Помоги проекту - поделись книгой:
Все три пациента — из европейской аристократии, но художник не воспринимает их предрасположенность к чахотке как судьбу гибнущего сословия. Они и в состоянии телесного распада, пред лицом смерти, держат свою прямую осанку.
Три портрета из Лезена были выставлены в Берлине в июне 1910 года. Из 27 работ Кокошки 24 — портреты, написанные маслом в течение одного года. Курт Хиллер, сотрудник экспрессионисткой газеты «Штурм», предостерегал обывателей: «Там вокруг посетителя бурлят, пляшут, грохочут эксгибиционистские личины европейцев, столичные физиономии изможденных и рафинированных. Они плавают на сенсационном фоне и взрываются от психологии»[750]. Портреты чахоточных аристократов на этой выставке купил Музей Фолькванг в Эссене. Впервые у 24-летнего Оскара Кокошки покупали работы для музея.
В 1937 году национал-социалисты по приказу рейхсминистра пропаганды Йозефа Геббельса изъяли около 17 тысяч произведений искусства из музейных коллекций, в том числе портрет маркизы де Монтескью-Фезензак. Вместе с восемью другими картинами, рисунками и акварелями Кокошки портрет экспонировался на выставке «Дегенеративное искусство» в Мюнхене[751]. Пропагандистская экспозиция представляла около 600 полотен, скульптур, графических работ, фотографий и книг. Для большего позора и унижения вместе с ними были выставлены работы душевнобольных и сумасшедших, чтобы представить художников еще более безумными, чем сумасшедшие, еще более больными, чем больные. Такой злобы и унижения модернизм еще никогда не переживал. Это была попытка не столько обесценить «уродливое», «больное» искусство, сколько уничтожить его.
ЧАСТЬ IV. ДИСКРИМИНАЦИЯ, ПРЕСЛЕДОВАНИЕ, УНИЧТОЖЕНИЕ. ТУБЕРКУЛЕЗНЫЕ БОЛЬНЫЕ ПРИ НАЦИОНАЛ-СОЦИАЛИЗМЕ
Вера в неудержимый прогресс и постоянное развитие общества на рубеже XIX и XX веков всё больше сменялась ощущением кризиса и деградации. Казалось, что общество развивается в биологически неверном, патологическом направлении. Снизилась рождаемость — явный симптом социального упадка. Социологи жаловались, что среди «культурных слоев населения» сокращается детородный возраст, в то время как «неполноценные» сословия «размножаются» за счет «полноценных»[752].
Эти метания между чувством национального величия и страхом вырождения подготовили почву для в высшей степени самонадеянной идеи XX века: улучшения отдельного человека и всей нации, планирования человека будущего на основании его наследственности.
Фрэнсис Гальтон, двоюродный брат Чарльза Дарвина, основал в Англии движение, для которого в 1883 году сформулировал понятие «евгеника». По определению Гальтона, евгеника (от греческого εὐγενής — благородного происхождения) — это «наука, которая изучает факторы, способные благотворно повлиять на врожденные качества расы и развить эти качества для наибольшего блага общества»[753]. Исходя из теории Дарвина о том, что в «борьбе за выживание» слабые и нежизнеспособные виды «отбраковываются» путем «естественного отбора»[754], Гальтон предположил возможность «искусственного отбора» среди людей. Он полагал, что биологическая модель применима к социуму и политике[755].
Евгеника быстро стала международным движением, в частности, у нее было много приверженцев в США. Германский вариант евгеники был назван «расовой гигиеной». Этот термин сформулировал врач Альфред Плётц в своем главном труде «Ценность нашей расы и защита слабых. Основы расовой гигиены» (1895) — собственном учении о продолжении человеческого рода. В его селекционной утопии раса имеет преимущество над индивидуумом, является носителем всеобщей совокупности генетического материала, который следует беречь и пестовать. Цель расовой гигиены — биологическая генетическая селекция, «выведение витальной расы»[756]. «Половая селекция» жизнеспособных особей, сильных и генетически превосходных, «общественно лицензированных» молодых людей с наилучшей «генетической плазмой» позволят остановить вырождение.
В обществе, каким представлял его себе Плётц, не было места больным и слабым. Лечение больных есть вмешательство в законы природы и в естественную борьбу за выживание, в естественный отбор, который призван «искоренить» «неполноценных», а прирост среди населения нежизнеспособных особей «противоестественен»[757]. Плётц не признавал медицинских страховок и пособий по безработице, гигиены и современной медицины, даже помощи при родах[758]. Угрозу вырождения может предотвратить принудительная стерилизация «неполноценных»[759].
Подобная селекционная утопия основывалась на убеждении, что люди от рождения не равны. Ценность каждого индивидуума обусловлена его склонностями и свойствами, и борьба за выживание заложена в человеке на клеточном уровне[760].
Расовая гигиена стремилась создать для нации будущего «здоровое тело», предотвращая распространение больного генофонда. Среди прочего к представителям больного биоматериала относились и чахоточные. Возбудитель болезни был известен, но ведь она почему-то поражала не всех подряд. Может быть, чахотка — наследственный недуг? Или, как полагали некоторые расовые гигиенисты и врачи, предрасположенность передается от родителей детям[761]? Вопрос о наследственных болезнях стал отдельной научной дисциплиной для приверженцев расовой гигиены и евгеники[762].
В 1905 году Плётц основал Общество расовой гигиены. Одним из его членов, среди прочих, стал писатель Герхарт Гауптман, чья пьеса «Перед восходом солнца» повествует о вырождении крестьянской семьи, а также гигиенист Альфред Гротьян, о котором речь уже шла выше[763]. В 1912 году Гротьян, ранний поборник евгеники, определил, что вырождение есть «телесное и духовное ухудшение потомства по сравнению с предыдущим поколением, которое может быть рассмотрено как безупречное или, по крайней мере в среднем, по большей части без изъянов»[764]. Гротьян, невропатолог, терапевт общей практики и ученый-социогигиенист, исследовал влияние социально-экономических факторов, таких как доход, условия проживания, питание, на здоровье и болезнь нации[765]. Он ратовал за устранение причин социального неравенства и одновременное оздоровление населения, но успехи социальных реформ считал весьма скромными. Наследственность представлялась ему всё более значительным фактором и темой[766].
По оценкам Гротьяна, «неполноценные» люди с нежелательной наследственностью составляют не меньше «трети всего населения»[767]. В своем эссе «Социальная патология» (1912) он объяснял: «Отягощенные дурной наследственностью не имеют права на продолжение рода, но должны быть добровольно или принудительно сделаны бесплодными»[768].
Швейцарский психиатр Огюст Форель пошел еще дальше: искоренению подлежат «все преступники, душевнобольные, слабоумные», а также «индивиды, наследственно склонные к туберкулезу, рахитичные, телесно неполноценные, страдающие гемофилией, испорченные, страдающие наследственными заболеваниями или имеющие нездоровую конституцию». Умерщвление для таких личностей — благо, считал Форель[769]. Фантазии Фореля об искоренении неполноценных значительно повлияли на сторонников евгеники.
В Германской империи расовая гигиена и селекция представлялись утопией. Немецкое Общество расовой гигиены в 1914 году насчитывало всего 350 членов, из которых большая часть были университетскими профессорами[770]. Всё изменила Первая мировая война. Национальное высокомерие, оптимистическая вера в прогресс и развитие империи сильно пострадали после Версальского договора. Во время войны снова сильно упала рождаемость, голод, холод и эпидемия испанского гриппа выкашивали гражданское население, армия несла огромные потери, страна утратила часть территорий, а вместе с ними — еще часть населения и промышленных мощностей[771]. Полная картина «гибнущей нации»[772]. Еще до всемирного экономического кризиса женского населения не хватало для воспроизводства следующего поколения[773].
Социальные и демографические последствия войны обострили дискуссию о расовой гигиене, теперь ее подпитывал еще и радикальный национализм. Сторонников расовой гигиены становилось всё больше. Они видели для раздавленной войной, обескровленной, униженной Германии выход в биологическом «возрождении»[774].
Катастрофа войны стала катастрофой и для больных чахоткой. В 1918 году число умерших от нее достигло уровня 1896 года[775],[776], медицина была по-прежнему совершенно бессильна.
Встревоженный растущей смертностью от туберкулеза, Гротьян в третьем издании своей «Социальной патологии» в 1923 году назвал туберкулез болезнью «телесно неполноценных людей»[777]. Гротьян предположил, что примерно две трети заболевших «унаследовали причину своего недуга». «Только когда мы лишим чахоточных больных возможности передавать свою телесную неполноценность по наследству, — писал Гротьян, — им могут быть предоставлены лечение и уход и приняты другие социально-гигиенические и экономические меры без опасения, что это принесет здоровью больше вреда, нежели пользы»[778]. После войны Гротьян стал членом Социал-демократической партии и представлял партию в Рейхстаге в 1922–1924 годах, но его взгляды на расовую гигиену раздражали товарищей по партии.
Целью расовой гигиены было общество, не знающее ни болезней, ни социальных отклонений. Здоровье — прежде всего, ибо это основа политической власти и национального благополучия. Болезнь же приравнивалась к политическому и моральному упадку[779].
Чем острее ощущалась нужда в приросте здорового населения и деторождении, тем больше подвергались общественному порицанию возраст и болезнь. После 1918 года наибольшую тревогу вызывали три «национальные болезни»: туберкулез, венерические болезни и алкоголизм. Именно они более всего угрожали репродуктивному здоровью населения. Особенно боялись больных чахоткой и венерическими заболеваниями — как самых заразных, хотя по уровню смертности венерические заболевания не могли сравниться с туберкулезом.
В обществе, где презирают больных и нетрудоспособных, клеймят их как «неполноценных», неизбежно возникает вопрос, стоит ли тратить столько денег на их лечение, не лучше ли потратить эти средства на тех, кто представляет собой «надежду общества», на «здоровую семью»[780]? На грудных младенцев, беременных, кормящих матерей? От них пользы обществу куда больше, чем от чахоточных, сифилитиков, психически больных, алкоголиков и инвалидов. Сторонники евгенического подхода без всякого сомнения считали смертность от чахотки «благословением»[781], туберкулезная бацилла была для них «другом расы», поскольку уничтожала тех, кто, по их представлениям, был носителем дурной наследственности[782].
Влиятельный врач и расовый гигиенист Вильгельм Шалльмайер критиковал усилия тех, кто пытался лечить чахотку: зачем давать «дегенератам» возможность выжить? Для него больные туберкулезом «еще до заболевания имели ущербную конституцию, не способную сопротивляться болезням, не важно, была ли эта ущербность приобретенной или унаследованной. Туберкулез — средство отбора и очистки человечества от ущербной его части»[783].
В 1920 году появилась тоненькая программная брошюра в 62 страницы под названием «Разрешение на уничтожение жизни, недостойной жизни». Впоследствии на этот текст ссылались те, кто высказывался за умерщвление душевнобольных и других людей, кого сочли недостойным жить. Эта брошюра обозначила переход границы: дальше началось победное восхождение идеологии отбора и уничтожения. Авторами сочинения были двое видных ученых своего времени: профессор юриспруденции Карл Биндинг и психиатр-невропатолог Альфред Хохе[784].
Авторы брошюры ставили вопрос о праве на жизнь тех, кто вел «балластное существование», «духовных мертвецов», «дефективных людей», «не только совершенно бессмысленных, но и вредных», «пустых человеческих оболочек»[785]. Эти выражения вскоре станут смертным приговором для тысяч людей. Уничтожению подлежали душевнобольные, смертельно раненые, неизлечимо больные, в том числе раком и чахоткой[786].
В 1921 году был опубликован другой программный документ по расовой гигиене — «Основы учения о наследственности человека и расовой гигиене», названный «Баур-Фишер-Ленц» по имени трех авторов — Эрвина Баура, Ойгена Фишера и Фрица Ленца, при этом собственно автором 800-страничного труда был в наибольшей степени Фриц Ленц[787].
В том же году Ленц в своем труде «Человеческий отбор и расовая гигиена» назвал туберкулез благотворным средством евгеники: «Эта болезнь селится в домах бедноты и необразованной черни и искореняет их телесные и душевные недостатки, ослабляющие экономику страны и распространяющие невежество»[788]. Ленц настаивал на стерилизации больных и инвалидов. «Не имеет значения, каким образом наследуется болезнь, важно, что вообще наследуется». Для Ленца расовая гигиена была проявлением христианской любви к ближнему во имя будущего поколения и еще не рожденных потомков[789].
В конце 1920‐х годов расовая гигиена и евгеника окончательно утвердились как общественная идеология. Их представители — биологи, медики, психиатры — занимались теперь политикой и управлением, влияли на общество и экономику. Расово-гигиеническое сознание стало идеологией Веймарской республики при поддержке евангелической церкви, социал-демократов и женского движения[790]. Понятия расовой гигиены, «неполноценности» и «расового превосходства» вошли в повседневный обиход, политическую, общественную и церковную риторику.
Всемирный экономический кризис еще больше обострил споры о национальном здоровье. Молодую республику поразила невиданная массовая безработица. В 1932 году в стране насчитывалось больше 6 миллионов безработных[791]. Пришлось сократить не только пособия по безработице, но и медицинские страховки и пенсии[792]. О дорогом лечении речи быть не могло, медицинская помощь сократилась до необходимого минимума. Широко зазвучала тема стерилизации. К концу Веймарской республики уже были готовы несколько законопроектов[793]. «Общественное мнение в подавляющем большинстве — за принятие закона», — сообщалось в «Вестнике здоровья» уже Третьего рейха[794].
Теперь речь шла не о помощи больным, но о том, как защитить от них общество — особенно от чахоточных, хотя в 1920‐х годах смертность от туберкулеза снова стала сокращаться[795].
В 1930 году психиатр-нарколог Гельмут Ульрици предложил использовать больных как рабочую силу, не подвергая опасности здоровых: «Мне приходят на ум деревни прокаженных в Бразилии, о которых я узнал несколько лет назад»[796]. Легочные больные не могли больше рассчитывать на поддержку врачей. В 1930 году на медицинской конференции на острове Нордерней прозвучало понятие «асоциальный открытый туберкулез»[797]. Туберкулезный врач Эрвин Аугштайн назвал больных туберкулезом «социально непригодными» и причислил их к группе «общественно неполноценных», наряду с «полными идиотами, слабоумными, тунеядцами, бродягами, нищими, бездомными, пьяницами, проститутками, душевнобольными, деклассированными элементами, преступниками».
Так туберкулезных больных еще никогда не клеймили. Национал-социалистам осталось лишь подхватить уже существующую риторику. Врачи, которым доверились больные чахоткой, превратили своих пациентов в злостных, бесполезных, общественно опасных людей.
Национал-социализм стремился подчинить всё общество законам биологии, создать расово «чистое» и «наследственно здоровое» народное тело, способное бороться за существование с внешними и внутренними врагами[798]. Для этого нацию следовало очистить не только от «расово чуждых» элементов, но и от наследственных болезней. Общество было подчинено селекции и отбору, здоровье стало делом нации. «В расово чистом и наследственно здоровом арийском народном теле, — пишет историк медицины Альфонс Лабиш, — воплотилась национал-социалистическая утопия здоровья»[799]. Состояние здоровья человека определяло его место в структуре нации и общества[800]. Болезнь означала аутсайдерство. Главный врач гитлерюгенда издал справочник о здоровье с указанием: «Долг каждого немца — жить здоровым и трудоспособным. Болезнь означает провал. Сочувствовать больному нечего»[801].
Здоровье не было больше подарком судьбы, оно стало долгом во имя благосостояния нации и расы. В представлении национал-социализма расово чистый и наследственно-здоровый народ был непобедим и превосходил всех остальных[802]. Из идеального здорового социума надо изгнать всех «неполноценных» и нетрудоспособных. Терапевт и гомеопат Карл Кётшау требовал в 1938 году не щадить больных, даже если это ускорит их конец. «Я думаю о больных раком, туберкулезом, ревматизмом и другими хроническими недугами. Инвалида не следует освобождать от долга здоровья и трудоспособности, даже если это приведет к ухудшению его болезни. Другими словами, решение одно: либо трудоспособность, либо естественное искоренение»[803].
Гитлер придерживался следующего принципа относительно здоровья: «Если нет больше собственных сил бороться за свое здоровье, заканчивается и право жить в этом мире борьбы»[804].
Гитлер оправдывал и обосновывал свои политические цели якобы научными теориями расовой гигиены и расового учения, подкрепляя свой антисемитизм понятиями из бактериологии: не только бактерии были «врагами», но и «враги» превращались в бактерий, и их существование объявлялось медицинской проблемой[805]. Евреи были объявлены «всемирной чумой», «носителями бацилл», «паразитами в теле других народов»[806]. Цель аналогии — узаконить идеологию уничтожения.
С начала 1920‐х годов Гитлер то и дело упоминал расовый туберкулез — например, в своей речи на собрании национал-социалистической партии 1 мая 1923 года в здании цирка «Кроне» в Мюнхене: еврей — воплощение дьявола, еврейство есть расовый туберкулез народов[807]. В конце 1942 года, вскоре после конференции на озере Гроссер-Ванзе, фюрер снова использовал метафору болезни, говоря о еврейской бактерии. Если прежде он говорил о ее «устранении», то теперь он выражался прямо и жестко: борьба национал-социалистов сродни той, что вели Пастер и Кох. Многие болезни проистекают от еврейского вируса! Здоровье нации возможно только после истребления евреев[808].
Гитлер знал, как силен животный страх населения перед туберкулезом, и использовал этот страх, чтобы убедить нацию в необходимости расовой политики своего режима. Еврейство так же опасно для любого народа, как чахотка для тела человека. Жонглируя терминами бактериологии, фюрер облек свою ненависть в форму науки, а истребление евреев превратил в легитимную необходимую цель[809].
В 1933 году началось победоносное шествие государственной расовой гигиены. Любое несоответствие арийскому идеалу — а таковым могли считаться преступная деятельность, бедность и даже отсутствие работы — вызывало подозрение, не стоит ли за этим дурная наследственность[810]. Задача государства теперь состояла в том, чтобы позволить размножаться только здоровым и препятствовать больным и неполноценным производить потомство[811].
Сразу после прихода к власти национал-социалистов селективная политика началась с «Закона о предотвращении рождения потомства с наследственными заболеваниями» от 14 июля 1933 года, он же «Закон о стерилизации». Он был направлен в первую очередь против психически больных, алкоголиков и тех, кто считался наследственно больным, даже если для этого не было достаточно научных доказательств. Все эти группы населения подлежали принудительной стерилизации. Впоследствии к ним добавились те, кто считался общественно опасным: нарушители морали, уголовные преступники, также была введена «принудительная проверка условий жизни детей и подростков, отягощенных криминальной наследственностью»[812]. Социальное отторжение якобы наследственных болезней усиливалось. Министр здравоохранения Герхард Вагнер в 1934 году заявил: «Мы намерены предотвратить появление непригодной и неполноценной жизни, пресечь продолжение рода среди наследственно больных и освободим грядущие поколения от ужасной опасности разрушения из‐за наследственных болезней»[813].
По приговору соответствующего суда «наследственно больной» должен был быть стерилизован в течение двух недель. До конца войны стерилизованы были около 400 тысяч человек, включая детей[814], около 6 тысяч погибли при стерилизации[815].
С самого начала некоторые ученые, верные режиму, ратовали за то, чтобы подвергнуть стерилизации и туберкулезных больных, объявить чахотку в первую очередь наследственным заболеванием и лишь потом — инфекционным.
К таким ученым относился антрополог барон Отмар фон Фершуер, с 1934 года издававший журнал Der Erbarzt («Генетик»)[816], ведущий специалист-евгеник и пропагандист расовой гигиены в Германии. Во время Второй мировой войны он работал вместе со своим бывшим ассистентом Йозефом Менгеле, впоследствии врачом лагеря Освенцим. Фершуер считал наследственными почти все виды инвалидности и полагал, что существует генетическая предрасположенность к туберкулезу, отчего определенные люди с легкостью им заражаются. Исходя из этого, он требовал запрет на продолжение рода не только для больных туберкулезом, но и для их родственников. Подобные дискуссии печатались не только на страницах «Генетика», но и в других авторитетных медицинских изданиях, таких как Der Nervenarzt («Невропатолог»)[817]. Но режим не включал туберкулез в программу стерилизации: нельзя было полностью игнорировать сопротивление других врачей и других ученых. Кёнигсбергский фтизиатр Бальдер Каттентид в 1936 году заметил, что если стерилизовать всех больных туберкулезом, то бесплодным останется около 20 % населения страны[818].
Режим всё более сокращал социальные и медицинские программы для населения, ограничиваясь поддержкой «арийской» и «генетически здоровой полной семьи». Вожделенную государственную «брачную ссуду» выдавали только парам, свободным от «наследственных телесных или духовных изъянов», то есть тем, кто сочетался браком в интересах нации и общества[819]. Так называемый «Закон о здоровом браке» от 18 октября 1935 года сильно ущемил в правах больных чахоткой: запрещалось вступать в брак, если один из пары «страдает заразной болезнью», что может повредить другому и нанести ущерб потомству[820]. Это касалось больных туберкулезом и венерическими болезнями, психопатов, душевнобольных, преступников и социально опасных личностей, а также всех, кто подпадал под закон о стерилизации.
Семейная политика национал-социалистов не только запрещала вступать в брак больным туберкулезом, но и упрощала процедуру развода, если один из супругов оказывался болен «тяжелой заразной болезнью, вызывающей отвращение и не поддающейся лечению за короткий период времени»[821].
Особенно опасным стало положение чахоточных больных во время Второй мировой войны. В начале войны резко вырос уровень заболеваемости чахоткой. В декабре 1939 года на территории Германского рейха, включая присоединенную только что Австрию, насчитывалось 1,6 миллиона больных легочным туберкулезом, из них 400 тысяч — в открытой форме. Ежегодно фиксировались около 90 тысяч новых заболевших, 80 тысяч из них умирали[822].
В годы войны больных туберкулезом обследовали и подразделяли на классы в зависимости от «полезности»[823]. Чахоточным евреям в помощи отказывали совсем, неевреям с 1943 года устанавливали в «зависимости от тяжести их состояния» дифференцированное снабжение продуктами питания. Тот, кто был более не в состоянии работать, практически не имел шансов выжить.
Когда военные успехи стали меркнуть, власть мобилизовала все оставшиеся ресурсы. Больных туберкулезом обязали являться на работы[824]. До сих пор пропаганда всеми средствами представляла туберкулезных больных как «общественно опасных распространителей бацилл», но в условиях военного времени медицинские аргументы не действовали. «Заразности туберкулеза положены известные границы», — значилось в циркуляре министерства внутренних дел. Даже открытая форма туберкулеза «при нормальных условиях окружающей среды и труда» представляла теперь лишь ограниченную опасность[825]. Больные чахоткой, лечились ли они в больницах или дома, должны были теперь являться на работы. Им поручали любую деятельность, какую сочтут для них возможной больничные доктора, управление здравоохранения, врач на производстве и ведомство по трудоустройству. Оставшиеся еще силы больного должны послужить общему делу, пока не наступит смерть. В целях «полного, без остатка, служения делу народа» подумывали даже мобилизовать чахоточных на фронт[826].
Особенно безжалостной была политика в отношении туберкулезных больных на захваченных территориях, где из‐за тяжких военных условий жизни резко выросло число заболевших[827]. На восточных территориях, особенно в Польше, больных туберкулезом убивали в огромных количествах[828]. Особенной жестокостью отличался руководитель оккупационного режима, имперский наместник в оккупированной области (рейхсгау) Вартеланд Артур Грейзер. В 1942 году он докладывал Гиммлеру о «спецоперации» (расстреле) против около 100 тысяч евреев и просил, чтобы ему разрешили полностью избавить подчиненную ему территорию от еврейской опасности, которая, по его словам, «принимала катастрофические формы»[829]. Грейзер планировал «истребить среди польского населения все случаи открытого туберкулеза»[830] — по его подсчетам, их было около 35 тысяч. Наместник собирался депортировать больных в лагерь смерти в Хелмно, прямиком в газовые камеры. Гиммлер одобрил план Грейзера, однако, видимо, по политическим соображениям план убийства был отменен. Смертельно больных это всё равно не спасло. Рудольф Бранд, адъютант Гиммлера, вспоминал, что по предложению Грайзера «были уничтожены от 8 до 10 тысяч поляков. Несколько тысяч больных туберкулезом были депортированы в изолированный лагерь, где должны были сами о себе заботиться»[831]. По мнению историка медицины Кристины Вольтерс, версия Бранда близка к истине, только сначала больных помещали в специальные лечебницы, чтобы скрыть их умерщвление[832].
Тюрингия была во многих отношениях образцом режима национал-социалистов[833]. Она стала первой из немецких земель, где еще в 1930 году член национал-социалистической партии Вильгельм Фрик стал министром внутренних дел. Тюрингия оказалась форпостом расового учения, поскольку министр Фрик пригласил филолога Ханса Гюнтера по прозвищу Раса-Гюнтер руководить кафедрой в Йенском университете. В 1922 году Гюнтер опубликовал «бестселлер» «Расовое учение германского народа»[834]. И наконец, именно в Тюрингии было создано первое заведение для принудительной изоляции больных туберкулезом.
1 сентября 1930 года Фрик издал региональный указ об инфекционных болезнях — свод законов, позволяющий принудительно изолировать «асоциальных» чахоточных в специальном заведении. Чтобы болезнь не распространялась, значилось в документе, заболевшие на период инфекционной опасности — «при подозрении на заболевание, как носители бактерий, или в случае длительного хронического течения болезни»[835] — должны быть изолированы либо у себя в доме, либо в больнице[836].
Распоряжения Фрика были для больных крайне унизительны. «Инфекционно опасные личности без постоянного места жительства и профессии» в любом случае должны быть отделены от общества. Если больной не желал покидать свой дом, «надлежало на видном месте сделать надпись о его болезни, так чтобы имя и фамилия больного были написаны большими буквами»[837].
Гитлер потребовал изоляции сифилитиков и туберкулезников в своей программной книге «Моя борьба»: «Право на личную свободу уступает место долгу сохранения расы». «В случае необходимости неизлечимо больные должны быть немилосердно изолированы — варварская мера для несчастных, но благословение для тех, кто их окружает. Быстротечное страдание одного века избавит впоследствии от тысячелетней боли»[838].
Тюрингский закон стал образцом для появившегося спустя восемь лет «Предписания о борьбе с инфекционными болезнями», которое унифицировало и регламентировало политику по отношению к заразным больным на всей территории Германии[839]. Наряду с такими заболеваниями, как чума, холера и оспа, теперь выявлению и регистрации подлежали еще 22 болезни, в том числе коклюш, детский церебральный паралич, скарлатина и туберкулез. Для этого списка больше не действовала врачебная тайна: врач был обязан в течение 24 часов заявить в здравоохранительное ведомство о пациенте, страдающем одним из вышеперечисленных заболеваний. Та же обязанность распространялась на отцов семейств, квартирных хозяев и патологоанатомов. Властей интересовали, разумеется, не дети с коклюшем, но, как с горечью пишет историк Гётц Али, больные туберкулезом[840].
Предписания нового закона на территории всего Рейха стали законодательной базой для «принудительной изоляции» туберкулезных больных. Если больной не соблюдал правила гигиены и карантина, отказывался пройти врачебное обследование, не следовал «предписанным правилам защиты» и вообще был «невоспитуем», его могли принудительно поместить в «специализированное учреждение»[841]. Одновременно под пристальным наблюдением находились многие больные, которые отказывались от хирургического вмешательства или лечения в больничном стационаре — из страха либо из нежелания оставлять свои семьи.
Тот, на кого заявляли, мог быть и не заразным: закон предписывал выявление и надзор за теми, у кого было лишь «подозрение на инфекционное заболевание», доказательств заразности не требовалось. Отныне всякий больной туберкулезом жил под угрозой изоляции. При этом на больного или его семью возлагались все затраты на его принудительное содержание[842].
Туберкулезные больные могли быть изолированы в любой больнице, но и тут Тюрингия отличилась: здесь появилось первое учреждение для «изоляции асоциальных и невоспитуемых больных»[843]. С 15 октября 1934 года в структуре лечебницы Штадтрода появилось первое в Германии «закрытое подразделение для асоциальных больных с октрытой формой туберкулеза»[844]. Штадтрода изначально была не обычной больницей, а психиатрической лечебницей. Туберкулезные больные как предположительно «психически трудноуправляемые» были вверены психиатрам, а не специалистам по легочным болезням[845].
Задачи новой больницы не ограничивались изоляцией заразных больных и предотвращении распространения инфекции: в Штадтроде наказывали за асоциальное поведение, о чем свидетельствует доклад 1934 года. В докладе сообщалось, что пациенты больницы отличаются наплевательским отношением к своим согражданам, «часто посещают пивные и танцы, ведут распутный образ жизни и абсолютно пренебрегают правилами безопасности»[846].
Больницей в Штадтроде один за другим руководили два врача, причастные к массовой эвтаназии, уничтожению так называемых недостойных жизней. В 1933–1939 годах главным врачом был йенский профессор психиатрии и неврологии Бертольд Кин, с 1939 по 1945 годы — Герхард Клоос.
Клоос сам болел чахоткой[847]. В 1935 году ему пришлось уйти с военной службы: обострился туберкулез легких, которым Клоос заболел еще перед Первой мировой войной. В течение года Клоос лечился в Давосе, в санатории для интернированных немецких военных. Спустя два года вместе с главным врачом этого давосского санатория он опубликовал работу о психической симптоматике туберкулеза легких. В этом сочинении Клоос оспаривал расхожее мнение, будто существует «туберкулезный (неполноценный) характер», и протестовал против стереотипных представлений о том, что такое горный санаторий, особенно против образа, внушенного популярным романом Томаса Манна «Волшебная гора»[848]. Каждый отдельный случай заболевания должен рассматриваться индивидуально и серьезно — это убеждение Клоос вынес из своего лечения как пациент, но полностью игнорировал его в качестве врача.
Туберкулезным отделением в психиатрической клинике Штадтрода руководил доктор Альфред Ашенбреннер, скорее философ и расовый гигиенист, нежели лечащий врач, что было для властей весьма кстати, поскольку главная его функция состояла в том, чтобы, по выражению главврача Кина, служить полицейским надзирателем, соблюдать «распорядок, как в исправительных учреждениях, работных домах, концентрационных лагерях»[849].
В больнице было два отделения — мужское и женское. В женском вместе с 50 больными туберкулезом запирали еще и 20 венерических пациенток. На окнах были решетки, двери постоянно заперты, сад обнесен забором, оборудование и мебель были списаны из других больниц, «роскошного питания, присущего лечебницам», не предусматривалось: в конце концов, главным было не лечить этих больных, а обезопасить от них общество[850]. Экономили на всём — оборудовании, питании, лечении. Штадтрода славилась своей бережливостью: дневное содержание пациента здесь было в среднем на 2 рейхсмарки 40 рейхспфеннигов дешевле, чем в других больницах, где на пациента в день тратили 5–6 марок[851].
Поначалу принудительно госпитализированные пациенты почти не получали медицинского лечения: речь шла о «настолько злостно асоциальных элементах, которых нет смысла ни воспитывать, ни лечить»[852]. Уже в 1935 году в клинике Штадтрода выросла смертность среди туберкулезных больных. В 1936 году министерство внутренних дел Тюрингии сообщало, что туберкулезное отделение служит «изоляции и обезвреживанию, но не занимается лечением пациентов»[853]. Штадтрода была тюрьмой, а не больницей, исправительно-карательным учреждением, где не оказывали никакой помощи, а, наоборот, морили. Когда в 1939 году главным врачом стал Клоос, заведение разделили на два отделения. В одном принимали пациентов, «чье состояние еще предполагало возможное обеззараживание, кто представлял еще некоторую социальную ценность, в связи с чем к пациенту еще могли быть применены терапевтические меры»[854]. Этим повезло: их лучше кормили и лечили. Во второе отделение помещали тех, «для кого лечение было бессмысленным в силу безнадежности их заболевания и совершенной социальной ненужности»[855]. К этой группе доктор Клоос, опубликовавший в 1942 году монографию «Характерология злостных туберкулезных больных», причислял «злонамеренных», «асоциальных, то есть деклассированных», «преступников», которые «сознательно вредят народному здоровью, нарушая предписания против инфекционных болезней», в том числе больные туберкулезом, проститутки, бродяги, алкоголики, уголовники — все те, кто подвергался особенно жесткому преследованию. «Распущенные и злостные больные с открытой формой туберкулеза, — писал Клоос, — в большой степени психически ненормальны, это возбудимые асоциальные психопаты и алкоголики»[856].
Диагноз «злостный» врачи ставили, опираясь на анкету, которую заполняло ведомство, направляющее больного в изолятор. Анкета содержала «точные сведения о предыдущей жизни» больного и его «социальной ценности». Основанием для принудительной изоляции были ответы на вопросы вроде «Зафиксированы ли в семье пациента случаи душевных заболеваний, эпилепсии, слабоумия, психопатии, алкоголизма, безнравственного поведения или преступлений? Имеет ли больной судимость? Когда? За что? Соответствовало ли его поведение нормам морали? Замешан ли в коммунистической деятельности?»[857]
Несчастных, которым выносили приговор «злостный характер и социальная непригодность», запирали на верхнем этаже клиники с зарешеченными окнами и наглухо запертыми дверями. Здесь работал исключительно мужской персонал, врачи и санитары были вооружены. В случае неповиновения оружие тут же пускали в ход[858]. Кормили кое-как, «не предпринималось ничего, чтобы повлиять на течение болезни легких и продлить жизнь, очевидно бесполезную для общества»[859]. Пациент с диагнозом «асоциальный» быстро умирал, Клоос и Ашенбреннер знали свое дело. Бывшие пациенты Штадтроды впоследствии сообщали о скудной еде, гнилой картошке и брюкве, об издевательствах и побоях. Нарушителей порядка наказывали «рвотным уколом» — инъекцией апоморфина, который вызывает рвоту и нарушение кровообращения[860].
«Неисправимых провокаторов и нарушителей порядка и дисциплины» Клоос запирал, часто голыми и замерзающими, в «три надежные тюремные камеры» в темном подвале больницы, «что, как известно, негативно влияет на протекание легочного заболевания»[861]. Главврач, по договоренности с генеральным прокурором, имел право помещать пациентов в тюремную камеру на срок до полугода без решения суда. «Закоренелых преступников» разрешалось «наказывать сокращением рациона питания»[862], а для ослабленного туберкулезом организма любая диета означала смертный приговор.
Врачи других больниц использовали страшную репутацию клиники для запугивания упрямых пациентов. Ашенбреннер с гордостью заявлял: «Иногда достаточно одной только угрозы отправить в Штадтроду, чтобы заставить больных соблюдать порядок»[863]. А в 1943 году один врач писал в журнале «Общественное здравоохранение», что следовало бы в каждой германской земле учредить клинику вроде Штадтроды, это действовало бы «как розги в детской»[864].
Вторая мировая война сделала существование пациентов в Штадтроде еще тяжелее. Счетная палата велела сократить содержание душевнобольных и «асоциальных» больных[865]. В 1940 году среди вынужденных пациентов резко выросла смертность. Больные голодали и умирали от истощения или от осложнений, которые никто и не думал лечить. Дополнительный паек питания получали только те, кого предполагалось вернуть в общество в качестве рабочей силы[866]. Кроме того, в 1940 году Клоос ввел трудотерапию для «злостных» и «асоциальных», чтобы «использовать до конца последние силы легочных больных на пользу обществу»[867]. Пациенты трудились на оборонную промышленность.
Штадтрода была ужасным местом. Здесь еще в 1934–1935 годах началось планомерное «изничтожение» больных путем неоказания медицинской помощи и лишения питания, за пять лет до официального начала массовой эвтаназии на государственном уровне[868]. Историк Кристина Вольтерс полагает, что больные туберкулезом стали первыми жертвами эвтаназии при национал-социалистах[869]. Уничтожение больных и инвалидов, включая «детскую эвтаназию», началась в Германии через несколько месяцев после того, как Клоос стал главным врачом в Штадтроде.
С 1940 года пациентам психиатрического отделения Штадтроды стали делать смертельные уколы[870]. Смертность в этом тюрингском учреждении была по всем показателям значительно выше, чем в прочих больницах страны[871]. Осенью 1942 года Клоос открыл «детское отделение», где дети-инвалиды по поручению Рейхскомиссии по изучению наследственных и обусловленных тяжелых болезней находились под наблюдением и умерщвлялись тихо и без подозрений[872]. Так Штадтрода стала частью государственной организованной «детской эвтаназии». С 1943 года здесь были убиты не менее 104 детей-инвалидов[873]. Большинство пациентов-детей не дожили до конца войны[874],[875].
Поскольку больные туберкулезом приравнивались к психически больным или ненормальным, к психопатам[876], с 1940 года они также стали жертвами массовой эвтаназии[877]. Их не только морили голодом и подвергали жестоким наказаниям, их убивали с помощью инъекций (прозванных «уколами вознесения на небеса»[878]) или других медикаментов. Выжившие пациенты рассказывали впоследствии, что яд добавляли некоторым в питьевую воду[879]. В туберкулезном отделении с 1934 по 1945 годы погибли не менее 604 пациентов. Начиная с 1940‐го годовая смертность в больнице увеличилась в два раза, хотя число вновь принятых больных, включая детей и подростков, в среднем оставалось примерно таким же[880].
Всего с 1933 по 1944 годы в Штадтроде погибли не менее 2267 пациентов: с 1933 по 1939 годы погибли по меньшей мере 780 человек, с 1940 по 1945 годы — 1487, причем 26 % от общего числа погибших были туберкулезными больными[881]. Сколько из них стали жертвами эвтаназии или умерли от голода и истощения, на основании имеющихся источников установить невозможно.
В 1942 году еще не менее чем в 4 больницах по стране стали действовать специализированные отделения для «асоциальных туберкулезников»: в Айхберге близ Рюдесхайма, в Тигенхофе близ Гнезена, в Люнебурге и в Фельдхофе близ Граца. Во всех этих клиниках врачи убивали душевнобольных, туберкулезных и детей-инвалидов[882].
Расследование по делу врачей и санитаров Штадтроды после 1945 года по подозрению в умерщвлении больных было остановлено за недостатком доказательств[883]. Герхард Клоос в 1954 году стал главным врачом региональной психиатрической клиники в Гёттингене. В начале 1960‐х на допросе во время следствия по делу «детского отделения» в Штадтроде Клоос говорил об «усыплении» детей[884]. В 1950‐е и 1960‐е годы многие студенты на территории ФРГ пользовались «стандартным» учебником Клооса 1944 года по психиатрии и неврологии. До 1972 года учебник переиздавали в ФРГ девять раз — и там по-прежнему шла речь о «духовно неполноценных»[885]. Клоос умер в 1988 году.
Около 10 тысяч врачей-евреев вынуждены были покинуть Германию после 1933 года, многие покончили жизнь самоубийством либо вместе с миллионами других были убиты в концентрационных лагерях. Каждый пятый врач еврейского происхождения принужден был уволиться из больницы, университета или службы здравоохранения, где работал, закрыть свою практику[886]. «Арийским» коллегам открылись разом новые карьерные возможности, многие из них поддерживали режим добровольно. Почти 45 % всех врачей в Германии были членами национал-социалистической партии, представители других профессий не вступали в партию так массово. Учителей, например, было вполовину меньше[887]. Здравоохранение и медицина обслуживали режим и призваны были подвести под его идеологию научно-легитимную базу.
За это врачи при национал-социализме наделялись властью и приобретали небывало высокое положение в обществе. Они проводили отбор и селекцию среди населения, делили людей на трудоспособных и слабых, на «достойных жить» и «недостойных жить», определяли, где проходит граница между здоровьем, болезнью, инвалидностью и смертью[888].
Врачи при национал-социализме вынуждали людей проходить стерилизацию. Врач, руководящий органом здравоохранения, в рамках процедуры стерилизации имел полномочия и право принимать решение, чего никогда прежде не бывало ни в медицине, ни в юриспруденции: он был и заказчиком, и экспертом, и исполнителем, и проверяющим[889]. В рамках государственной программы эвтаназии врачи убили сотни тысяч больных и инвалидов.
И в концлагерях именно врачи выбирали, кому жить, а кому умереть. Рудольф Хёсс, комендант Освенцима, сообщает в своей автобиографии, что врачи СС и лагерное руководство спорили за привилегию отбирать узников на смерть[890]. Медики не желали уступать военным свое особенное положение с правом решать, достоин ли человек жить или нет. С 9 марта 1943 года было предписано, что отбор узников производят только врачи под охраной военных. Уничтожение в газовых камерах проводили дипломированные дезинфекторы из санитарного отдела СС под наблюдением медиков. Эти врачи не только решали, будет ли человек убит или останется жить, они назначали способ и срок убийства: немедленное уничтожение в газовой камере или медленное — на тяжелых работах.
Одновременно режим национал-социалистов предоставил медикам невиданную доселе исследовательскую свободу. Прежде опыты проводились на мышах, кроликах и морских свинках, теперь разрешено было экспериментировать на людях, на пациентах больниц и лечебниц, на узниках концлагерей и военнопленных, в том числе — на детях.
Позволено было всё. По приказу врача пациентов могли расстрелять для того, чтобы доктор потом исследовал раны и повреждения. Или пациентам специально ломали кости, чтобы потом наблюдать за сращиванием[891]. Лагерные врачи исследовали на заключенных действие горчичного газа, изучали различные виды некроза, замораживания, сыпного тифа и других смертельных болезней[892]. Непоправимый ущерб здоровью или гибель пациента были заранее известны экспериментаторам. Подопытных убивали, вскрывали, расчленяли на медицинские препараты для дальнейшего использования в науке.
На людях ставили опыты и с туберкулезом. Врачи по-прежнему лихорадочно искали способы лечения и лекарства против этой болезни, обращаясь за поддержкой к политикам и партийным функционерам. Чахотка наносила колоссальный урон экономике и благосостоянию населения. В 1935 году президент Рейхскомитета по изучению туберкулеза Отто Вальтер заявил о 300–400 тысячах больных с «открытой формой» и минимум 1 миллионе «подверженных туберкулезу», то есть инфицированных с неактивной формой туберкулеза. Из-за нетрудоспособности, вызванной туберкулезом, в год выпадало 125 миллионов рабочих часов, ущерб национальной экономики составлял около 175 миллионов рейхсмарок в год[893].
Диагностика туберкулеза значительно продвинулась вперед благодаря массовым медицинским обследованиям и рентгенографии, но терапия осталась примерно на прежнем месте. Режим требовал от науки решения — иммунизации, вакцинации, лекарства. Чтобы добиться хоть какого-то прогресса, стали ставить опыты на людях — на пациентах больниц, в том числе детских, на душевнобольных и инвалидах. В педиатрических отделениях для детей-инвалидов процветала детская эвтаназия и эксперименты на детях.
Педиатр Георг Бессау, исследователь туберкулеза и главный врач клиники «Шарите» в Берлине, в детском отделении на севере столицы проводил эксперименты по иммунизации от туберкулеза[894]. В 1942–1943 годах там ввели неизвестный препарат минимум 19 сиротам в возрасте от 2 до 14 лет. Не менее 9 из этих детей умерли спустя несколько месяцев от последствий укола. Точное число жертв эксперимента неизвестно[895]. Сохранившиеся истории болезни свидетельствуют о неописуемых страданиях подопытных детей.
Ученик Бессау Георг Хензель, главврач детской лечебницы в Миттельберге (Бавария), также проводил эксперименты с туберкулезом. Двумя первыми подопытными стали два младенца-инвалида. В своей докторской диссертации в 1940 году Хензель писал: «Поскольку этот вид вакцинации открывает человечеству новые горизонты в науке, представляется естественным выбор для исследований грудных младенцев с тяжелыми телесным и ментальными пороками развития. Сохранять им жизнь — бессмысленно для нации»[896].
В 1942 году при посредничестве баварского министерства внутренних дел Хензель продолжил испытание своих инъекции в другой детской лечебнице. Известны 13 таких случаев[897]. Некоторые из «вакцинированных», как Хензель называл подопытных детей, были обозначены в больничных актах как «бесполезные существа»[898]. После уколов дети тяжко болели, страдали от высокой температуры, у них воспалялись и нагнаивались железы, образовывались абсцессы, дети умирали в муках. Анатомические препараты из их тел — мозг, сердце, селезенка, печень, кишечник, лимфатические узлы — использовались для дальнейших исследований.
Доклады врачей в органы здравоохранения документировали не только страдания детей. Эти документы свидетельствуют также о том, как бесстыдно и цинично лгали родителям, которые верили, будто об их детях заботятся и если они умирают, то естественной смертью. Так, родители маленького Вальтера благодарят врачей за «душевную теплую заботу о бедняжке» и к «глубокой благодарности хотели бы присовокупить небольшое денежное вознаграждение»[899]. Хензель опубликовал результаты своих опытов в уважаемом научном журнале вместе с двумя фотографиями двух истощенных детей. Эта публикация никого не смутила[900].
Доцент Венской университетской детской клиники Эльмар Тюрк с 1941 года испытывал на детях-инвалидах противотуберкулезные препараты. Тюрк инфицировал туберкулезной бациллой детей, которым до того вводили его экспериментальное лекарство, и детей, которым препарат не вводили. После наблюдения детей переводили в детскую клинику нервных болезней «Шпигельгрунд», где с июля 1940 года работал центр эвтаназии детей-инвалидов. Здесь подопытных детей ждал последний этап эксперимента — аутопсия (посмертное вскрытие).
Трехлетний Адольф с диагнозом «водянка головного мозга» (гидроцефалия) был одним из «подопытных», инфицированных вирулентной бациллой туберкулеза и направленных на гистологию. Он умер, как и было запланировано, 18 июня 1943 года, якобы по естественным причинам — от «воспаления легких»[901],[902]. Трехлетняя Вальтрауде, описанная в больничном акте как спокойный и дружелюбный ребенок, умерла якобы от «острого гастроэнтерита», но результаты вскрытия дали совсем другие сведения о причине смерти[903].
Поделиться книгой: