Сабля князя Пожарского

Все это подумалось Павлику, когда он сам себе пытался объяснить свой поступок.

— Слушай, добрый человек, — сказал убийца. — Коли хочешь совершить хорошее дело, ступай, Христа ради, на Лубянку, там всякий покажет двор князя Пожарского. Спроси Чекмая…

— Чекмая?!

— Да. И все ему расскажи. Передай — Ермачко Смирной прощения просит, что не смог послужить, а из беды его выручать не надобно, он сам разумел, что делает.

— Точно, Смирной! — вспомнил Павлик. — А я — Бусурман. Ты должен меня помнить! Слушай, Смирной, я Чекмая сыщу, все расскажу, но он мне непременно прикажет тебя привести. Давай сговоримся так. Я — на Лубянку, а ты — вон в ту церковь Божию, не знаю, в честь кого поставлена. И там меня жди, понял? Иначе князю придется ради тебя Земский приказ беспокоить, а у него других забот хватает. Жди, понял! А коли до конца вечерней службы за тобой не приду — так ступай хоть в Земский приказ, хоть в баню на Яузе! Уразумел?

— Уразумел…

Глава шестая

Увидев Бусурмана, Чекмай удивился:

— Ты что ж, так скоро Ластуху сыскал?

— Не Ластуху, я Ермачка Смирного сыскал. Пойдем во двор, я тебе в воротах ничего сказывать не стану.

— Ну, пойдем.

Узнав, что натворил Ермачко, Чекмай почесал в затылке.

— Вот чуяло же мое сердце — от него только и жди подвоха… За дочку посчитался, и не побоялся ведь… Ладно. Сам я решать не стану, пойдем к князю. Убийство — дело такое… сам понимаешь…

Князя пришлось ждать — у него снова сидел немец-лекарь. Они неторопливо беседовали — и не только о врачевании. Герр Яган Шварцкоп как приехал в Московию лечить варваров при царе Борисе, так там и осел. В первую же зиму оказалось, что варвары умеют лучше образованных людей одеваться в мороз, и герр Яган завел себе длиннейшую шубу, к ней — теплый меховой колпак, теплые высокие, по колено, сапоги на меху. Потом же он и вовсе стал одеваться на московский лад, купил кафтаны, однорядки, порты, вышитые рубахи. Когда же он перестал брить бороду и бойко заговорил по-русски, его стали звать во все богатые дома. Это его спасло в Смуту — когда купцы целыми обозами убегали в Вологду, то и его с собой прихватили. До Вологды он, впрочем, не доехал. Помотало герра Ягана, ставшего в конце концов Иваном Ивановичем, изрядно, а с князем он познакомился при диковинных обстоятельствах.

Когда первое ополчение, которое вели воеводы Ляпунов, Репнин и Пожарский, с ратниками, пришедшими из многих городов, подступило к Москве, московские жители взбунтовались против ненавистных ляхов. Улицы завалили санями с дровами, скамьями, бревнами, по захватчикам стреляли с крыш. Ляхи, отбивались, нашли способ сладить с русскими — они подожгли город. Ополченцы поспешили на помощь посадским жителям, начались уличные бои. Князь Пожарский со своими ратниками бился возле своего подворья на Лубянке, весь день бился и был несколько раз ранен. Когда стало ясно, что придется отступить, соратники тайно вывезли князя на телеге, укрыв рогожами, в Троице-Сергиеву обитель. Там неисповедимыми путями оказался Яган Шварцкоп и был приставлен к раненому. Сам он потом по всей Москве похвалялся, что вытащил князя с того света.

Так что беседа у них, немца и князя, случилась долгая — было что вспомнить.

Павлик сильно беспокоился — если Ермачко его не дождется, то пойдет отдаваться служителям Земского приказа. Но немец ушел, и князь принял Чекмая с Бусурманом.

— Стало быть, мне теперь решать судьбу этого бесноватого? — спросил князь, когда Павлик доложил про убийство. — Чекмай, что скажешь?

— Скажу так — он по примете опознал одного из тех литвинов, что свели со двора и, статочно, погубили его дочку. Писать челобитную он не стал — он же приказный, знает, что такие дела могут долго тянуться, а Пшонка, поняв, что над ним тучи сгустились, попросту убежит. И вот я думаю — раз уж Пшонка мертв, так нельзя ли из того извлечь какую ни есть пользу?

— Ты про что? — удивился князь.

— А про то — на его отпевание и похороны сбредутся прочие литвины…

— Истинно так! — князь повернулся к Павлику. — Быстро доложи, кто ты таков.

Бусурман посмотрел на Чекмая.

— Он из стрельцов, употреблялся в делах Земского приказа, прочее потом доложит, — сказал Чекмай. — Сейчас же…

Он замолчал, продумывая решение.

Павлик смотрел на него с надеждой. Ведь может, поблагодарив, выпроводить из княжьих палат, а за Ермачком отправится сам с княжьими дворовыми. И — все… Ведь найти Мамлея Ластуху за оставшиеся два дня вряд ли возможно.

А Чекмай смотрел на Павлика.

Он видел перед собой бойкого и сообразительного молодца, с виду — девичью погибель. Если забыть обстоятельства их первой встречи — то впечатление весьма приятное.

И еще он увидел в глазах Павлика надежду.

Пожалуй, стоило попробовать этого человека в деле…

— Сейчас, может, нам послужит — я его еще испытаю. Ступай, Бусурман, за Смирным, с тобой пойдет Дементий. При нужде — вдвоем отобьетесь. Приведите этого раба Божия тайно, задворками. Дементий знает — как. И тогда буду с тобой разговаривать, — сказал Чекмай. И сам, спустившись к подклету, где жил Дементий, вызвал молодца и велел сопровождать Павлика. Из оружия позволил взять с собой кистень.

Потом Чекмай вернулся к князю.

— Не понравился мне твой Бусурман, — проворчал князь.

— Он и мне при первом знакомстве не полюбился.

— Так что же? Для чего он тебе? Для чего тот, кто убийцу от Земского приказа спасает?

— У него, сдается, нюх. Он как-то догадался, что в этом деле за убийцей — правда. Хотя он горяч, это и по роже видно. Однако… однако…

— Ты оправдываться вздумал?

— Нет, княже. Просто я с сего дня — за него в ответе.

— Будь по-твоему…

— В том деле, что мы затеяли, нам не ангелы надобны и не праведники…

— Так-то оно так…

Это не было спором — каждый сказал, как мыслит, и продолжать не стали; продолжение сама жизнь покажет.

Потом князь пошел в крестовую палату — помолиться на сон грядущий, а Чекмай обошел двор, убедился, что все в порядке, кому надо — те на страже. Он заглянул и в чуланчик, где ночевал Гаврила.

Княгиня взяла к себе двух сенных девок, служивших Зотовым, но девки еще не поняли, что на княжьем дворе шалости сурово пресекаются. Чекмай боялся, что застанет у Гаврилы одну из них, и придется принимать строгие меры. Не к Гавриле — его дело молодецкое, а к девке, забывшей про стыд.

Воспитанник оказался один и спал. Чекмай разбудил его.

— Прости — может статься, твоя помощь потребуется.

Имелось в виду: когда придет Бусурман, один или с Смирным, неизвестно, как повернется разговор, и не пришлось бы Бусурмана выпроваживать со двора. А это лучше делать в четыре руки.

Очень скоро в горницу, которую взял себе Чекмай и где сидел с Гаврилой, заглянул Дементий.

— Я привел их. Сюда впустить?

— Впускай. Сам пока побудь в сенях.

Вошли Бусурман и Ермачко Смирной. Бусурман — гордо, как полагается вышагивать по двору крупному и охраняющему хохлаток петуху. Ермачко же — понуро, глядя себе под ноги.

— Что ж ты, Ермолай Степанович? — спросил Чекмай.

— Прости Христа ради, не сдержался… В голову ударило… И нож твой загубил…

— Ножей у меня в хозяйстве довольно. И что — ты всегда таков? Как что придет в голову — так тут же, не рассуждая?..

— Нет… Я тихий…

— Хорош тихий! Бусурман, за вами от церкви никто не увязался? Не больно-то хочется, чтобы в наши дела вмешался Земский приказ.

Если бы Павлик ответил «почем я знаю», тем бы и кончилась его служба князю Пожарскому. Но он сказал:

— Нет, я нарочно приотстал, чтобы убедиться.

— Так… И что ж нам теперь с тобой делать, Ермолай Степанович? — спросил Чекмай.

— Что угодно… Мне уж все одно…

— А скажи, Ермолай Степанович, откуда ты знал, что у твоего врага на руке — красное пятно?

— От соседки, она все видела, пряталась на чердаке. Она его, того Пшонку, и раньше видала. У нас по соседству жил литвин, так Пшонка к нему захаживал.

Чекмай задумался. Нужно было принять решение.

— Про других иродов она тоже сказала? Их же, поди, было трое либо четверо.

— Одного по имени назвала. Того, соседа…

— И как же ирода звать?

— Адамка Руцкий. Я его искал, да он куда-то сразу перебрался, след потерялся.

— Адам? Вот уж точно не православное имя. Праотец Адам, про него и малые дети знают. Потому, поди, и запомнилось, — сделал вывод Чекмай. — Приметы были?

— Брюхо знатное. И нос — как шило.

— Соседка жива?

— Жива. Кто на Москве Смуту пережил…

— Тому сам черт не страшен, — завершил Чекмай.

Во время этой беседы Павлик стоял подбоченясь. Он не стал вмешиваться, а гордо ждал, пока о нем вспомнят.

— Ну, Бог с тобой, Ермолай Степанович. Я тебя спрячу. Будешь жить тут, пока не станет понятно — опознал тебя кто, когда ты своего Войка Пшонку ножом ткнул, или Бог милостив — того не случилось. Климка! Я знаю, ты там у двери сидишь, заходи.

Подручный Чекмая Климка вошел.

— В том доме, где я друзей угощал, уже несколько горниц пригодны для жилья. Возьми сенник, набей его сеном, устрой там нашего гостя, дай чем укрыться. Будешь о нем заботиться, еду ему с поварни приносить. А ты, Ермолай Степанович, сиди там тихо, как мышь под веником, грехи замаливай. Со двора не смей уходить. Авось обойдется…

Ермачко молча поклонился и покорно ушел вместе с Климкой.

— Еще не опомнился, — заметил Чекмай. — Как бы у него ночью покаяние не началось. Хоть тот Пшонка и был сукин сын, однако ж — кровь…

— Дозволь откланяться, — сухо сказал Павлик. — Мне про Смирного толковать недосуг. Мне завтра спозаранку Мамлея Ластуху искать.

— И где ж будешь искать?

— Ластуха, статочно, прозвище крепкого молодца. Пойду к купцам, что зерном торгуют. Они сильных молодцов нарочно ищут.

— Не ходи к тем купцам, зря время потратишь. Мамлей Ластуха — ростом вершка на полтора пониже тебя и, насколько я знаю, отродясь мешков с зерном не ворочал. Прозвание, видать, унаследовал от батюшки. А разведай, кто приводит обозы из сибирских украин. Может статься, его нанимают, чтобы он был при обозе.

— Благодарствую.

Павлик поклонился и пошел прочь.

— Да постой ты! Я ж тебе еще и доброго слова не сказал за то, что ты выручил Смирного! — воскликнул Чекмай.

— Считай, что сказал, — вполоборота отвечал Бусурман.

— Где тебя при нужде искать?

— Сыщу Ластуху — сам приду.

— Экий ты норовистый.

— Таким матушка родила.

С тем Павлик ушел, а Чекмай стал собираться. Снял зипун, натянул кольчугу, поверх нее — короткий кафтан. Потрогал рукоять засапожника, поправил свисавшую на голенище кисточку. Взял в левую руку деревянную рукоять летучего кистеня. Спустился во двор и, предупредив сторожей, направился в гости.

Ульянушка и Глеб не удивились позднему гостю, они не первый год знали Чекмая. Но удивление все же было, и немалое, когда он попросил Глеба с утра сбегать в Иконный ряд и выменять там большой старый образ «Житие Алексия, человека Божия».

— На что тебе старый? — спросил, зевая, Глеб. — Ведь не в подарок же. Я тебе, коли хочешь, новый напишу.

— Новый писать долго. А ты мне старый понови. И возьми самый большой, чтобы клейма были немалые. Чем больше — тем лучше.

— Так тебе, поди, церковный образ нужен, — развеселился Глеб и руками показал величину иконы. — В Иконном ряду попадаются старые, из разграбленных церквей. Такой, что ли?

— Такой. Потом, когда нужда в нем отпадет, пожертвуем в храм.

— Ладно. Завтра сыщу. Да на что тебе?

— Для дела. Да ты и сам мне надобен. Когда за тобой пришлю, скажешься больным.

— Что ты затеял, дружище?

— Хочу пригласить тебя на похороны.