Помоги проекту - поделись книгой:
Но его раздели, усадили рядом с Настасьей Семеновной, налили вина.
— И вы, гостечки! Еще перекусим, садитесь с дорогим гостем, — суетилась Фрянчиха, несла в особой тарелке холодец из гусиных потрохов. — Кушайте, товарищ Орлов, это нежное, само раз под вино.
— Да чего там с тем вином чертоваться? — подскочила Дарья Черненкова, двинула по столу к Орлову полную до краев, плеснувшуюся кружку водки. — Пейте! Я баба, и то сколько выпила!
— Сколько же? — морщась от водочного запаха, не умея сдержать брезгливости, спросил Орлов.
— А я и не сосчитаю! Нема ж высшего образования! — смеялась Черненкова рыжими, золотыми глазами.
— Легче ты с водкой, Даша, — стоя за ее спиной, шепотом просил муж-бухгалтер. — Тебе ж дитё кормить.
— Нехай. Оно у нас казачье, трехпробное, — басом хохотала Дарья.
— Товарищ Орлов! За нашего жениха выпейте, — просительно прижимал Фрянсков руку к лацкану пиджака. — Это же спирт, медицина.
— А то величать будем, тогда гроши выложите! — загудели, подталкивая друг друга, женщины и, решительные, вожделенно оглядывая статного Орлова, начали обступать его.
Мария Зеленская схватила из миски с соусом ложку, повелительно взмахнула над головами:
— Пой, девчата, величанье!
— Маруська, черт, ложкой обкапаешь!
— Красивей будете, на то свадьба. Пой!
тонко завели женщины. Зеленская быстро нагнулась к Щепетковой, и та шепнула: «Борис Никитич».
— Бабы! — как молоденькая, пискнула Фрянчиха. — Виноград-то наш пришли без жинки. Кого ж им петь ягодкой?
— А меня! — крикнула Черненкова. — Тю! — Она махнула рукой на мужа. — Нехай не ревнует к начальству.
Выдернув из-под хлеба блюдо, женщины двинулись к Орлову.
— Бросьте, бабы, — заикнулся было Фрянсков-отец, но его отпихнули, защебетали перед Орловым:
— Борис Никитич, за величанье.
— Что́ — за величанье? — не понял Орлов.
— Посеребрить.
— Бросьте же! — снова вмешался Фрянсков, но его опять оттиснули, окружили Орлова хохочущим, агрессивным кольцом.
— Нам, девчатам, на конфеты, товарищ председатель райисполкома.
Орлов достал кошелек и, замешкавшись, белыми пальцами вынул десятирублевую бумажку, положил на блюдо.
— О-ой!.. — разочарованно заохали кругом. — Такой кавалер, а за ягодку скупится.
Орлов вынул еще двадцать пять.
— Во! — одобрили женщины. — А теперь целуй свою ягодку.
Единственный трезвый среди пьяных, Орлов замялся, но Черненкова сама притянула его, смачно чмокнула в губы, и все, с полным уже основанием, потребовали:
— Теперь пей!
Вконец опешивший Орлов оттолкнул водку.
— Мужчины пошли… — Черненкова сожалеюще-презрительно сощурилась. — Глядите, руководители, как мы, бабы, гуляем!
Она единым духом осушила кружку, вскочила на застонавший под ней табурет:
— Девочки, гопака!
Никто мигнуть не успел, как Зеленская и сама Фрянчиха очутилась в кухне, на горячей плите, затопали туфлями, осыпая кирпичи с кусками беленой глины.
выкрикивала Фрянчиха под одобрительный свист гостей и напирающих из коридора любопытных. А под Дарьей Черненковой табурет ходил, точно живой: над людьми вспрыгивали в танце Дарьины плечи, грудь, могучие, обтянутые шелком бока и бедра.
— Давай, давай, чем бог послал! — подбадривали снизу.
— У нас, товарищ председатель исполкома, — кричал на ухо Орлову дед Лавр Кузьмич, — бабы как разойдутся, так, если летом на дворе дело, и на крышу танцевать лезут, сатанюки! Ей-богу. А какая, вроде Дашки Черненковой, гладкая, верхи вскочит мужчине на шею, зажмет ему этими вот местами мордасы и выкаблучивается там для смеху — не скинешь. Станичное гулянье, товарищ председатель!..
— Умеет повеселиться русский народ, — без большой уверенности заметил Орлов почтительно подсевшему к нему Ивахненко и поднялся, отыскивая глазами папаху и пальто. — Выйдемте на пару минут, — официальным тоном сказал он Щепетковой, — у меня к вам разговор есть.
