его отца. В Гиспале Ерменингельд приготовился к обороне; он отправил свою жену и сына в «ромейскую» область Испании, закрепляясь с войсками в замках и других оборонительных сооружениях. Одно за другим они захватывались толетцами. Мужество оборонявшихся не помешало тому, что крепость Оссет, акрополь-кремль Гиспалы, пала под напором нападавших. Город был взят, а святой Ерменингельд — вынужден бежать в Кордубу, преследуемый войсками Леовигильда. Леовигильд вступил в Гиспалу. В феврале святой Ерменингельд закрепился в предместье Кордубы и обратился за помощью к правителю южноиспанской области Восточной Римской империи. Он устроил бегство туда жены и сына, ибо ожидал подкрепления от «ромеев» из Нового Карфагена. Но обещанные римские войска не пришли к нему на помощь, поскольку «ромейский» военачальник был подкуплен Леовигильдом за тридцать тысяч солидов золотом. Жена и сын Ерменигельда были схвачены «ромеями» и доставлены в Константинополь. Ингунда умерла по дороге, а сын царевича — Атанагильд — стал главным заложником при царьградском дворе. Это произошло в 584 г.

Подло преданный «ромейскими» единоверцами, поняв, что проиграл, Ерменингельд попросил убежища в одной из церквей Кордубы. Его брат Реккаред, тогда еще арианин, пришел в храм, чтобы от имени отца предложить Ерменингельду испросить у царя прощения и сдаться в обмен на жизнь. Святой Ерменингельд принял это предложение, смирился с поражением, стал узником отца. Но остался верным православию и уповал на помощь Бога, предавая себя Его спасительной воле. Известно, что святого Ерменингельда перевезли сперва в Гиспалу, затем в Валенцию. Затем состоялось примирение с отцом. Кажется, оно было искренним с обеих сторон, ведь ни сын не желал поднимать руку на отца, ни отец, в глубине души, не хотел зла родному сыну. И только затмившие разум властолюбие и религиозная нетерпимость, разжигаемые в его душе супругой, арианским двором и врагом рода человеческого, пробудили в нем вражду к святому Ерменингельду. Леовигильд вернул своему первенцу многие из его прежних владений, и был готов забыть все, что произошло между ними. Но жене царя Годсвинте удалось возбудить новые подозрения против святого Ерменингельда. Подозрения Леовигильда против сына усилились, когда стало известно, что, франкский царь, тесть готского царевича, пытаясь помочь ему, вторгся в Нарбонскую Галлию. Гунтрам Бургундский послал военные корабли на помощь галицийским свевам, а сам напал на визиготов в Септимании из дельты Родана и Толосы. Кантабрский флот, посланный на помощь свевам, был уничтожен, а сам Гунтрам, захватив Каркассон, не смог взять Немауз, и, в конце концов, был разбит воинством царевича вестготов Реккареда.

По проискам Годсвинты святой Ерменигельд был вновь схвачен и заключен в темницу в Тарраконе. Теперь его обвиняли не в измене, а в ереси; ему предлагалась свобода взамен на отказ от православной веры. Святой Ерменингельд усердно молился Богу, чтобы Он укрепил его в исповедании веры, добровольно умерщвлял плоть, вдобавок к своим страданиям, и оделся в рубище, как кающийся. На Пасху царь послал к нему арианского епископа, пообещав простить его, если царевич примет причастие из рук прелата. От известия о категорическом отказе святого Ерменингельда на Леовигильда напал один из частых приступов гнева и ярости, и он направил в тюрьму воинов с приказанием убить непокорного сына. Царевич принял приговор с глубоким смирением и умер от первого же удара, заколотый в своей темнице Сисебертом.

Мученик Ерменингельд, обманутый теми, кому он доверял, осмеянный своими врагами, несчастный в своей отчизне, не удостоился, среди современных ему историков, за исключением разве что святого Григория Великого, и одной фразы в свою честь. святой Григорий Великий вменяет в подвиг святому Ерменингельду обращение его брата Реккареда и всей визиготской Испании к православию. Вскоре Леовигильд стал сожалеть о содеянном. И хотя он клятвенно не отрекался от арианства, есть надежда, что это привело его на смертном одре к православной вере. Умирающий в 586 г. Леовигильд, завещал своему второму сыну Реккареду принять Православие и поручил его святому Леандру Гиспальскому, которого вернул из ссылки, в качестве наставника. Мы не можем осуждать Ерменингельда за грех восстания против отца, ибо как замечает святой Григорий Турский, он полностью смыл этот грех своими страданиями и своей мученической смертью. Кроме того, святой Ерменингельд искренно пытался поступать ради блага людей и веры. Через его смерть Господь явил Свою силу, ибо то, чего не удалось добиться мечом, было совершено примером смиренных страданий и смерти и молитвами святого Ерменингельда. Практически сразу после смерти отца и брата Реккареда принял православие, а 8 мая 589 г., спустя четыре года после смерти святого Ерменингельда, православие принял, торжественно отрекшись от арианства, на Третьем Толетском Соборе, весь визиготский народ, Так, в царстве вестготов было достигнуто подлинное религиозное единство в истинной спасительной вере. Это великое событие было прославлено в проповеди святителя Леандра, произнесенной на Соборе в Толетской базилике. Святитель Григорий Великий писал, что святой Ерменингельд «удостоился за свое мученичество истинного царского венца».

В 1585 г., когда исполнилась тысяча лет со дня мученической смерти святого Ерменингельда, папа Сикст VI причислил его к лику святых, по ходатайству испанского короля Филиппа II Габсбурга. Память святого мученика Ерменингельда, царевича Готфского, празднуется и Православной церковью 14 ноября по новому стилю. Согласно полному месяцеслову Восточной (православной) церкви, в этот же день празднуется память святителя Леандра, архиепископа Гиспальского. Мощи царевича-мученика покоятся доныне в церкви во имя святого Ерменингельда в испанском городе Севилье, бывшей античной Гиспале.

Какой же из всего этого следует вывод, уважаемый читатель?

Правлением царя-кафолика Реккареда (586–601) завершился не только бурный VI в., но и период господства арианства. Причем не только среди готов, но и среди других германских народов Европы. В правление Валии на Иберийском полуострове еще шли жестокие схватки между арианами-вестготами и православными свевами. Бедствия местного населения (в большинстве своем — православного с римских времен), вызванные этими религиозно окрашенными военными распрями, очевидец описывал в самых мрачных красках: «Варвары принесли с собой кровь и огонь, чуму и голод. Приведший к такой нужде, что люди стали людоедами и матери питались плотью своих умерших детей. Казалось, что эта война положит конец существованию человеческого рода».

Осевшие на территории Испании примерно триста тысяч везеготов держали в подчинении местное население, численность которого достигала примерно девяти миллионов человек. Весьма жизнестойких, в свое время, метисов, происшедших от браков пунийских мигрантов из карфагенской Африки, кельтских земледельцев, иберийских охотников и пастухов, подвергшихся (по крайней мере, в городах), многовековой романизации. При царе Леувигильде эта огромная страна впервые с момента прекращения реальной римской власти смогла насладиться благами достаточно продолжительного мира. Что, поистине, многого стоило. Реккаред, наученный горьким опытом своего старшего брата, очевидно, пришел к власти с твердым намерением сохранить мир хотя бы внутри страны. Раз уж не мог быть уверен в возможности сохранить мир на ее границах, с учетом все возраставшей агрессивности жадных до добычи франков.

В ходе конфликтов, связанных с Герменгильдом, его распрей с мачехой Госвиндой и т. д., он хранил непоколебимую верность отцу. Успев порадовать Леовигильда перед смертью своими блестящими победами над франками, благодаря которым Реккаред сохранил толетскому престолу запиренейские области Каркассона и Нарбона. Трудно сказать, успел ли тяжело больной царь узнать, что и его второй сын намерен отказаться от веры отцов. Возможно, Реккаред, официально перешедший в православие лишь через десять месяцев после восшествия на престол, сам распространил слух о том, что и его отец на смертном одре обратился из арианской в кафолическую веру. Как бы возлагая ответственность за столь важный шаг (который уже давно было необходимо сделать, с политической точки зрения, не говоря уже о необходимости спасения собственной души и душ своих подданных, заблудших в арианской ереси) на усопшего монархамиротворца. Своего отца, почитаемого всеми своими подданными. Сам же Реккаред всего лишь последовал примеру отца, выполняя его предсмертную волю…

С точки зрения Реккареда — самого уравновешенного, рассудительного, разумного тактика среди всех вестготских царей — это решение было, несомненно, единственно правильным. Ведь еще блаженной памяти епископ Вульфила, с учетом незначительных, интересных, в сущности, лишь для богословов и несущественных для культовой практики различий между арианством и православием, рекомендовал своей готской пастве верить в Бога, быть добрыми христианами и не заботиться о христологических тонкостях. Сходным образом, видимо, мыслил и Реккаред, не склонный допускать возникновения новых смут и распрей из-за конфессиональных споров. По его мнению, были дела поважнее. Он чувствовал себя призванным продолжить начатое отцом, не отвлекаясь на ссоры между епископами.

Стараясь действовать как можно осторожней — так сказать, «без фанатизЬма» — избегая всякого насилия, не тратя лишних слов, он не «одарил» ариан новыми великомучениками, за исключением одного-единственного — строптивого арианского епископа из Нарбона. Умершего от невзгод, вызванных войной, в ходе которой князь церкви иберийских «омиев» не нашел ничего лучше, как призвать на помощь против своего православного царя Реккареда… православных франков (!). В самой же Испании все прошло без особых волнений. Арианская элита подчинилась царскому решению. Госвинда умерла. И Реккаред, лично присутствовавший на церковном синоде, окончательно осудившем арианство как ересь, опиравшийся на своих мудрых советников — православных иерархов Леандра, архиепископа Гиспалы, и Масоны епископа Эмериты Августы, нынешней Мериды, мог более не сомневаться в прочности своей власти над вестготским царством.

В результате из всех германских племен верность арианству сохранили только лангобарды — энергичный и храбрый, хотя и жестокий народ, еще долго державшийся в Северной Италии и даже не раз угрожавший римскому папе, пока тот не позвал на помощь православного франкского царя Карла Великого, разом прекратившего эти лангобардские безобразия. Толетский «объединительный» собор, начавшийся 4 мая 589 г. и ставший одним из важнейших событий в истории христианской церкви, сделал широко известным место своего проведения — испанский город Толет. Избранный вестготскими царями своей столицей. Подобно тому, как в свое время Гай Юлий Цезарь, избрав рыбацкую деревушку Лютецию в области племени паризиев на берегу реки Секваны (современной Сены) местом сбора вождей всех галльских племен, положил начало ее превращению в будущую столицу Франции — город Париж. Правда, Толет имел определенное значение еще при римлянах как центр их оружейных мастерских и складов. Толетские оружейники уже тогда славились высоким качеством выделываемой ими стали. Однако только при вестготах Толет стал резиденцией правительства целого государства. И, надо сказать, государства довольно своеобразного, в котором воинская каста властвовала над целым народом, отличным от нее по языку и вере. Теперь же, после Толетского собора, этот немногочисленный высший, правящий слой, мог опереться, по крайней мере, на единство веры с подчиненным ему неготским населением. И, что было не менее (если не более) важным — на поддержку объединенного христианского духовенства. С тех пор, начиная с раннего Средневековья и до начала эпохи европейских революций, этот союз был главной, хотя и незримой, опорой всех государств Европы (в подавляющем своем большинстве — монархий). Их сердцевиной и ядром, которые власть духовная и светская тщательно и со вкусом драпировали своими пышными, переливающимися всеми цветами солнечного спектра одеяниями.

Но, раз уж Толет был избран столицей, поскольку готские цари расширили бывший римский опорный пункт, украсив его роскошными зданиями, превратив маленькую крепость в большой город, в нем стали жить не только готы. Вскоре, уже при Леувигильде и Реккареде, к готскому и доготскому христианскому населению добавился третий характерный этнический и конфессиональный элемент — иудеи. «Сыны Иудины» стремились поселиться в центрах власти готов над Испанией. Поскольку между простонародьем и могущественной воинской кастой — готской «аристократией меча» — совершенно отсутствовала прослойка, средостенье, среднее сословие, которое могло бы заняться коммерцией, торговлей, денежным обменом. Победы царя Реккареда и его преемников над последними восточно-римскими прибрежными анклавами на территории Испании освободили иудейских коммерсантов Сфарда (как иудеи издавна именовали Иберийский полуостров) от пронырливых «ромейских» конкурентов. Готские владыки не вмешивались в дела этого своеобразного народа — замкнутого в себе и обособленного, но полезного, в т. ч. в роли всегда готового к услугам заимодавца. Царям — вестготским, и не только! — вечно не хватало денег и заморских дорогих товаров. А среди иудеев, чьи общины распространились по всему обитаемому миру, давно уже были в ходу векселя и денежные чеки…

В Толете проживала одна из древнейших иудейских общин на территории Иберийского полуострова. Толетских и гиспальских иудеев, как, впрочем, и иудеев, проживавших в других испанских городах, с римских (а скорее всего — еще с карфагенских времен), в эпоху средневекового религиозного мракобесия, да и позднее, обвиняли в том, что именно они стали причиной падения готской власти над Испанией. А ведь эта власть казалась нерушимой. Еще не отзвучало ликование всех подданных великого царства вестготов по поводу счастливого завершения Толетского собора. Во всяком случае, так кажется нам. Ведь до нас, живущих в столь значительном временном удалении, доходят лишь запечатленные на писчем материале голоса тех, кто тогда имел право голоса и пользовался этим правом. Именно эти люди во все времена решали, что должно войти в историю, чему следует верить. И раздавали похвалы и порицания в зависимости от того, что приносило большую или меньшую пользу церкви. Громче всего звучал (и звучит по сей день) голос Исидора Севильского (или, по тем временам — Гиспальского). Сменившего своего старшего брата Леандра на архиепископской кафедре Гиспалы-Севильи. С усердием и деловитостью, достойными Плиния Старшего (да и Плиния Младшего) Исидор (между прочим — небесный покровитель Интернета), происходивший по отцу из знатной испаноримской семьи, а по матери — из рода вестготских царей, собирал факты, писал всемирные хроники, толкования на библейские книги и столь щедро одарил потомство плодами своих трудов, что они дошли до нас в виде не менее чем тысячи рукописей.

Благоверному Реккареду это ничем не грозило. Ибо он, как подчеркивал архиепископ Исидор, вернул православной церкви все имущество, переданное в царскую казну вследствие «кощунственной алчности» его отца Леовигильда. На котором Исидор Севильский, так сказать, «живого места не оставил»: «Хоть он и был отличным полководцем, но не было в его победах благочестия, что отразилось на его славе < … > Переполненный безумием арианского заблуждения, Леовигильд начал преследование кафоликов, сослал епископов, отнял доходы и привилегии у (православной — В.А.) церкви < … > Леовигильд был безжалостен к некоторым из своих людей, если он видел кого-то выдающегося знатностью и могуществом, то либо обезглавливал его, либо отправлял в ссылку. Он был первым, кто увеличил поборы и первым, кто наполнил казну, грабя граждан и обирая врагов». А вот Реккареда облагодетельствованные им иерархи церкви и не уставали восхвалять на все лады: «Он был благочестивым человеком, отличным от отца по образу жизни. Тогда как один был неверующим и предрасположенным к войне, другой был миролюбивым и деятельным в мирное время; один распространял могущество народа Готов через искусство войны, другой возносил народ посредством победы веры < … > Он был добрым и мягким, необычайно ласковым, и настолько сердечным и доброжелательным, что даже плохие люди желали его любви < … > Он был настолько милосердным, что часто уменьшал подати своего народа, даруя ему прощение < … > Он провозгласил единство трех ипостасей Господа: Сын рожден единосущно от Отца, а Святой Дух не разделен с Отцом и Сыном и есть Дух их обоих, соединяющий их в единое целое». Испания же под правлением Реккареда, по Исидору, процветала во всех отношениях: «О Испания, ты — знаменитейшая из всех стран, простирающихся от океана до самой Индии. Благословенная страна, счастливая своими государями, мать многих народов, ты — царица всех провинций (видимо, имеются в виду провинции продолжающей, в представлении епископа, существовать — пусть даже чисто гипотетически! — единой Римской «мировой» империи, частью которой, вопреки очевидности, продолжало считаться вестготское царство — В.А.), от тебя получают свет Восток и Запад, от тебя, славы и чести всего земного круга, знаменитейшая часть Вселенной. На твоей земле изобильно процветает славное плодородие готского народа и т. д.». Выходит, что велеречивый иерарх был убежден в том, что Испания — сокровищница духа и учености (несущая свет Востоку и Западу). Доказывая нам тем самым нечто очень важное. А именно — факт продолжение существования на Иберийском полуострове римской культуры и образованности даже под властью свевов и готов, а после завоевания свевского царства Леовигильдом — также в объединенной Реккаредом готской Испании.

Моммзен указывал на то, что эта провинция, на которую чисто римские, италийские, литераторы смотрели, из-за «странной латыни испанцев», несколько свысока (и даже высмеивали испанских провинциалов в своих сатирах), стала еще при Юлиях-Клавдиях (Сенека, Лукан, Марциал, Квинтилиан), но особенно — в позднеимперский период, настоящим прибежищем римской образованности, поэзии, точных и гуманитарных наук. Да и сам Исидор, подобно целой плеяде своих не менее ученых современников, чьи имена ныне почти совершенно забыты, усердно заботился о поддержании римских культурных традиций и в условиях готского господства. Об этом не следует забывать, говоря о пышном расцвете арабской мусульманской культуры в Испании, затмившей собой все, что существовало в иберийском культурном пространстве до нее. Несомненно, сохранение вестготами римских культурных традиций сыграло немаловажную роль в расцвете арабской культуры именно на Пиренейском полуострове.