Новые люди. Том 2

С пленника стащили мешок. Он заморгал глазами и быстрым взглядом оглянулся вокруг. Звякнула короткая цепь. Баррион увидел, что руки у него были скованы кандалами.

– Кто вы, сударь? – спросил Фюргарт.

Пленник поднял глаза и встретился с фиолетовым взглядом Барриона.

На Фюргарта смотрели усталые, но смеющиеся карие глаза уверенного в себе человека, приятное умное лицо несколько портил длинноватый нос. Он, несомненно, заметил застежку со львом и вышивку на дублете. Его внимательные глаза увидели и посеченные доспехи, и грязь на лице Барриона.

– Я Баррион Фюргарт, сын и знаменосец ярла Дерика Фюргарта. Если вы считаете, что с вами обращаются неподобающе, – заявите об этом.

Бернский офицер недовольно закряхтел.

– Я Матиуш Ардо, мой отец – ярл Благодатного края Стевариус Сонетр. Со мной обращаются достойно. Хотя и могли бы, пожалуй, обойтись без этого гнилого мешка…

Глава 28

Матиуш Ардо

– В чем обвиняют этого господина? – Фюргарт отвел от Матиуша свои странные фиолетовые глаза.

– В подлом убийстве эрла, милорд, – ответил офицер медведей, железные чешуйки на его бронированной руке тонко лязгнули, – сэра Кади Берна.

Сын ярла Овечьих Холмов задумался. Черты его лица оставались спокойными, и было невозможно понять, о чем он размышляет. Такими невозмутимыми и пустоглазыми изображали рыцарей в фолиантах о деяниях первых Урбантингов. В эпохах, предшествующих Железным войнам.

– Вы можете ответить мне, сударь, что позабыл отряд ваших разбойничающих соотечественников в Северо-Западном крае? – наконец спросил Фюргарт.

– Нет, не могу. Рад, что имею возможность со всей искренностью ответить на ваш вопрос, милорд, потому что не имею никакого представления, о чем вы говорите, – сказал Матиуш. Он постарался, чтобы в его голосе не прозвучал сарказм. Кто его знает, как рыцарь с таким скучным и красивым лицом относится к иронии. – К своему стыду, вынужден признать, что я даже не знаю, где это место находится. Видите ли, милорд, последнее время мое перемещение происходит исключительно из одной темницы в другую. Так что я немного выпал из происходящих событий.

Перед ним поставили тарелку с боком жареной утки.

– О, благодарю вас, офицер, – сказал Матиуш и с видимым удовольствием впился зубами в жирный кусок. На него напала странная веселость. Хотелось говорить витиевато и шутливо. Возможно, виной тому была сдержанная манера Фюргарта. Отчего-то хотелось увидеть на его лице хоть какую-нибудь живую эмоцию. – Я не обещал вам, что буду вести себя смирно, но я вовсе не собирался отказываться от еды и доброго вина. Любого вина, если будет вам угодно. Я вполне отдаю себе отчет, что это не Благодатный край. Пусть это будет даже местный эль, но горячий жир требует, чтобы его обильно залили влагой.

Бернский офицер жестом отправил мальчишку-полового за вином.

– Кажется, вы бежали из Веселой башни вместе с Кади Берном? – спросил Фюргарт.

Выражение его лица почти не менялось. Что за человек, удивлялся Ардо. Пожалуй, ему даже нравилась эта странность рыцаря.

– О! Так вы знаете об этом. Не правда ли, как легко считать меня виновным в убийстве Медведя, которого в свою очередь обвиняли в убийстве моего брата, – сказал Ардо и, забывшись, попытался сложить руки на груди. Натянувшаяся цепь ему этого не позволила. – Можете себе представить, как просто было мне все это состряпать: всего-то лишь и трудов, что попасть в заточение в ту же темницу, что и Берн, а затем бежать вместе…

– Я знал их обоих – капитана Ишти Сонетра и Кади Берна, – сказал Фюргарт.

– Вот как?

– Некоторое время я провел на Королевском холме.

– Да… Ведь ваша сестра – королева Альда, – протянул понимающе Ардо. – Весьма умная и интересная женщина…

– Я вижу, что с вами обходятся достойно, несмотря на тяжесть предъявленного вам обвинения. Теперь, сударь, я вынужден оставить вас, – вдруг заявил Фюргарт и кивнул медведям. – Спешная необходимость. Надеюсь, что в вашем деле разберутся, – желаю вам этого, сударь.

– Обязательно так и будет, – доброжелательно ответил Матиуш. Утка была чудесная, с хрустящей корочкой, политая чем-то с кислинкой. – Король мудр.

Фюргарт остановился и с непонятным выражением посмотрел на него и медвежьего офицера.

«Айдук его побери! Что за взгляд. Так смотрел на него медведь-тюремщик в Первом Уступе».

Арбалетный болт, сразивший Кади, так и оставался в его теле. Когда они крепили своего друга к лошади, когда переправлялись через Сестру и когда их остановил конный разъезд на медвежьем берегу.

Ответ Ардо, что они везут мертвого Медведя, и торчащее из его тела смертоносное жало произвели сильное впечатление на патруль.

Безусый юнец смотрел на лошадь, везущую страшный груз, с оторопью. Он спускался вниз по склону, из-под копыт его лошади осыпался оранжевый песок, а в глазах появлялось выражение недоверчивого узнавания. Брови его поднялись, и все лицо молодого воина исказилось. Он подъехал к мертвому Медведю и, низко наклонившись, заглянул в лицо Кади Берна.

– Мертвее мертвого. Можешь быть уверен, – машинально сказал Ардо и тут же от жгучего стыда прикусил губу. «Проклятый язык», – промелькнула мысль.

Юнец в ярости вскинул голову. Он нашел, на кого обрушить свой гнев. Его глаза наткнулись на золотую застежку плаща.

– Ты, проклятый долгоносый Сонетр, ты поплатишься за свое злодеяние! – вскричал он, выхватывая меч из ножен.

– Остановись, Ревальд, – крикнул сверху второй всадник из патруля.

Он направил свою лошадь наперерез, не позволяя молодому медведю немедленно напасть на Матиуша.

– Уйди, сэр Богард, это – Кади. Он мертв. Они убили кузена Кади!

По пляжу к ним скакал Симус. Нежно-зеленое сюрко поверх блестящей кирасы. Настоящий сквайр, готовый пролить за своего господина чужую кровь или даже свою. Никак не заподозришь в нем сына кожевника из Вехта. В руке у него был наготове обнаженный меч… Ах, как же неловко все происходило.

– Эрл Кади?! Ты уверен? Подожди, Ревальд.

Офицер выхватил свой меч и повернул коня под правую руку навстречу Матиушу. Ардо тоже потянулся к эфесу.

– Приказываю вам, сударь, сложить оружие! – крикнул старший медведь.

– С какой стати! – ответил Ардо. – Не мы убили его.

– Вы на земле Бернов! Бросьте оружие или будете атакованы.

Рядом осадил лошадь оруженосец Матиуша, прикрывая левый бок своего господина. Он успел нацепить на плечо щит. Юный медведь вскинул вверх свое оружие, целясь в Йиржи.

Сейчас начнется схватка. Этого нельзя было допустить.

– Это ошибка! – крикнул Ардо. – Стой, Симус!

Матиуш двумя руками поднял перед собой меч.

– Вот мой клинок! Я не хочу его использовать, но и отдавать я его не намерен. Он останется у меня.

На взгорке показался внушительный отряд конных воинов. Впереди ехал седобородый рыцарь, над его конусовидным шлемом пучком торчал черный султан.

«Ну вот. Что за чушь. Зачем он вообще потянулся за оружием. Теперь это будет выглядеть, словно он испугался численного преимущества».

Превозмогая себя, Матиуш со щелкающим звуком загнал клинок в ножны.

Симус последовал его примеру.

– Так-то лучше, – пророкотал рыцарь, которого его молодой спутник назвал Богардом.

Сверху торопливо спускались всадники в круглых меховых шапках. Они окружили маленький отряд Ардо, блокируя всякую возможность направить лошадей в реку. Оставался только путь наверх, откуда смотрел угрюмый предводитель с султаном. Кто-то потянул за поводья лошадь с телом несчастного Кади.

Жеребец Матиуша дернул головой, когда рука чужого воина жестко схватила его под уздцы. Ардо принудил себя бросить поводья и скрестил руки на груди.

В окружении целого отряда враждебно настроенных медведей их сопроводили на речную заставу. Она находилась совсем недалеко; въезжая в острог через распахнутые деревянные ворота, Матиуш увидел на противоположном берегу скальную полку, на которой синели развалины старой твердыни. В той вылазке против красных раков смертельно ранили красно-черного рыцаря Раймондо Сигаса. Он стал первой и самой болезненной потерей в сражениях за деревеньку рисоедов, поклоняющихся многоногому червю.

«Значит, бернские воины видели тот пожар, который они устроили, сжигая разбойничье логово, – пришла в голову Ардо приятная мысль. – Это должно было быть великолепное зрелище!» Ему тут же захотелось спросить об этом у одного из медведей, но, наткнувшись на неприязненный взгляд, он осекся.

Ардо сначала надеялся, что все недоразумения разрешатся прямо на месте. Он еще не знал, что будет говорить, как объяснять смерь Кади, но он не беспокоился, ему нечего было скрывать, и медведи, несомненно, должны были это увидеть. Как же иначе? Но с ними просто никто не стал разговаривать… Седобородый воевода уехал вперед с молодым дозорным – с тем юнцом, который оказался кузеном Кади. Это был дурной знак.

Как только ворота закрылись, их немедленно разоружили, и теперь не было никакой возможности этому воспротивиться. Матиуш видел, что все в остроге взвинчены и только и ищут повод пустить сталь в дело. Так что выходило, что приставленные к ним люди с насупленными лицами скорее не стерегли их, а охраняли. Возможно, у Кади на этой заставе еще были родственники или добрые друзья. Юный медведь Ревальд скоро вернулся. Он бросал весьма воинственные взгляды на пленников и крутился неподалеку, пока начальник сердито не прогнал его прочь. Наверное, у воеводы имелись серьезные опасения, что в конце концов кто-нибудь из ретивых медведей все же доберется до его трофея, и поэтому пленники задержались в засечной крепости совсем недолго. В скором времени седобородый рыцарь с черным султаном отдал необходимые распоряжения, и ворота заставы распахнулись, выпуская на дорогу снаряженный обоз. Ардо и Йиржи спешно отправляли в Первый Уступ.

Впереди на отдельной подводе везли омытое и облаченное в доспехи тело Кади Берна. Он был старшим сыном ярла Реина и, значит, эрлом всех медведей. По своему статусу Кади даже мертвый занимал главенствующее положение в процессии. Рядом с телом эрла на бледном золоте соломы лежали его шлем, меч, вынутый из ножен, и страшная стрела, которая его поразила. Три дюжины всадников сопровождали его скорбное движение домой. Двое воинов по обеим сторонам от повозки склоняли над Кади развернутые знамена медведей.

Матиуша и его оруженосца Йиржи определили в конце колонны. Хотя они были разоружены, на протяжении всего пути их руки оставались несвязанными и ехали пленники на своих лошадях.

Дорога шла по высокому бечевнику вдоль Сестры – реки, разделяющей Овечьи Холмы, а значит, владения Бернов и королевскую марку.

На своем пути процессия миновала несколько небольших селений. Они нигде не останавливались, но в каждой деревне к колонне присоединялись все новые всадники. Обычно это были однодворцы, одетые в незамысловатые доспехи, состоящие из вареной некрашеной кожи. Они приближались к голове процессии, издалека вглядывались в лицо убитого Берна и молча занимали свое место рядом или позади. Реже встречались воины побогаче: в железе, на породистых тонкокостных конях.

Проезжая небольшую долину, по которой к Сестре спешила маленькая речушка, они повстречали пожилого сквайра, облаченного в древнюю кирасу, которую, наверное, носило не одно поколение его клана. В торжественной молчаливой скорби он ожидал приближения процессии возле каменного моста. Ветер играл седыми прядями старческой головы, на худой шее, торчащей из доспехов, двигался острый кадык. На дальнем холме за его плечами виднелась приземистая башня с лоскутком флага. Сквайру ассистировали двое мальчиков-близнецов. Один из них гордо держал турнирный шлем «жабья голова» своего господина.

Видно, вести о последнем путешествии Кади Берна бежали далеко впереди, и люди спускались к дороге и часами ждали, когда по их земле провезут эрла.

Этот старик позднее подъехал к Матиушу. Несколько долгих минут он сопровождал их с Симусом, внимательно рассматривая. Ардо очень хотелось крикнуть ему, что он не причастен к смерти их эрла, что они стали с Кади под конец хорошими приятелями и он тоже горько скорбит о его утрате. Но он знал, что это будет выглядеть пустыми оправданиями.

Ночевала процессия там, где ее застигали сумерки. Часто – в чистом поле или на краю дороги. К стенам твердыни они подъехали через четыре дня в окружении не менее сотни всадников.

Они миновали мост над сухим рвом, поднятые ворота в сторожевой башне и оказались в сердце детинца. Здесь, в глухом дворе между двумя слепыми стенами, Ардо и Симуса разделили.

Через короткое время Матиуш оказался в одиночестве, в камере с дверью из железных прутьев. Ему оставалось только горько удивляться своему странному уделу вновь и вновь попадать в заточение.

Под потолком его обиталища имелось отверстие, через которое мог поступать скудный дневной свет. Так Матиуш узнал, что прошло три дня и три ночи, прежде чем в камеру привели его оруженосца. До этого он видел только руку тюремщика, просовывающего через прутья миску с кукурузной кашей. Опять никто не спешил услышать из его уст, что же случилось с Кади Берном.

Зато Симус поведал своему хозяину, что его-то самого уже допрашивали дважды. Причем последний раз буквально перед помещением в темницу к Матиушу, а перед этим он обитал в каком-то острожном дворе, где еще было довольно всякого люда. Там он, конечно, держал язык за зубами, боялся, что могут прибить, если узнают, за что его схватили и держат, зато сам внимательно слушал все разговоры. Их он теперь и пересказывал своему господину.

Говорили, что южные и восточные уделы медвежьих земель подвергаются нападениям черных всадников, что есть верные сведения, будто это коварные вылазки единорогов, хотя они и не являют своих знамен и не вступают в открытые схватки. Все делается подлыми наскоками на усадьбы однодворцев и отдаленные феоды, неспособные поднять и дюжину воинов.

Говорили также, что ходу дальше на юг нет. Дорога на Крево перерезана самими дикобразами. Здесь явно пахнет изменой. Лорд Руфин ходит под Рыжими Хонгами, а они всегда смотрели на сторону. Не может быть, чтобы Сонетры попали на границы медведей без их попустительства.

Еще говорили, что в медвежьей земле большое горе: погиб старший сын ярла Реина. Вчера его с большими почестями хоронили в кургане. Было убито двенадцать лошадей, их кровь смешали с землей, в которой нашел свою вечную берлогу сын главного медведя. На погребение съехалось много родственников и вассалов Бернов.

– Говорят, господин, – шептал Симус, – что его злодейски убили Сонетры. А сначала хотели казнить его в Эдинси-Орте, но он оттуда сбежал, сломав замки и раскидав стражников. Его преследовали через пустоши и дикие земли, но никто не мог одолеть его в открытом бою. Даже если на него выходила сразу дюжина Сонетров. Он достиг берега Сестры, и, когда он переплывал реку, его подло подстрелили из заколдованного арбалета черной стрелой.

Матиуш был рад, что его одиночество было нарушено, но своего оруженосца он выслушал молча, воздерживаясь от любых необдуманных реплик. Для него было очевидно, что началась какая-то нехорошая возня вокруг него. Симуса привели не вдруг, кто-то надеялся, что они разговорятся и обвинят себя сами. Если правда, что отец отправил разведчиков в Овечьи Холмы, у медведей есть причины увериться в их виновности. А может, они и не хотят выяснять правду.

Матиуш дождался, когда Симус вывалил на него все слухи, и осторожно спросил, что у него узнавали на допросе и пытали ли.

– И пальцем не тронули, – отвечал оруженосец. – А узнавали, откуда я и как попал к вам в услужение. Ну, спрашивали, где ваш арбалет. Я поклялся, что вы благородный рыцарь и никогда подлое оружие уруктаев не видел в ваших руках. Тут один замахнулся на меня кулаком и крикнул, чтобы я быстро во всем сознавался, но старший строго запретил ему меня трогать. Меня все-таки держат за сына сквайра. Потом сразу привели сюда.

Больше Матиуш к этой теме не возвращался.

На следующий день оруженосца из камеры Ардо увели. Вот тогда пришел этот тюремщик со странным взглядом.

Это был крепкий осанистый мужчина с плечами воина. Только одет он был в особую коричневую мантию. Верхняя накидка с обрезом квадратными зубцами указывала на его профессиональную гильдию. В остальном никак нельзя было заподозрить в нем служителя застенков. Капюшон на голове не прятал открытого лица с четкими и правильными чертами. Усы и борода были короткие и ухоженные. Он появился во время, когда должны были принести ужин. Его и принесли. Прежний тюремщик в такой же одежде равнодушно поставил миску, звякнув ею о камни, забрал старую и исчез. А этот остался…

Он приблизился к прутьям решетки и остановил свой взгляд на Ардо. Никто еще не смотрел на Матиуша такими глазами. Нельзя было сказать, что этот взгляд ничего не отображает – что-то в нем определенно было, но это было выражение лица, недоступное для понимания Матиуша.

Тюремщик ничего не спрашивал, ничего не говорил. Он только молчал и смотрел в лицо пленника. Прошло, наверное, пятнадцать минут, а может, и целый час. Он переступил с ноги на ногу и положил руку на один из прутьев. При этом он все так же смотрел в лицо Ардо.

Матиуш поначалу никак не отреагировал на появление странного служителя, а потом это уже ему казалось неуместным – спрашивать, что это его так рассматривают. Отчего-то в этом виделось проявление слабости. Затем он уже нарочно не желал обращать на тюремщика внимания. Ардо хотел оставаться внешне спокойным, холодным, с беспристрастным или, может быть, насмешливым лицом, но чувствовал, что это ему не очень удается.

Тогда он стал искать какую-нибудь удачную фразу, чтобы наконец нарушить болезненное молчание. Мысли разбегались, он то смотрел в ответ, то отводил глаза.

Когда Матиуш уже был совсем готов с раздражением произнести колкость, вдруг обнаружил, что странный тюремщик исчез…

Этой же ночью он проснулся посреди своего извечного кошмара про мальчика в паутине. Все было так же, как всегда: та же тропа, тот же комель упавшего дерева и то же тоскливое чувство в груди, когда он смотрел в глаза жертвы. Только в этот раз во сне он увидел, что у ребенка торчит из шеи тяжелая стрела. Потом вдруг оказалось, что это не арбалетный болт, а блестящие жвалы паука. Тварь подкралась сзади и с хрустом всадила их в тело ребенка…

Матиуш захрипел, дернулся и поднялся на локтях. Камера была освещена одиноким огоньком. Долгие секунды он пытался понять – где он. Опять в темнице? Он ведь попал в Железный лес после Узких земель… При чем тут Железный лес? Про паука – это же сон. Это и не Веселая башня. Там он был с Кади, а теперь тот мертв… В неверном свете Ардо увидел силуэт возле прутьев и отшатнулся к влажной стене. Это казалось каким-то продолжением кошмара.

Но это был не сон. Трещал фитиль в плошке с маслом, и стоял возле решетки вчерашний молчаливый тюремщик. Матиуш окончательно проснулся. Сумасшедше стучало сердце в грудной клетке.

– Что тебе… зачем ты здесь? – прохрипел Ардо. В горло словно насыпали толченого стекла.

Тюремщик отстранился от прутьев, поднял с пола плошку с огнем и все так же молча ушел в темноту коридора.

На следующий день за Матиушем пришли.

Его сначала долго вели по полутемным коридорам. Затем вывели на свет, и он болезненно прикрыл глаза. Некоторое время шел вслепую. Затем обнаружил, что его теперь сопровождают не тюремщики, а стражники. Они были в круглых шапках и мягких бобровых угах. С медвежьими пастями на сюрко и с алебардами в руках. Опять потянулись длинные коридоры, теперь с прорезями бойниц; наконец перед ним открылись тяжелые двери, и его ввели в большой круглый зал. Помещение было набито битком.

Со всех сторон на Ардо смотрели люди. Их было много, и ему было по-настоящему не по себе: он не помнил другого такого положения в своей жизни, когда бы он был объектом такого всеобщего недоброжелательного внимания.

Матиуша поставили в самый центр помещения. Под его ногами располагался круг с все той же разинутой в реве мордой бурого медведя.

– Снимите с него оковы, – прозвучал голос, и с рук пленника сняли цепи.

Ардо повернул голову, ища, откуда прозвучал этот повелительный голос. Но это было не так просто. Люди были со всех сторон. Они сидели в креслах и на каменных скамьях вдоль стен. Скамьи поднимались рядами один над другим, как в театре, – так что там, где находились разодетые в шелка и меха торсы и головы одних зрителей, виднелись облаченные в сафьян ступни других. За спиной у Матиуша вокруг дверей, через которые его ввели, расположились люди попроще, сплошь в военных доспехах. Стояли группами и поодиночке, и все смотрели на него. Столько разных гербов – не только медвежьи. Горящая башня, рука с золотой подковой, скрещенные стрелы, голое дерево… Все чужие и незнакомые. Над гербами и доспехами, над бобровыми и жестяными воротниками блестели десятки глаз. В одних было презрение, в других – злоба или равнодушие, в каких-то азарт и предвкушение, как будто на него делали ставки, но все они были недоброжелательны к нему.

Возле одной из стен Матиуш увидел приподнятую трибуну. Там сидели трое старцев на одной скамье, покрытой медвежьей шкурой.

– Назови себя, – прозвучал опять голос.