Глава вторая
Из Сталинградской области, от Потемкинской и Верхне-Курмоярской станиц, течет Дон вниз, к Цимле, широкой долиной — займищем. Веснами долину целиком занимает взбухающая река, разбрасывается шириной на десять, а то и на пятнадцать километров. Будто в искупление нищенской сухости степей, обступивших займище с востока от Сталинграда, а с северо-запада — от Средне-Русской возвышенности, все здесь до заморозков зелено, до отказа напоено водой оставшихся после разлива озер, ериков, проток, лопатин, не пересыхающих ни в какую жару.
Староказачьи, теперь колхозные и совхозные, станицы лежат и по левому, низкому, берегу, но чаще оседлывают высокий, правый, сплошь покрытый виноградниками и садами яблонь, жердел, слив, алычи, тютины. Дома в большинстве двухэтажные. Первый этаж — низы — каменный; второй — верхи — деревянный, обшитый шелевкой, опоясанный балкончиками на тонких столбах. В половодье там, где улицы лежат в низинах, первые этажи до самых потолков заливает вода, а когда разлив спадает, освобожденные низы снова обживаются. Они все лето хранят запах Дона, похожий на запах разрезанного арбуза, и в палящий августовский полдень хорошо там — в сырой сумеречной прохладе — подремать вернувшейся из садов хозяйке.
Каждый год перед Первым мая верхи мажут охрой, а чаще синькой или присиненным мелом, отчего весь дом приобретает весенний, небесно-голубой вид.
За послевоенную пятилетку улицы переполнились стрекотом мотоциклов. Всякий хозяйственный мужчина, особенно из рабочих МТС, ездит на «ИЖ-2» и на работу, и в контору заверить справку, и даже на огород, устроив позади себя на резиновом сиденье супругу с ребенком, повесив на руль ведра, отсвечивающие на солнце блестящими цинковыми боками.
Казаки здесь еще с первых лет коллективизации смешались с приезжим народом, давно приобрели новые слова, привычки и одежду: в праздники городскую, в будни любую удобную для фермы или трактора. Конь вороной и девушка у плетня присутствуют только в стихах из местных газет и альманахов. Синие фуражки с красными околышами увидишь здесь лишь на артистах ансамбля донской песни и пляски, когда ансамбль приезжает на уборочную в клуб передового района. Само слово «казак» выветрилось из официального обихода, так как нигде никаких преимуществ не имеет, нив одном служебном документе не отражается.
И все же крепко живет здесь особенный, станичный дух. Легче работается тут вновь прибывшему секретарю райкома или директору виноградарского совхоза, если он казак. Даже не определишь, откуда узнают, а только обязательно явятся к нему через день-два какие-нибудь местные работники заготбазы или семфонда, переминаясь у стола, как бы между делом спросят:
— Это ваш папаша, Петро Ильич Гуров, в хуторе Богатыревом учитель?
— Он.
— А мамаша нижне-терновская?
— Терновская…
— Ага! А мы ж думаем: какой это до нас Гуров прибился? Ну, значит, мы, собственно, так. — И попятятся из кабинета.
А через неделю весь район знает, кто такой Гуров, и любой старожил изо всей силы старается не подвести человека. «Наш!..»
И не только природные рядовые станичники или районное, среднего полета, начальство уважает свой родовой корень. Нередко какой-нибудь ученый-мелиоратор из Новочеркасска, а то и приехавший со студентами на промеры Дона профессор гидрологии, если зайдет разговор, не без гордости сообщит о себе:
— А как же? Казак! — И, поправляя пенсне, явно щеголяя, добавит: — Потемкинский юрт, хутор Чаусов. На виноградах вырос…
О виноградах говорится не зря. Одно слово — цимлянские! На десятки километров тянутся они вверх и вниз от Цимлы — и по-над самым Доном, на кремневатых обрывах, и возле отдаленных хуторов, вдоль многочисленных ериков, что стекают к займищу.
Колхоз имени Щепеткова стоит у Лебяжьего ерика. От Лебяжьего, четко видные с хуторских бугров, водяными тропами отходят к Дону еще три: Зеленков Большой, Зеленков Малый и Голубенков. Разливаясь к апрелю, Дон накрывает собой ерики, вплотную обступает колхоз Щепеткова. От стариков до пионеров все тогда на баркасах. Словленные баграми, темнеют вдоль берега коряги, стволы верб, груды камышового плава. Это работа женщин и девчонок; мужчины на рыбалке. С десяти — двенадцати лет каждый малец здесь рыбак. Не у берега, а далеко на быстринах орудует с отцом или сам, один, накидной сеткой, чтобы насолила мать подледной рыбы, вывесила на ветерке, покамест погоды для малосола холодные и муха не садится.
Валом идет разлив. Мутно-рыжая, густая от размытых почв вода с шорохом, со всхлипами несет на себе площади льда, острова камышей, копицы сена, смытые в верховьях, а то и собачью будку с уцепившейся на крыше собакой…
Перед спадом Дон умиротворяется. Густая муть становится илом, оседает на луга, на огороды, и даже стволы зацветающих в воде яблонь стоят, как в сапогах, в налипшем черноземе.
Говорят: река напоит, река и разорит. Насчет разора произносится так, для складности. Крепко живет здесь, на воде, народ. Вековой завистью завидуют кореновцам соседи-хохлы — жители степных засушливых хуторов. На языке райкомов-райисполкомов те хутора аварийные. Несмотря на упорный труд, на высокую агротехнику, систематически остаются степняки без урожаев; через два года на третий держатся одним энтузиазмом…
А возле воды, даже и произойди любая неполадка в колхозе, каждый человек обернется своим приусадебным участком. Плюс к трудодню всегда водится здесь копейка, на чердаке — «сушеная фрукта» для базара, под полом — собственной давки вино. И не одного, а двух-трех сортов, чтобы с толком обмыть и семейное торжество и всякий праздник, помеченный в календаре красной цифрой. Под Октябрь, под Восьмое марта женщины, изменив старине, приурочив гулянки к новым датам, устраивают рядины. Жженой пробкой малюют себе усы и в мужниных брюках и фуражках, в вывернутых шубах высыпают на улицу, поднимая вверх дном хутор, наводя панику на собак. Толпой вваливаются в любую хату, еще за калиткой отплясывают, заводят песни. Поют не абы как — горланя… В пении тут понимают, на строгом учете лучшие голоса: альты, тенора, подголоски. Пьют тоже здорово, с душой — и мужчины и равно, если не больше, их жены, особенно на хорошей, на широкую ногу размахнувшейся свадьбе.
Председатель райисполкома Орлов едва протолкался со Щепетковой из светлого зала в сени, забитые до отказа толпой. В сенях темно, не разобрать, где свои, где начальство, — и народ, как на рубке дров, крякал, насмерть зажимал выходящих; а навстречу, во всю силу работая спинами и животами, протискивались с улицы новые, мели полами кожухов по расставленным на сундуках мискам с холодцом, с жареным и вареным мясом. Толпились и на морозе, на балконе, облепляли окна, разглядывали сквозь стекла гуляющих, а если кто заслонял окошко, ему барабанили, и он, как положено, отодвигался. Для всех же свадьба!..
Вырвавшись, Орлов передохнул. Он оправил хромовое скрипучее пальто, перекрученное на нем, как хомут на падающей в кювет лошади, прошел до конца квартала, остановился, ожидая дежурившую на той стороне дороги, рванувшуюся к нему «Победу». Шофер откинул дверцу, и в кабине ярко вспыхнул свет. Настасья Семеновна зажмурилась, чувствуя, что у нее кружится голова, что ей весело стоять на морозе, в распахнутом кожушке, в неповязанном, брошенном на плечи шарфе. На ее ногах были не валенки, а лаковые тесные туфли на высоких тоненьких каблуках; под ними остро хрустел лед, а когда нога залезла в снег, Настасья Семеновна по-женски, по-праздничному свободно оперлась о руку Орлова и, смеясь, стала отряхивать чулок варежкой.
— Мне председателя сельсовета надо, — не обращая внимания на ее смех, сказал Орлов. — Между прочим, что ж это он? Хозяин советской власти, а на свадьбу не явился!
— Болеет наш Конкин, — ответила Настасья Семеновна. — Пришел в Совет записать молодых и опять лег.
— Все бы мы лежали, но работать надо, — заметил Орлов. — И много, с большевистской душой работать! Следовало бы и парторга — вашу Черненкову — вызвать сюда. Мою ягодку!.. Да у нее настроение сейчас очень уж легкомысленное. У Конкина учится…
«Чего это он цепляется к больному человеку?.. А к Дашке? Или, может, ей протоколы писать на свадьбе?» — сама себе улыбнулась Настасья Семеновна, не отпуская крепкий локоть Орлова, выковыривая снег, попавший в туфлю. Снег покалывал через тонкий чулок, холодил ногу. Щепетковой было хорошо дышать морозом, не думать о колхозных хозяйственных делах, слышать, как в ушах переливаются далекие свадебные крики.
— Получено решение сносить ваш хутор, — без предисловий сказал Орлов. — Это в связи с великой стройкой… Давно уже все ждем. — Он подобрал кожаные желтые полы своего пальто и, садясь к шоферу, спросил председательницу: — У вас в плане ничего нет на четверг?
— Правление намечалось, — ощущая, что говорит чужим, охрипшим вдруг голосом, ответила Настасья Семеновна.
— Ну вот, — кивнул Орлов, — сегодня воскресенье, в четверг и проведем у вас общее собрание. А правление отставьте. Переселяться будете в степь. Землеустроители определят вам места, а из них сами выберете. — И пошутил: — Хватит вам комаров тут, в низине, кормить, поживете на ветерке.
Щепетковой хотелось закрыть лицо руками, крикнуть, что это неправда, что неужели действительно, на самом деле можно сносить такой хутор, как Кореновский?.. Вместо этого она деловито кашлянула. Обыкновенное дело: решение, которого все давно ждали, которого и она ждала, пришло. Орлов вынул блокнот, раскрыл на странице, где мелко, в длинный ряд были вписаны названия станиц и хуторов, подлежащих сносу, и против записи «Хутор Кореновский, колхоз им. Щепеткова» пометил авторучкой: «Четверг».
Скрипя пахучим, свежим хромом на широком плече и рукаве, откидываясь, Орлов опять положил блокнот в нагрудный карман и распорядился, чтобы к собранию были подготовлены две-три рядовые колхозницы для выступления от масс. Он объяснил, что эти женщины — из лучших, уважаемых в колхозе! — должны осветить перспективы стройки, а также показать на бытовых житейских примерах личные свои выгоды… Председателю сельсовета Конкину и парторгу Дарье Черненковой обо всем передать, и пусть Конкин подъедет завтра в районный центр.
Орлов надел перчатки, энергично обтянул каждый палец. На прощание предупредил:
— О переселении не разглашать, чтобы не началось гнилых разговорчиков. Сообщим на собрании.
Щепеткова поглядела вслед «Победе», медленно воротилась на свадьбу.
— Не обижайтесь, гостечки, — перекрикивая голоса, упрашивала Фрянчиха, — пейте.
— Да где ж его пить, когда поганое! У тебя в четвертях хины не было́?
— Хи-и-на! Подсладить.
— Василь, Любка, слади!
— Дела у товарища Орлова. Велел извиняться, всем доволен, — сообщила хозяевам Настасья Семеновна.
— Слади, Вася, выполняй план! — вопили гости, и жених вставал, оправляя непривычный галстук, наклонялся к губам Любы.
— Засекай время! — Музыченко хватал из миски моченый бурый помидор, поднимал его, точно хронометр, а когда жених, едва лишь поцеловав, садился, Музыченко под хохот женщин болезненно обхватывал голову, стонал: — Эх, неграмотный еще. На курсы б тебя по этому делу, Вася…
Тот, недовольный шутками, досадливо-смущенно вынимал портсигар, закуривал, и Щепеткова слышала, как в сенях сразу обсуждали:
— Это ж они дарились!.. Портсигар-то Любка ему покупала.
— А он же?
— А он ей крепдешину, только пошиться еще не успели, она в своем сидит. А набирали на три платья.
— Иде там на три? — возмущались сбоку. — Лидка Абалченко была в сельпо, видела. Набирали на одно несчастное платьишко, и то трусились: «Грошей нема».
— Мама ро́дная, нема!.. Да Фрянчиха сколько гусаков продала в Ростове! Десятков пять! Сына женит, а даже на вине экономится, мускату и не ставит.
— Может, не давили?
— Что ж я, ихнего вина не знаю?.. Несет, гляди, гляди, на кожурках отстоянное.
истошно вопили женщины над головой командированного по делам библиотек товарища, робко держащего двумя пальцами гусиную ногу — в колышках недощипанных перьев. Старший брат покойного мужа Настасьи Семеновны, Андриан Щепетков, — жилистый, крупноносый, как все мужчины Щепетковы, — в приступе гостеприимства отбирал у командированного рюмку, насильно совал стакан:
— Вот вам самое водочный стаканчик!
— Что вы? Это ж чайный…
— То кацапы говорят «чайный»! На Дону чаи не в привычку. Попали до нас — пейте.
Все шло как положено. Настасья Семеновна словно со стороны смотрела и на себя, и на все вокруг, понимая, что люди на свадьбе должны веселиться. Сама же, абсолютно потеряв хмель, думала о сообщении Орлова. Еще совсем не представляя как, она уже знала: решение будет выполнено, а вернее, как принято в стране со всякими серьезными решениями, перевыполнено. Знала, что она, председатель колхоза, свершит для пользы дела все, что от нее потребуется, пойдет, если надо, против этих гуляющих сейчас людей. Они, как и год назад, балагурят о выселении, а команда уже дана, скоро станет для них фактом.
Поделиться книгой: