Помоги проекту - поделись книгой:
В концлагерях новые средства противотуберкулезной терапии испытывали на узниках. Среди заключенных туберкулез был наиболее частой болезнью и причиной смерти[904]. Для ученых — неисчерпаемые экспериментальные возможности. Мужчины, женщины, дети — подопытные особи в неограниченном количестве, бесправные и безмолвные, их согласия на опыты не требовалось.
Во всех крупных концлагерях на узниках испытывали медикаментозное лечение туберкулеза: в Освенциме, Бухенвальде, Дахау, Нойенгамме, Маутхаузене, Майданеке и Заксенхаузене. У подопытных почти не было шансов выжить, свидетельства о выживших едва ли сохранились[905].
Гитлер в 1942 году принял решение, «что опыты на узниках концлагерей разрешаются на благо государства» и «было бы неправильно, если бы узник лагеря или заключенный в тюрьме пережил войну целым и невредимым, в то время как немецкие солдаты должны осуществить невозможное, а их жен, детей и родину бомбят фосфорными зажигательными бомбами»[906].
Опыты на людях в концлагерях можно было проводить только с разрешения рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера. Сам же Гиммлер планировал выстроить собственную СС-науку, для чего основал «Круг друзей рейсфюрера СС», куда входили ведущие представители немецкой экономики[907]. От них Гиммлер получал щедрые пожертвования, к 1945 году их общая сумма достигла 8 миллионов рейхсмарок, из этих средств финансировались научные исследования. Гиммлер лично принимал решение о проведении каждого эксперимента. Так, он поддерживал исследования туберкулеза в лагерях Дахау и Заксенхаузен[908]. Для этих исследований администрации лагерей предоставлялись специальные помещения, необходимые медикаменты и оборудование[909]. Среди прочих, туберкулезные опыты на заключенных проводили в лагере Нойенгамме под руководством врача Курта Хайсмайера.
Хайсмайер родился в 1905 году, в 1938–1945 годах служил главным врачом в санатории «Августа-Виктория» в Хохенлихене[910], старинном заведении для лечения легочных болезней на берегу озера Люхен в 120 километрах к северу от Берлина. Во время войны Хохенлихен был тихим местом, куда не упало ни единой бомбы. Здесь отдыхали эсэсовцы из ближайшего концлагеря Равенсбрюк, здесь же офицеры из руководства СС встречались с политиками из Берлина. Сюда часто приезжал Рудольф Гесс, заместитель фюрера в НСДАП, архитектор Гитлера Альберт Шпеер, министр пропаганды Йозеф Геббельс, обергруппенфюрер генерал Освальд Поль, сам Генрих Гиммлер. Заезжал и Гитлер[911].
Курт Хайсмайер руководил в Хохенлихене женским отделением. Он был практикующий врач, но стремился стать профессором. Для этого ему не хватало научной работы, признанной ученым сообществом. Пока он мог похвастаться лишь двумя мелкими исследованиями, которые в научной среде сочли скорее дилетантскими. Коллеги не признали достаточно основательной и его «теорию истощения», согласно которой туберкулез не является строго инфекционной болезнью, так как поражает «истощенные» или «неполноценные» организмы[912].
Расовое учение Хайсмайер почитал как науку, убежденный, что между «расовой принадлежностью» и туберкулезом существует взаимосвязь. «Расово неполноценные» люди, считал Хайсмайер, предрасположены к чахотке, в связи с чем врач, принимая решение о лечение пациента в больнице, должен учитывать два критерия: «расовую ценность, с одной стороны, и состояние больного — с другой»[913]. «В дальнейшем лечение на неограниченный срок предоставляется только тем, кто соответствует расовым требованиям»[914].
Хайсмайер надеялся изобрести новую противотуберкулезную терапию, но для этого необходимы были опыты на людях. Хайсмайер хотел проверить, возможно ли излечить уже имеющийся туберкулез посредством второго, искусственно созданного очага инфекции[915]. Для эксперимента требовались узники концлагеря, а значит — согласие Гиммлера.
Авторитетом ученого Хайсмайер не пользовался, зато имел полезные связи. Будучи врачом санатория в Хохенлихене, он знал многих в руководстве СС, был дружен с Освальдом Полем, а Поль был шефом СС-управления экономики в Берлине и отвечал за управление всеми концлагерями. Хайсмайер безвозмездно лечил детей Поля. Кроме того, у Хайсмайера был известный дядюшка — Август Хайсмайер, обергруппенфюрер СС, генерал войск СС и полиции, инспектор Национально-политических учебно-воспитательных заведений, женатый на Гертруде Шольц-Клинк, предводительнице Национал-социалистической женской организации[916].
Хотя предположения Хайсмайера были уже научно опровергнуты, что делало любые дальнейшие эксперименты бессмысленными и обреченными на неуспех, Гиммлер дал на них разрешение[917]. Освальд Поль и Хайсмайер выбрали для проведения исследований концлагерь Нойенгамме близ Гамбурга.
Нойенгамме с его 85 «филиалами» был крупнейшим концлагерем на северо-западе Германии[918]: здесь узниками по политическим или расовым причинам были более 100 тысяч человек двадцати с лишним европейских национальностей. Почти 25 % узников были с оккупированных советских территорий. Около половины всех пленных не пережили заключения в Нойенгамме: до окончания войны здесь умерло 42 900 заключенных.
В июне 1944 года Хайсмайер начал свои эксперименты. В Нойенгамме для него оборудовали специальное помещение с отдельным входом — часть больничного барака IV. Помещение обнесли высоким дощатым забором с колючей проволокой, выгородили внутренний двор. Каждый десять дней Хайсмайер приезжал из Хохенлихена в Нойенгамме. В первый раз он привез стеклянную колбу с активным штаммом туберкулезных бацилл. Из этого стали готовить растворы для инъекций.
Хайсмайер начал проводить опыты на взрослых заключенных из Советского Союза и Польши[919]. Первые 20 человек еще до начала опытов болели туберкулезом. Хайсмайер выбрал еще подопытных и инфицировал их вирулентными бациллами, в том числе — здоровых людей, они стали контрольными подопытными.
Всего взрослых жертв эксперимента было, вероятно, около ста человек. Одной части подопытных мужчин Хайсмайер через трахею ввел в легкие резиновую трубку — процедура была крайне болезненной и вызывала приступы кашля. Несколько раз Хайсмайер при этом повредил подопытным трахею. Через зонд подопытным впрыскивался раствор бактерий прямо в легкие. Другим заключенным под кожу вводили туберкулезную мокроту или втирали ее в надрезанное место на коже[920].
Подопытные болели и умирали. Стало ясно, что инъекция живых туберкулезных штаммов не лечит туберкулез, но лишь ускоряет его течение. Хайсмайеру следовало бы уже признать бессмысленность своих экспериментов[921], но осенью 1944 года он потребовал новую партию заключенных. Для докторской диссертации не хватало определенной подопытной группы — детей[922].
Освальд Поль доставил Хайсмайеру 20 еврейских детей из Освенцима: 10 девочек и 10 мальчиков от 5 до 12 лет[923], 14 — из Польши, шестеро — из Нидерландов, Франции, Югославии и Италии. Все они были депортированы в Освенцим вместе с родителями в апреле — августе 1944 года. Сначала детей поместили с матерями в женское отделение лагеря, потом детей переместили в специальный «Детский блок 11». Отсюда детей забирал для опытов лагерный врач Освенцима Йозеф Менгеле.
Детей, которых привезли Хайсмайеру, особенно опекали, усиленно кормили, отапливали их барак. Для экспериментов Хайсмайеру нужны были здоровые дети[924].
Еще недавно, когда детей с родителями привезли в Освенцим, спасение казалось уже близким. В июле 1944 года Красная армия освободила концлагерь Майданек близ Люблина. До Освенцима оставалось всего 300 километров. В конце октября советские войска взяли Краков, всего в 60 километрах к востоку от Освенцима. В лагере взорвали газовые камеры, снесли крематории. Лагерь смерти заканчивал свои дни. И тут пришел приказ из Берлина: Хайсмайер требовал, чтобы в Нойенгамме прислали партию детей[925].
28 ноября 1944 года 20 детей в сопровождении четырех женщин-заключенных, женщины-врача и трех медицинских сестер, под надзором офицера СС, в запертом вагоне были отправлены в Нойенгамме под видом тифозного транспорта, чтобы отпугнуть население[926]. Поездка длилась два дня. Четыре женщины-узницы были отправлены в «особый барак» — лагерный бордель. В Рождество 1944 года три медсестры были казнены в так называемом штрафном карцере[927].
Детей поместили в бараке IV больничного блока. Через несколько дней Хайсмайер начал вводить детям живые туберкулезные штаммы в область груди через подмышку[928], называя это «прививкой». Некоторым детям возбудитель был введен напрямую в легкие через зонд. Всем детям сделали надрез на коже для втирания туберкулезных бактерий. Дети тяжело заболели, поднялась высокая температура, появился кашель, подопытные стали резко худеть и слабеть. У некоторых открылась острая форма туберкулеза.
В середине января 1945‐го началась новая пытка[929]. Хайсмайер хотел установить, производят ли лимфатические железы детей антитела к туберкулезу. Врачи из заключенных лагеря под местным наркозом удалили детям лимфатические узлы под мышкой. Хайсмайер обычно присутствовал при операциях и забирал с собой железы. Или их отсылали в патологоанатомическое отделение санатория в Хохенлихене, и там их исследовали на антитела.
Лагерь Нойенгамме был упразднен в последние недели войны, последним из крупных лагерей. СС уничтожило большинство письменных документов и свидетельств за несколько недель до этого. С 14 апреля 1945 года заключенных отправили на «марш смерти» и депортировали в другие лагеря. Ликвидация лагеря проходила в условиях крайнего насилия и жестокости[930].
В берлинском бункере праздновали 56-летие Гитлера. Это было 20 апреля 1945 года. Британские войска подходили к Гамбургу, до конца войны оставалось чуть больше двух недель. Именно в этот день из Берлина пришел приказ ликвидировать «отделение Хайсмайера». Что делать с детьми, никто не знал. Ясно было только, что они, свидетели и жертвы эксперимента, ни в коем случае не должны попасть в руки союзников[931]. Вечером того же дня детей разбудили и велели одеться. Им сказали, что их отвезут к родителям[932]. Дети и четверо сопровождающих — два санитара и два врача из заключенных лагеря, профессора из Франции, — сели в грузовик, где уже находились шестеро советских пленных. Их сопровождал отряд СС. Цель была очевидна.
Около 10 часов вечера грузовик приехал в Гамбург и остановился во дворе школы «Булленхузер-Дамм» среди разрушенного бомбардировками района Билльвердер-Аусшлаг, ныне — Ротенбургсорт, в 25 километрах от Нойенгамме[933]. Школа не действовала, школьников давно эвакуировали из разрушенного города. Рабочий квартал лежал в руинах, в школе из‐за бомбежек обрушились стропила под крышей, но само здание из красного кирпича почти не пострадало. С ноября 1944 по апрель 1945 годов школа использовалась как одно из подразделения лагеря Нойенгамме. К концу войны там содержались около 600 узников. Они расчищали завалы и руины после бомбежки и хоронили погибших.
Между 17 и 20 апреля офицеры СС очистили лагерь в «Булленхузер-Дамм», здание школы стояло пустое, дома вокруг были разрушены, вокруг не было ни души. Идеальное место для преступления.
Эсэсовцы отвели в отопительный подвал и повесили сначала взрослых узников, в том числе санитаров и врачей[934]. Детей отвели вниз, в бывшую раздевалку при спортзале, и велели раздеться, якобы чтобы сделать прививку от тифа. Вместо этого им ввели морфий. Тех, кто после этого еще оставался жив, отнесли в соседнее помещение в подвале. Там на двух крюках укрепили две петли. В этих петлях ротный командир СС Йоханн Фрам, вероятно, вместе с другими эсэсовцами, и повесил спящих детей, всем своим весом потянув вниз, чтобы петля затянулась. Фрам впоследствии заявил, что они вешали детей на крюки, «как вешают картину на стену»[935].
На следующий день преступники заметали следы. Трупы были перевезены в Нойенгамме и сожжены в крематории. Одежду детей уничтожили в отопительном котле рядом со школьными душевыми[936].
В 1946–1948 годах британский военный трибунал провел в Гамбурге 38 процессов против офицеров СС в связи с преступлениями в лагере Нойенгамме[937]. Эти процессы известны по названию места, где они проходили: «Куриохаус» в Гамбурге[938]. Убийство детей в «Булленхузер-Дамм» — одно из самых мрачных и страшных преступлений, открывшихся в результате расследования по делу лагеря Нойенгамме. Причастные к преступлению эсэсовцы были осуждены и казнены.
Врач Курт Хайсмайер, ответственный за серию опытов, скрылся в 1945 году и начала новую жизнь. С 1946 года он стал снова практиковать под своим настоящим именем как врач-фтизиатр на территории советской оккупационной зоны, впоследствии — ГДР. Органы государственной безопасности ГДР следили за ним много лет, но не арестовывали. Хотя ГДР, в отличие от ФРГ, взяла на себя обязательство последовательно преследовать и судить нацистских преступников, Хайсмайера не трогали. В ГДР не хватало врачей, арест преступника сочли нецелесообразным «в интересах достаточного медицинского обслуживания населения»[939].
Хайсмайер пользовался уважением и благоденствовал, имел обширную практику и владел единственной в ГДР частной туберкулезной клиникой[940]. Только в 1963 году, спустя почти 20 лет после войны, его наконец арестовали. Сначала Хайсмайер всё отрицал. Потом всё же признался, что проводил опыты на заключенных в лагере Нойенгамме, в том числе на еврейских детях. 16 марта 1964 года он признался, что в саду санатория в Хохенлихене спрятан ящик[941], в котором, кроме личных вещей, например, настенной тарелки, полученной в подарок от генерала СС Освальда Поля, хранились семейные фотографии, альбом со снимками коллег по санаторию, а также важные доказательства: истории болезни, рентгеновские снимки и фотографии детей и взрослых, которые стали жертвами экспериментов. Хайсмайер надеялся, что эти документы смягчат его участь, но напрасно. Они послужили доказательством его преступлений.
30 июня 1966 года окружной суд Магдебурга приговорил Хайсмайера «за преступления против человечности» к пожизненному заключению[942]. Осужденному тогда было 60 лет. Он умер в 1967 году в тюрьме в Бауцене от инфаркта.
Гауптштурмфюрер СС и надзиратель лагеря Нойенгамме Арнольд Штриппель, принимавший участие в убийстве детей, сначала бесследно исчез в послевоенном хаосе и не предстал перед судом в «Куриохаусе». Он служил в нескольких концлагерях и был знаменит своими зверствами. Наконец, в июле 1949 года Штриппель был всё-таки приговорен к нескольким пожизненным заключениям по обвинению в убийстве 21 заключенного в Бухенвальде, но его участие в убийстве детей в «Булленхузер-Дамм» на суде не рассматривалось[943]. Впоследствии его преступления в Бухенвальде были квалифицированы всего лишь как пособничество режиму. В 1969 году Штриппеля освободили из тюрьмы, выплатив ему 121 500 марок в качестве возмещения за ошибочно произведенный арест невиновного лица.
Расследование убийства детей в «Булленхузер-Дамм» было приостановлено в 1967 году. Обоснование государственного обвинения звучало следующим образом: дети были убиты «из низменных побуждений», а именно «для сокрытия другого преступления», однако «следствие не представило достаточных улик того, что дети чрезмерно страдали перед смертью. Напротив, есть признаки того, что большинство детей уже после первого же укола морфия потеряли сознание и в этой связи уже не могли воспринимать того, что происходило с ними дальше. Таким образом, прерывание их жизни не принесло им никакого прочего ущерба, они не страдали душевно или телесно»[944]. Арнольд Штриппель умер 1 мая 1994 года во Франкфурте-на-Майне.
В подвалах бывшей школы в «Булленхузер-Дамм» теперь находится выставка в память об убитых детях и других узниках лагеря Нойенгамме.
ЧАХОТКА В НАШЕ ВРЕМЯ
В 1944 году американским ученым Зельману Абрахаму Ваксману и Альберту Шатцу удалось из продуктов метаболизма лучистых грибов синтезировать антибиотик стрептомицин[945]. Медикамент оказался чрезвычайно эффективным, с его помощью стало возможно лечить даже запущенные формы туберкулеза. Однако болезнетворные бактерии быстро выработали резистентность к нему. Лишь комбинация из нескольких подобных противотуберкулезных препаратов сводит болезнь к минимуму[946]. Наконец-то можно было бороться с возбудителем напрямую, даже без долгих недель или месяцев пребывания в санатории или лечебнице. Успехи были очевидны: диагноз «туберкулез» перестал быть смертным приговором.
Несмотря на открытие лекарства, в конце войны в Германии из‐за тяжелых условий жизни число туберкулезных больных увеличилось[947]. Но вскоре жизнь наладилась, благосостояние стало возрастать, улучшились питание и условия проживания — и, как следствие, улучшился иммунитет. Если до 1950‐го ежегодно заболевали туберкулезом более 100 тысяч человек, то к 1980‐м годам число заболевших снизилось до 26 тысяч, а в 1985 году зафиксировано не более 17 тысяч случаев[948]. Сократилась не только смертность: значительно увеличился возраст заболевших и умерших от чахотки[949]. Медицину по всему миру охватила почти эйфория оптимизма. Казалось, инфекционные болезни, и среди них и туберкулез, преодолены. Воодушевленное действенностью новых антибиотиков и препаратов химиотерапии, руководство американского ведомства здравоохранения в 1969 году провозгласило, что история инфекционных заболеваний окончена, война против микробов выиграна[950].
Началась, казалось бы, новая глава, настало время научиться врачевать хронические болезни, недуги благосостояния: рак, ожирение, болезни коронарных сосудов, гипертонию, диабет, которые распространялись внутри богатых, стареющих наций.
Когда туберкулез перестал пугать, он исчез и из литературы. Другие напасти интересовали авторов: шизофрения, депрессия, разные виды зависимости и онкологические заболевания. Чахотка, безраздельно царствовавшая в литературе и искусстве столь долгое время, была вытеснена. «Пропал страх перед этой болезнью, клинически „побежденной“, исчезла и необходимость постоянно говорить о ней в обществе», — резюмировал литературовед Томас Анц[951].
Один из немногих авторов, который всё же сделал чахотку центральной темой своего творчества в силу личных пережитых страданий и травм, был Томас Бернхард. В книге «Холод: изоляция», четвертой части его автобиографического цикла, опубликованной в 1981 году, австрийский писатель вспоминает, как у него в 18 лет обнаружили «затемнение»[952] в легком в клинике Графенхоф близ Зальцбурга и отправили в общественную лечебницу для малообеспеченных больных[953].
Как и в «Волшебной горе» у Томаса Манна, эта клиника существовала отдельно от всего мира, со своими ритуалами, правилами, принуждениями, насилием и отличиями. «Коридоры переполнялись этим торжественным клокотанием несметного множества растерзанных легких и шарканьем войлочных шлепанцев по пропитавшемуся карболкой линолеуму. Здесь, в коридоре, разворачивалась процессия, конечным пунктом которой была веранда, — с такой торжественностью, какую прежде мне доводилось наблюдать лишь на католических погребальных церемониях; и каждый участник этой процессии держал перед собой собственную дароносицу: коричневую стеклянную плевательницу»[954],[955].
В Графенхофе пациенты подчиняются строгой иерархии, во главе которой — наиболее тяжелые больные. Поскольку у Бернхарда туберкулез был в ранней, еще закрытой и незаразной стадии, юноша оказался среди аутсайдеров больничного общества: «Я числился легочным больным и, значит, просто обязан был что-то выхаркивать! Но я не имел
Общество довольно подлых созданий. Бернхарда поместили в палату на 12 коек, два туалета на 80 мужчин и единственная ванная комната, «…как свиньи у корыта, теснились пациенты в умывалке»[959]. Главврач, старый национал-социалист, руководит клиникой, как исправительным заведением. Лекарство — стрептомицин — стоит так дорого, что выдается в мизерных дозах, отчего почти не действует. Это заведение — «мертвый дом»[960], «преддверие ада»[961], серое, безнадежное, безрадостное, обиталище летаргии и гниения, вонючее, убогое, пришедшее в упадок.
Воспоминания Бернхарда — мрачный, злой эпилог «Волшебной горы» Томаса Манна, ядовитая, беспощадная антитеза светского блистательного общества элитных частных санаториев рубежа XIX и XX веков. Место, родственное национал-социалистическому заведению в городе Штадтрода. Мрачные воспоминания Бернхарда, изданные в 1981 году, выглядели как историческое дополнение из послевоенных лет, как завершенная глава из другого времени.
Однако триумфальная победа над инфекционными болезнями, самонадеянность медиков, полагавших, что туберкулез повержен, были обманчивы. В середине 1980‐х болезнь вернулась. И не одна, а с мощным союзником — СПИДом[962]. Синдром иммунодефицита ослабляет иммунную систему человека, зараженные вирусом особенно подвержены оппортунистическим болезням[963], в том числе туберкулезу. СПИД способствовал драматическому возвращению бациллы туберкулеза.
Между 1985 и 1991 годами заболеваемость туберкулезом в США увеличилась на 12 %, в Европе — на 30 %. В регионах Африки, захваченных эпидемией ВИЧ, число заболевших туберкулезом за этот же срок увеличилось на 300 %[964]. Сопротивляемость туберкулезных штаммов к антибиотикам осложняет терапию.
Сегодня туберкулез по-прежнему считается самой частой причиной смерти во всём мире. В 2016 году от этой болезни умерло 1,7 миллиона человек. Никакая иная бактериальная инфекция не убивает столько. 10,4 миллиона заразились туберкулезом в 2016 году, из них две трети живут в беднейших странах Африки, Восточной Европы и Центральной Азии. Однако борьба с болезнью продолжается, и весьма успешно. Смертность от туберкулеза по всему миру между 2000 и 2016 годами сократилась на 37 %[965].
В Германии заболеваемость туберкулезом, много лет державшаяся на одном и том же уровне, выросла с 2015 года в связи с миграционным кризисом. По сведениям Института Роберта Коха, в 2015 году зафиксированы 5865 больных туберкулезом — на 29 % больше, чем в 2014‐м. Почти три четверти всех зарегистрированных больных (72,1 %) — иностранцы, большей частью из Сомали, Эритреи и Афганистана[966].
Как бы драматически ни звучали эти цифры, туберкулез в Германии — болезнь редкая, большинство из нас, как правило, не контактирует с больными. Бегство и миграция, бедность и невыносимые условия жизни, безнадежность, наркотики и бездомность — чахотка остается социальной болезнью[967], недугом «маргинальных групп населения»[968]. Вряд ли когда-нибудь чахотка вновь станет ведущей темой в литературе и искусстве.
У каждой эпохи — своя чума, каждое время отмечено своей болезнью. Всё еще есть болезни, которые наделяются положительным значением, а есть те, которые вызывают в нас лишь животный страх. Чахотка, пожалуй, единственная смогла совместить в себе обе эти крайности. Только восприятие чахотки пережило такой крутой спуск: от обожествления больных к их уничтожению.
Синдром эмоционального выгорания, каким бы тяжким это заболевание ни было для человека, может, пожалуй, считаться социально приемлемой болезнью, в отличие от депрессии, хотя депрессия и выгорание иногда так схожи, что их путают. Выгорание возникает вследствие того, что человек просто надорвался. В обществе оно воспринимается как болезнь менеджеров, болезнь переработавших. Депрессия же, напротив, как считают, поражает людей либо чем-то душевно травмированных, либо недостаточно занятых. Выгорание считается следствием борьбы с внешним миром, депрессия — результатом повреждения мира внутреннего.
Но, скорее всего, наибольший ужас в наше время вызывает деменция, и прежде всего болезнь Альцгеймера. Их воспринимают как цену, которую приходится платить за долгую жизнь и здоровье.
Болезнь Альцгеймера никак нельзя назвать преображающей. Это не возвышение, не одухотворение, не совершенствование индивидуальности — а нечто противоположное тому, как романтики воспринимали чахотку. Альцгеймер — это утрата: потеря ощущения времени и пространства, самовосприятия и памяти. Иссякает при этом не столько тело, сколько дух. Доступ во внутренний мир больного оказывается заблокирован. Возможен лишь беспомощный взгляд извне: так смотрят те, кто теряет близкого человека, кто лишается всякого доступа к нему, перестают его узнавать, а он уже более не узнаёт их.
Чем старше становится наше общество, тем острее вопрос: как мы обращаемся с больными, как заботимся о них, какое место в обществе отводим им. Видим ли мы в них прежде всего причину расходов и страховых выплат, должны ли больные и старые люди сами себя воспринимать как обузу для общества? Или нам удастся, вопреки любым нагрузкам и тяготам, принять болезнь как естественную часть жизни и обеспечить жертвам болезни, независимо от их происхождения, возраста и благосостояния, должную заботу, уход и прогрессивное лечение?
То, как мы обращаемся с больными, как воспринимаем болезнь, как представляем ее в искусстве, в кино и литературе, когда-нибудь многое расскажет о нашем времени.
БЛАГОДАРНОСТИ
В первую очередь благодарю Йохана де Бланка, без которого этой книги не было бы. Заинтересованный темой чахотки, он открыл мне дверь в замечательное издательство Matthes & Seitz Berlin. Но свою задачу литературного агента он понял гораздо шире: он был первым читателем, критиком, увлеченно обсуждал со мной мой текст, был и моим сторонником, и противником. Он строго заставлял меня трудиться, вселял мужество и утешал.
Благодарю издателя, доктора Андреаса Рётцера, за доверие, которое он мне оказал, за терпение и понимание, когда из‐за болезни я сомневалась, смогу ли вовремя закончить книгу.
Тильмана Фогта благодарю за его замечания и предложения, всегда полезные и благотворные, и за осторожное и чуткое редактирование.
Мои родители Арнульф и Ева Мозер, хотя живут далеко от меня, неизменно сопровождали меня во время работы над этой книгой. Оба они, опытные авторы научных текстов и книг, помогали мне в поисках литературных источников, читали разные варианты моего сочинения и поддерживали меня, гордились мной. Мне не хватит слов отблагодарить их.
Мое любимое семейство — Франк, Паула и Фриц — прошло со мной все испытания. Без них, без их любви, поддержки, терпения я не смогла бы написать эту книгу.
БИБЛИОГРАФИЯ
Aly G. Die Belasteten. «Euthanasie» 1939–1945. Eine Gesellschaftsgeschichte. Frankfurt/M., 2013.
Aly G. Tuberkulose und «Euthanasie» // Menschenverachtung und Opportunismus. Zur Medizin im Dritten Reich / hg. von J. Pfeiffer. Tübingen, 1992. S. 131–146.
Anz T. Literatur des Expressionismus. Stuttgart, 2010.
Anz T. Gesund oder krank? Medizin, Moral und Ästhetik in der deutschen Gegenwartsliteratur. Stuttgart, 1989.
Anz T. Der schöne und der häßliche Tod. Klassische und moderne Normen literarischer Diskurse über den Tod // Klassik und Moderne. Die Weimarer Klassik als historisches Ereignis und Herausforderung im kulturgeschichtlichen Prozeß / hg. von K. Richter, J. Schönert. Stuttgart, 1983. S. 409–432.
Aries P. Geschichte des Todes. München, 1995.
Arnold M. Edvard Munch mit Selbstzeugnissen und Bilddokumenten. Reinbek bei Hamburg, 1986.
Aschenbeck N. Architektonische Laboratorien der Moderne. Von den Licht-Luft-Hütten am Monte Verita zum neuen Wohnungsbau // Neue Zürcher Zeitung. 16. Aug. 2014. S. 57.
Baur E. G. Chopin oder Die Sehnsucht. München, 2012.
Bergdolt K. Leib und Seele. Eine Kulturgeschichte des gesunden Lebens. München, 1999.
Bernhard T. Die Kälte. Eine Isolation. München, 2011.
Beutin W. u. a. Deutsche Literaturgeschichte. Von den Anfängen bis zur Gegenwart. Stuttgart; Weimar, 1994.
Blasius D. Tuberkulose: Signalkrankheit deutscher Geschichte // Geschichte in Wissenschaft und Unterricht. Bd. 47. 1996. S. 320–332.
Bröhan N. Heinrich Zille. Eine Biographie. Berlin, 2014.
Bromme M. T. W. Lebensgeschichte eines modernen Fabrikarbeiters. Berlin, 2014.
Bronfen E. Nur über ihre Leiche. Tod, Weiblichkeit und Ästhetik. München, 1994.
Brüggemeier F.-J. Auf Kosten der Natur. Zu einer Geschichte der Umwelt 1880–1930 // Jahrhundertwende. Der Auf bruch in die Moderne 1880–1930 / hg. von A. Nitschke u. a. Bd. 1. Reinbek bei Hamburg, 1990. S. 75–91.
Budde G. Blütezeit des Bürgertums. Bürgerlichkeit im 19. Jahrhundert. Darmstadt, 2009.
Castell Rüdenhausen, A. G. zu. Die «gewonnenen Jahre». Lebensverlängerung und soziale Hygiene. Die Hamburger Cholera-Epidemie von 1892 // Jahrhundertwende. Der Auf bruch in die Moderne 1880–1930 / hg. von A. Nitschke u. a. Bd. 1. Reinbek bei Hamburg, 1990. S. 147–175.
Cernuschi C. Anatomisches Sezieren und religiöse Identifikation. Eine Wittgensteinsche Antwort auf Oskar Kokoschkas Alternativparadigmen zur Wahrheit in seinen vor dem Ersten Weltkrieg entstandenen Selbstporträts // Oskar Kokoschka. Das moderne Bildnis 1909 bis 1914 / hg. von T. G. Natter. Köln, 2002. S. 43–50.
Condrau F. Lungenheilanstalt und Patientenschicksal. Sozialgeschichte der Tuberkulose in Deutschland und England im späten 19. und frühen 20. Jahrhundert. Göttingen, 2000.
Condrau F. Tuberkulose und Geschlecht: Heilbehandlungen für Lungenkranke zwischen 1890 und 1914 // Geschlechterverhältnis in Medizin, Naturwissenschaft und Technik / hg. von C. Meinel, M. Renneberg. Bassum, 1996.
Cosnier C. Marie Bashkirtseff. Ich will alles. Ein Leben zwischen Aristokratie und Atelier. Berlin, 1994.
Dahl M. «…deren Lebenserhaltung für die Nation keinen Vorteil bedeutet». Behinderte Kinder als Versuchsobjekte und die Entwicklung der Tuberkulose-Schutzimpfung // Medizinhistorisches Journal. 2002. № 37. S. 57–90.
Daiber G. M. Nachwort // Tagebuch der Maria Bashkirtseff / hg. von G. M. Daiber. Frankfurt/M.; Berlin; Wien, 1983. S. 454–478.
Daniel U. Der unaufhaltsame Aufstieg des sauberen Individuums. Seifen- und Waschmittelwerbung im historischen Kontext // Stadtgesellschaft und Kindheit im Prozeß der Zivilisation. Konfigurationen städtischer Lebensweise zu Beginn des 20. Jahrhunderts / hg. von I. Behnken. Opladen, 1990. S. 43–60.
Davos. Profil eines Phänomens / hg. von E. Halter. Zürich, 1994.
Detten C. von. Aubrey Beardsley und die Kultur der Dekadenz. Münster; Hamburg 1994.
Deutsches Zentralkomitee zur Bekämpfung der Tuberkulose (DZK). Was man über Tuberkulose wissen sollte. Eine Informationsschrift für Patienten und ihre Angehörigen. Berlin, 2014.
Dietl N. Die Schwindsucht auf der Opernbühne. Verdi, Puccini und Offenbach als musikalische Bearbeiter einer stilisierten Krankheit im 19. Jahrhundert. Saarbrücken, 2008.
Dierks M. Krankheit und Tod im frühen Werk Thomas Manns // Auf dem Weg zum «Zauberberg». Die Davoser Literaturtage 1996 / hg. von T. Sprecher. Frankfurt/M., 1997. S. 11–32.
Dietrich-Daum E. Die «Wiener Krankheit». Eine Sozialgeschichte der Tuberkulose in Österreich. Wien; München, 2007.
Döcker U. Die Ordnung der bürgerlichen Welt. Verhaltensideale und soziale Praktiken im 19. Jahrhundert. Frankfurt/M.; New York, 1994.
Elkeles B. Robert Koch (1843–1910) // Klassiker der Medizin. Zweiter Band. Von Philippe Pinel bis Viktor von Weizsäcker / hg. von D. von Engelhardt, F. Hartmann. München, 1991. S. 247–271.
Поделиться книгой: