Сабля князя Пожарского

— Господи Иисусе!

— Рад был бы обойтись без таких ужасов. А надо. И князь будет тебе благодарен.

— Так это для князя?

— Да.

Глеб вздохнул.

— А теперь отпусти душу на покаяние. Спать хочу — сил нет. Прошлой ночью наш младшенький расхворался, чуть не всю ночь на руках держали.

Ульянушка при мужской беседе не присутствовала, ушла в опочивальню. Она тоже минувшей ночью почти не спала. Когда явился, посмеиваясь, Глеб, она поняла — опять Чекмай что-то дивное затеял.

— Куда зовет? — спросила она.

— А на кладбище!

Глеб подошел к кровати, на которой спали трое сыновей, прислушался к дыханию, потом ушел за крашенинную занавеску, лег рядом с Ульянушкой, они привычно обнялись.

— Если ты завтра с утра хочешь пойти на Торг, так я — с тобой, — сказал он. — Только спозаранку. И есть ли у нас в хозяйстве большой чистый мешок?

— Мешок нам нужен. Так мы за ним, что ли, пойдем?

— И за ним тоже…

Глеб поцеловал жену, и они заснули.

Утром Ульянушка очень удивилась, когда муж, после покупки мешка, привел ее в Иконный ряд и принялся искать старый образ «Житие Алексия, Божия человека». Ему предлагали новенький — не взял, сказал, что нужен как раз древний, и чтобы большие клейма, не менее шести. Наконец этот удивительный товар сыскался — и Глеб выменял его, дав шесть алтын.

— Более не стоит, он же весь рассохся, — сказал он продавцу. — Его поновлять — немалый труд.

Ульянушка молча глядела, как Глеб засовывает приобретение в мешок.

— Ты в палату возьмешь, или мне домой отнести? — спросила она.

— А отнеси, коли не трудно.

— Что и когда мне для тебя было трудно? Помнишь?

Он помнил, как совсем юная Ульянушка ради него сбежала из родительского дома и как они, полуголодные, пробирались в Вологду, неся на себе все свое скромное имущество.

— Ты же знаешь, — ответил он.

— Знаю.

Через два дня сторож, состоявший при Оружейной палате, принес Глебу такую записку: «Завтра спозаранку ты скорбен брюхом. К началу службы будь у Никитского храма».

Подписи не было. Чекмай знал, что Глебу известен его почерк.

Готовясь к похоронам Пшонки, он велел привести Ермачка Смирного.

— Если увидишь еще кого из тех, о ком знаешь, что он с товарищами твою дочку увел, что делать станешь?

— Я только про Пшонку знал — то бишь, знал примету. Я-то при том не был… Не то бы…

— Не то бы ты тут не стоял, а в сырой земле давно лежал. Я так понял, что у тебя в соседстве жили литвины.

— Один точно жил, но его убили, когда войско в Москву входило.

— Это славно… Стало быть, нет на Москве литвина, который мог бы тебя опознать? — спросил Чекмай.

— Может, и есть, их там много бегало. Может, приметили, запомнили…

— Ты не красная девка, чтобы тебя примечать. Ермолай Степанович, ты мне для дела надобен. Ты, служа в Земском приказе и ходя со стрельцами на выемки, ухваток полезных, поди, набрался. Пойдешь со мной на похороны твоего Пшонки.

— Не пойду! — вскрикнул Ермачко.

— Да что ты орешь? Он из гроба уж не встанет. Пойдешь и будешь следить за людьми, которые у гроба соберутся. Я же буду поблизости и чудить тебе не дам. Все. Я так велю.

Ермачко Смирной с юных лет был приучен повиноваться. Причем всякому, кто гаркнет погромче. И Чекмай это понимал.

— Скажу Сидоровне, пусть откопает для тебя в сундуках иную одежку и колпак. Ступай, потом позову.

Выпроводив Смирного, Чекмай стал думать — кого бы еще взять на похороны. У него на примете был состоявший при нем для услуг шустрый молодой Климка, был старый опытный дед Федот Иванович по прозванию Корноух, вместе с которым воевали; Федота пристроили в должность истопника. Был еще истопник Поздей, тоже надежный…

Тут Чекмай опомнился. Если увести на похороны всех истопников — кто останется в хоромах княгини и княжон? Дворовых туда пускать нельзя — только тех, кто воистину заслуживает доверия.

Так что взять он решил Смирного, Климку, Глеба, Дементия, Гаврила тоже мог пригодиться. Но поди знай, сколько литвинов сбежится на похороны.

— К твоей милости тот человек, что Смирного приводил, — сказал, заглянув в дверь, Климка.

— Впускай.

Вошел Павлик.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что нашелся Мамлей Ластуха? — недоверчиво спросил Чекмай.

— Сойди во двор, увидишь.

Чекмай не сошел — сбежал. Очень хотелось поскорее увидеть старого боевого товарища. И замер на последней ступеньке.

Бусурман указал на двух мужчин, торчащих у крыльца. Боевого товарища среди них не было.

— Вот тебе один Мамлей Ластуха, — сказал Павлик. — Найден у Варварских ворот, служит сторожем у попа. Вот тебе и другой Мамлей Ластуха. Сей — перевозчик, возит на лодке людей и грузы по Яузе в Замоскворечье и обратно.

— Батюшки-светы, а я-то думал, что на всю Москву один лишь Мамлей Ластуха и есть.

— Ластух я нашел четверых, могу еще поискать. Мамлеев в Рядах тоже немало, — доложил Павлик.

— Батюшки-светы… — повторил ошарашенный Чекмай. — Простите, люди добрые, Христа ради, что вас понапрасну побеспокоили. Климка! Принеси два лоскута бумаги! Сейчас отблагодарю за беспокойство…

И тут раздался громовой хохот.

Лишь один человек в мире умел так хохотать! И он сейчас прятался под крыльцом.

— Ах ты ж негодник! — заорал Чекмай, за руку вытаскивая оттуда счастливого своей проделкой товарища. И они крепко, крепче не бывает, обнялись.

Павлик стоял в стороне и усмехался. Два мнимых Мамлея Ластухи тоже от души веселились.

— Где он тебя сыскал? — спросил наконец Чекмай.

— На все воля Божья. В Кремле, в Успенском соборе, я там пономарь.

— Но как? Как?

— Его спрашивай.

Чекмай повернулся к Бусурману.

— Весьма просто, — сказал тот. — Я пошел за советом к знакомому попу. Он всякое повидал, мог подсказать, как вести розыск. И тут он чуть не за руку дядю Мамлея выводит.

Павлик, которому было не более двадцати пяти лет, имел основания называть пятидесятилетнего Мамлея дядей.

— И ты сказал ему, кто его ищет, а он и обрадовался…

— И как еще обрадовался! — подтвердил Ластуха. — Нельзя было не подшутить…

— Шутка удалась! Отменно придумано!

И Чекмай увесисто шлепнул Мамлея ладонью по плечу.

Боевой товарищ, с которым не раз ходили в поиск, этот удар легко выдержал — он крепко стоял на широко расставленных ногах. За те годы, что они не виделись, Мамлей Ластуха нажил пуд лишнего веса и немалое брюшко, а курчавая рыжеватая борода стала почти седой. Плешь на голове тоже расползлась во все стороны. Но прищур хитрых серых глаз остался прежний.

Прибежал Климка, Чекмай завернул в бумажки скромное вознаграждение, и мнимые Ластухи ушли.

— Я условие выполнил, — сказал Павлик.

— Да. И теперь я могу с тобой говорить, как полагается. Ты ведь не из любви ко мне, грешному, за это дело взялся, — ответил Чекмай. — Думаю, ты желаешь служить нашему князю.

— Да, желаю.

— Возьми его, Чекмаюшко, — проникновенно попросил Мамлей. — Такие молодцы на дороге не валяются. Он — наш!

— Дядя Мамлей, я тебя случайно нашел, это не в счет. Могу исполнить иное поручение, — произнес Павлик.

— Ишь, гордый! — это качество очень обрадовала Мамлея. — Чекмаюшко, сам знаешь, гордые — они надежные.

— А вот поглядим. Считай, твое пономарство сейчас завершилось. Ты на государеву службу возвращаешься, — сообщил другу Чекмай. — Жить будешь тут. А завтра, поди, встретишь старого приятеля.

— Кто таков и где встречу? — осведомился Мамлей. И тут уж Чекмай за шутку отыгрался. Придав себе скорбный вид и испустив самый горестный вздох, он ответил:

— Да на кладбище…

Глеб от природы был любознателен, и новая затея Чекмая, потребовавшая старого почерневшего образа и отпевания в храме, показалась ему привлекательной — не все же святые лики малевать да подновлять, развлечься тоже порой следует.

В храме было обычное утро — в одном приделе служили литургию, в другом крестили младенца, в третьем служили молебен о здравии, и там же находился гроб с покойником. Голоса певчих и пономарей причудливо сплетались, и что-то разобрать мог лишь человек, наизусть знающий все церковные службы.

Входить в церковь Глеб не стал — на что ему с утра такое тяжкое испытание? Он мог выбрать любой из кремлевских соборов и отстоять службу, которая — именно служба, без рева младенцев и жалостных причитаний осиротевшей родни.

К нему подошел Чекмай.

— Когда понесут гроб, гляди внимательно на тех, кто при нем. Так внимательно, как только сможешь. Постарайся запомнить лица. Стой вон там. На кладбище подойди к могиле поближе и гляди, кто будет бросать землю на гроб. Ежели к тебе подойдут… Ничего не бойся.

— А я и не боюсь.

— Потом уходи, но иди медленно. Посмотрим, кто за тобой увяжется.

— Ты на кого охотишься, Чекмай? — спросил Глеб.

— На лиходеев. Я тебя потому больше звать на помощь не стану. Хватит того, что ты сегодня для меня сделаешь, — ответил Чекмай. — И, пожалуй, еще завтра.

Глеб хотел было сказать, что всегда готов помочь старому товарищу, но промолчал. Он понял — Чекмай не хочет, чтобы трое парнишек остались без отца, а Ульянушка стала вдовой. Дело, стало быть, нешуточное…

Потому он выполнил все так, как сказал Чекмай, разглядел все лица и пошел прочь, не оборачиваясь.

Уже почти у Боровицких ворот его нагнал незнакомый чернобровый и черноглазый человек и, поравнявшись с ним, шепнул:

— Все чисто.

Куда тот человек потом подевался — Глеб так и не понял.

Поздно вечером к нему пришел Чекмай.

— Покажи-ка образ, который для меня купил.

Образ ждал Чекмая и был прислонен к стенке на видном месте.

— Вот, только бережнее, он совсем трухлявый.

— Сумеешь его как-то укрепить?

— Сумею.

Чекмай опустился на корточки и попытался разглядеть клейма.

— Сойдет… Ну-ка… я человек простой, не все тут понимаю, растолкуй.

— А чего толковать? Посередке — сам святой Алексий. Вокруг — шесть клейм. Первое — рождество и крещение святого. Второе — он с женой прощается. Третье — он в Эдессе просит подаяния на паперти, вон, ему какой-то вельможа подает. Четвертое — приходит в облике нищего в отцовский дом. Пятое — терпит побои от отцовских рабов. Шестое — успение святого Алексия.