Помоги проекту - поделись книгой:
Деттвайлер не разделял мнения своего учителя насчет «иммунных мест», не считал состоятельной и теорию маленького сердца и больших легких. Бывший прусский военный врач верил, что чахотка лечится дисциплинированным образом жизни, гигиеной, диетой, строгим наставлением и последовательным долгим пребыванием и отдыхом на свежем воздухе. Деттвайлер требовал от пациентов беспрекословного «подчинения» авторитету врача и почитал за честь, что его санаторий обзывают «исправительным заведением»[310]. Он считал врача не просто диагностиком и терапевтом, но «исцеляющим апостолом»[311], педагогом, обучающим «правильном целительному образу жизни». Этими принципами впоследствии руководствовались государственные туберкулезные лечебницы[312].
Деттвайлер развил методику аэротерапии. В 1880‐х годах в его санатории были выстроены знаменитые открытые павильоны-террасы с плетеными шезлонгами. Пациенты могли находиться на свежем воздухе и при плохой погоде, и во время холодов. Обычно террасы выходили на юг на солнечную сторону. Пациенты Деттвайлера до 10 часов в день находились на воздухе. Такая терапия позволяла заодно легко контролировать больных.
Изобретение Деттвайлера столкнулось с яростным непониманием бывшего учителя — доктора Бремера, удрученного разрывом с бывшим учеником, а теперь конкурентом. Бремер назвал эти воздушные террасы «палатами, где битком пациентов, но не хватает четвертой стены»[313].
Методы Деттвайлера основывались на совершенно других принципах, поскольку к тому времени Роберт Кох уже открыл возбудителя болезни и с прежними терапевтическими методами было покончено. Медицина пришла в движение, приходилось пересматривать теории предрасположенности и сангвинического темперамента. Деттвайлер основал свою терапию на полном покое. Он заставлял пациентов просто подолгу пассивно лежать на воздухе. Больные легкие должны пребывать в покое на воздухе с его целительной силой, от этого прекращается рост бактерий, укрепляется вся конституция тела.
Не только лежачие воздушные террасы с их типичными шезлонгами были заимствованы у Деттвайлера другими санаториями. Деттвайлер стремился сократить опасность заражения от мокроты больных. В 1889 году в журнале «Практическая медицина» он предложил пользоваться «карманными баночками для кашля». Речь шла о флаконах около 10 см в высоту из темно-синего стекла. Вскоре пациенты стали звать их «синий Генрих»[314]. Больным запрещалось плевать и откашливать мокроту на землю, ее следовало собирать в бутылочку. Флакон закрывался с двух концов винтовой крышкой, в стеклянную колбу погружалась воронка и извлекала опасное содержимое. Дважды в день санитары собирали бутылочки и промывали их с карболкой. Изобретение Деттвайлера стало ходовым товаром. Санаторий «Фалькенштайн» по своему устройству и архитектуре превратился в образец подобных учреждений на будущее: изолированное место далеко от города, защищенное от ветров, главное здание вытянуто с востока на запад, к нему примыкают крылья и пристройки, террасы и веранды для лежания на воздухе выходят на юг, позднее их дополнили ряды балконов и опорных колонн[315]. В большом главном здании находились роскошно обставленная столовая, гостиная, обширная библиотека и комфортабельные палаты для пациентов. Впрочем, комнаты пациентов еще очень походили на гостиничные номера, где еще мало учитывались новые правила гигиены. Зато то, что пациенты откашливали и отхаркивали, теперь собиралось и устранялось — это было несомненным новаторством. Вскоре появились центральное отопление и канализация, электричество и паропромыватель. «Фалькенштайн» стал моделью для всех более поздних санаториев, поскольку соответствовал научным амбициям своего времени.
И «Гёрберсдорф», и «Фалькенштайн» были санаториями для европейской знати. Богатые бюргеры, князья, принцы и даже императрица Виктория, мать германского императора Вильгельма II, обращались за помощью к доктору Деттвайлеру и платили немалые деньги за комнату, прислугу, питание, медикаменты и лечение. Оба санатория стоили дороже прежних знаменитых курортов, например, Баден-Бадена. В «Фалькенштайне» отдельная комната в 1888 году стоила от 1,5 до 4 марок в день, питание без напитков — 7,5 марок. Отдельно оплачивались лекарства, отопление и освещение комнат[316]. В Баден-Бадене отдыхающие платили за номер в гостинице с полным пансионом около 2,5 марок.
Оба заведения вскоре стали известны во всём мире, и устройство лечебниц и санаториев для чахоточных больных приняло небывалый размах. Метод аэротерапии Деттвайлера использовался вплоть до Второй мировой войны, пока не были открыты противотуберкулезные антибиотики, даже после того, как туберкулез стали лечить с помощью хирургического вмешательства. Лежание на воздухе не только определяло распорядок дня больных, но и способ постройки санаториев: позднее в такой же манере стали строить жилые дома в городах.
По образцу санатория Деттвайлера в Германии до 1900 года начало действовать 21 подобное частное заведение под руководством известных докторов. В Дании и Франции 1870‐х годов также были учреждены частные санатории, в 1880‐х годах еще два начали действовать в швейцарском Давосе. В Великобритании, Швеции, России и Испании многочисленные частные лечебницы открывались в 1890‐х годах[317]. Первые санатории были роскошны и принимали высшее общество.
Более всех прочих горных курортов отличался роскошными отелями, богатством, атмосферой и сознанием высшего общества курорт Давос, запечатленный больше других в литературе как символ этого исключительного мира больных. Давос, пожалуй, вообще занимает уникальное место в истории этих учреждений.
Давос был самым знаменитым курортом мира. Он располагается в горной долине на высоте 1500 метров в швейцарском кантоне Граубюнден. С тех пор как в 1924 году был опубликован роман Томаса Манна «Волшебная гора», Давос считался воплощением горного курорта. Здесь гости дышали самым знаменитым воздухом в Европе, в том числе не обязательно чахоточные больные, а просто состоятельные туристы. Были в Давосе лечебницы и для менее богатых пациентов, но образ Давоса в истории — это частные люксовые санатории изысканной архитектуры и населяющее их блистательное высшее общество.
К началу XIX века Давос был всего лишь маленькой горной деревушкой, жители которой жили разведением домашнего скота. В 1805 году селение насчитывало 419 хозяйств и 2294 голов скота[318]. Это место лежало в стороне от альпийских дорог в направлении Италии, так что Давос мог бы остаться одним из никому не ведомых затерянных альпийских селений. Однако век спустя он был не только не изолирован от внешнего мира — он был всемирно известен.
Своим взлетом Давос обязан прежде всего немецкому врачу Александру Шпенглеру, который оценил целительные свойства альпийского воздуха и основал в Давосе первый санаторий для легочных больных[319]. Студент-юрист Шпенглер после неудавшейся революции 1848 года вынужден был бежать из Германии в Швейцарию, изучал медицину в Цюрихе и стал работать в Давосе окружным врачом — неблагодарная, нелюбимая миссия с копеечным жалованием, да еще в богом забытом углу, который, к горькому сожалению Шпенглера, был далек от всякой общественной и духовной активности.
Шпенглер обратил внимание, что среди 1600 жителей этой местности никто никогда не болел чахоткой. Одновременно Шпенглер мог наблюдать, как здоровые крепкие жители окрестных деревень уезжали из гор в города на равнине и спустя несколько лет возвращались с диагнозом «туберкулезная предрасположенность»[320]. Если болезнь не успела зайти слишком далеко, здесь в горах больные удивительно скоро выздоравливали. Наблюдения Шпенглера были опубликованы в Цюрихе при посредничестве врача-курортолога Конрада Мейера-Аренса. И к Шпенглеру за помощью потянулись первые чахоточные больные.
Сообщения об успешном излечении болезни привлекали в Давос всё больше больных, поначалу только летом. Холодный воздух считался опасным для легких, особенно «ледяные ветра» высоко в горах[321]. Состоятельное общество проводило зимние месяцы на Средиземном море. Но Шпенглер не сомневался: горный воздух более целителен, чем тепло Средиземноморья. Он ратовал за круглогодичный курорт в Давосе и рекомендовал пребывание там и зимой.
В феврале 1865 года первые зимние легочные больные приехали в Давос, где в то время всего один отель мог предоставить гостям отапливаемые комнаты. Это были врач Фридрих Унгер и бухгалтер Хуго Рихтер[322], до этого безуспешно пытавшиеся лечить чахотку в «Гёрберсдорфе» у доктора Бремера. Выздороветь им удалось именно в Давосе, о чем стало известно, и в 1869 году пациентов в Давосе было уже от 150 до 200 летом и не менее 100 — зимой[323]. Шпенглер сумел превратить Давос и в зимний курорт.
Шпенглер ушел с должности окружного врача, тяготившей его, и в 1866 году начал постройку санатория. Заведение было рассчитано на 50 пациентов и имело вид типичного горного гостевого дома или шале XIX века. Здесь, а также в нескольких гостиницах, пансионах и частных домах располагались пациенты Шпенглера, в зависимости от их финансовых возможностей. Курорт Шпенглера стал успешным.
Методы Шпенглера мало отличались от терапии Бремера, разве что воздух в Альпах был особенный да дисциплина не такая строгая, но в главном терапия была неизменна: как можно больше времени на воздухе, прогулки на природе, мясная белковая пища, парное молоко, вино, закаливание, обливания холодной водой и растирание махровым полотенцем[324]. От пациентов требовалось неукоснительно соблюдать предписания врача, в остальном же они пользовались полной свободой.
В 1872 году здание санатория, много раз достраивавшееся и к тому времени занятое до последней комнаты, сгорело почти до основания. В 1873 году на том же месте был возведен и открыт новый санаторий, больше и солиднее прежнего[325]: на этот раз это было лавиноустойчивое здание с плоской крышей, такие до сих пор определяют облик Давоса.
Санаторий мог принять 64 пациента. На верхнем этаже находился молочный зал. Чтобы гости не скучали, был устроен «зал ассамблей» для концертов и праздников, позднее выстроили зимний сад и театральный зал. Вокруг нового санатория построили виллы из дерева в швейцарском стиле, соединенные между собой переходами и галереями. В 1881 году построили еще один зал для собраний с ресторанами и театральный зал и куполом над сценой, также появилось автономное газоснабжение.
Несмотря на франко-прусскую войну, в 1870‐х годах курорт был перегружен: на тот момент он мог разместить до 200 гостей[326]. К 1880 году количество гостевых мест увеличилось до 1474. Давос буквально брали приступом, это был настоящий бум. Снимали не только все комнаты в санатории и гостиницах, целыми семьями арендовали частные дома. В 1874 году слоган «Давос — новая Мекка для больных чахоткой» привлек в кантон Грабюнден новую волну пациентов[327]. «Когда чахотка одолела, / Туберкулы масштаб возрос, / Когда каверны портят дело, / Давай скорей беги в Давос. / Помогут здесь твоей беде — / И более нигде!» — провозглашали в 1891 году «Юмористические правила жизни для гостей Давоса»[328]. Строились новые санатории, возникла туристическая инфраструктура, самая современная и прогрессивная: в 1870 году установили первую котельную центрального отопления, открылись множество новых магазинов и лавочек, в 1885 году их было уже 60. В 1890 году узкоколейная железная дорога Ландкварт — Давос окончательно связала курорт с внешним миром, были укреплены и освещены дороги, проведена канализация[329].
Давосский санаторный курорт Шпенглера выгодно отличался от строгих учреждений Бремера и Деттвайлера. Это был «открытый» курорт. Здесь больные и здоровые жили в одних и тех же отелях и пансионах. Пациенты обращались к врачу за консультацией только в случае необходимости и по большей части сами решали, как им проводить время. Открытый курорт поддерживал активную жизнь легкомысленного курортного общества, отчего неизбежно страдала курортная дисциплина.
Врач Карл Турбан в 1889 году с ужасом писал: «Пациентов с температурой и кровохарканьем отправляют гулять в горы. На регулярных пивных вечеринках в санатории больные гортанной чахоткой поют застольные песни. Тяжело больные дамы и господа танцуют на местных праздниках в нетрезвом состоянии, а врачи только смотрят»[330].
Турбан, убежденный, что распущенное и разнузданное общество вредит выздоровлению пациентов, ввел в своем санатории строгую дисциплину[331]. В 1889 году он открыл для туберкулезных больных первый «закрытый» санаторий не только в Давосе, но и вообще в высокогорном регионе. Его «Санаторий в парке» во всём мире стал известен как «Санаторий Турбана».
Турбан, как и Шпенглер, приехал из Бадена, но был почти на 30 лет младше Шпенглера. Он сам был болен чахоткой и долго лечился и в южных странах, и в санатории «Фалькенштайн» у Петера Деттвайлера, у которого многому научился и позаимствовал для своего санатория веранды для лежачей терапии на воздухе. Турбан стал широко пропагандировать в Давосе воздушные ванны на открытых террасах, составлявшие основу метода Деттвайлера. У него он научился также строгой дисциплине, пунктуальному наблюдению за больными и обязательным беседам с ними. Турбан сделал из открытого Давоса «дисциплинированный» курорт[332].
Лежание, воздух и солнечный свет — вот основы его терапии. Турбан привнес в курортную культуру Давоса много нового. Его горный санаторий располагался выше других заведений, в парке, защищенном от ветра и открытом солнцу. Все комнаты пациентов и лежачие веранды, где больные проводили почти все время при любой погоде с утра до ночи, были на южной стороне. Балконы Турбан считал излишними, достаточно было и лежачих веранд, где, кстати, было намного проще контролировать пациентов. От обширных представительских помещений отказались вовсе, оставили лишь столовую, небольшую гостиную и читальную комнату. Оставаться в своих номерах разрешалось только пациентам с высокой температурой. Образ жизни чахоточных больных из вертикального превратился в горизонтальный.
Аристократы, крупные промышленники и университетская элита с готовностью подчинялись жесткому господству «просвещенного туберкулезного тирана» Турбана[333]. Санаторием управляли по принципу Деттвайлера: где не действуют наставления, там необходимо принуждение, порицание, вплоть до исключения из санатория[334]. Лежачее лечение длилось от 5 до 7 часов в день, пациенты заходили в корпус только для шестиразового питания. Турбан и сам любил полежать во время «тихого часа» на веранде среди пациентов, и в его присутствии никто не осмеливался читать газету или болтать с другими больными.
Еще молодым врачом Турбан отправился в Берлин, когда услышал об открытии бациллы туберкулеза Робертом Кохом, чтобы больше узнать о новой научной дисциплине. Грандиозные перемены, происходившие в то время медицинской науке, отразились и на подходе Турбана к санаторному лечению. Внутреннее устройство его санатория свидетельствовало о новых представлениях о гигиене и еще молодом учении об инфекциях[335]. Стены и полы были моющимися, никаких ковров, пациенты должны были пользоваться личными плевательницами или стационарными фарфоровыми мисками.
Однако самым прогрессивным в регионе стал санаторий «Шатцальп», который открыло Курортное общество в 1900 году. Это был закрытый элитарный санаторий класса люкс, которым руководил сын Шпенглера Люциус[336]: вписанный в лесной пейзаж огромный дворец в стиле модерн, нетипичный для Швейцарии. Он был распложен на 300 метров выше Давоса на искусственно созданной террасе. Здесь всё подчеркивало особенность и избранность гостей санатория, которых доставлял сюда канатный фуникулер. Одновременно санаторий был одним из первых современных строений из железобетона. Целью архитекторов была простота и элегантность. Прогрессивна была не только плоская крыша, препятствующая снежным обвалам, но и отказ от исторической стилизации внутреннего декора, чтобы сократить до минимума количество пыли в здании. «Шатцальп» стал провозвестником новой курортной архитектуры и изменений в медицинской науке, которые здесь в Давосе начались с Турбана. Это был новый архитектурный стиль между классицизмом XIX века и новой архитектурой века XX, между традицией и модерном.
Санатории Турбана и «Шатцальп» изменили не только Давос, они стали образцами для многочисленных частных санаториев в других альпийских высокогорных селениях, прежде всего — в Арозе и Лезене[337]. Растущее признание новых методов терапии спровоцировало второй строительный бум, настолько масштабный, что казалось, что курорт основали заново. Открывались роскошные частные санатории закрытого типа для высшего общества, финансировавшиеся общественно лечебницы, а также множество частных пансионов и отелей санаторного типа, среди которых некоторые находились под руководством врачей. В 1905 году в Швейцарии насчитывалось уже 36 санаториев, из них половина — частные. 18 из 36 располагались в Давосе и его окрестностях[338].
Здания большинства новых санаториев были сориентированы на юг или юго-восток, чтобы пациенты не только дышали целебным воздухом, но и получали доступ к солнечному теплу. Количество балконов и лежачих веранд всё увеличивалось. Если Турбан из воспитательных соображений настаивал на общих лежачих верандах, то теперь по желанию отдельных пациентов стали строить номера с частными балконами и лоджиями, что создавало характерную ячеистую структуру санаторных фасадов.
Теперь новый санаторий имел центральное отопление, моющиеся полы из мрамора или линолеума и стены, облицованные плиткой или выкрашенные масляной краской[339]. Мебель в новых санаториях была проста, без изысков, лаконична, на высоких ножках, часто из металла или стекла. Поверхности были гладкие, чтобы их было легко мыть, углы закругленные, чтобы нигде не собиралась пыль. Ковры, занавески, подушки и мягкую мебель считали теперь негигиеничными.
Белье держали белое и приспособленное для кипячения. В воздухе витал запах дезинфицирующих средств. Меблировка, несмотря на простоту, была самая удобная и качественная. Библиотека, столовая, курительная комната, гостиная были обставлены с учетом привычки гостей к роскоши[340]. «Лесной санаторий», «лечебница для всех форм туберкулеза», в котором лечилась жена Томаса Манна Катя, гордился следующими превосходствами: «высочайший комфорт, высочайшая гигиена, максимальная инсоляция, световые сигналы вместо гонга, рентгеновский кабинет, кварцевые лампы, солнечные ванны»[341].
Свет, воздух и гигиена — в санаторной архитектуре и в туберкулезной терапии утвердилось жизненное сознание начала XX века. Плавание, спорт, гимнастика, физическая культура стали частью жизни нового века. Реформаторское движение стремилось к здоровому духу и красивому спортивному телу. Архитектура санаториев с их гигиеничностью опережала свое время и стала образцом для идеологов движения Neues Bauen («Новое строительство»). Зигфрид Гидион, предводитель международного модерна, в 1920‐х годах назвал давосские санатории, выстроенные после 1900 года, прототипами «освобожденного проживания». Будущая новая архитектура призвана была исцелять и формировать здоровых людей[342].
Ориентация фасада на юг, застекленные лоджии и балконы, мебель с каркасом из стальных трубок, характерные черты архитектурного модернизма, начались с санаториев. После Первой мировой войны здания санаториев, наряду с промышленными, считались образцом современной городской архитектуры[343]. Во второй половине 1920‐х годов в Берлине и Франкфурте-на-Майне стали строить районы, где рядами стояли дома, похожие на швейцарские санатории для легочных больных[344].
На рубеже XIX и XX веков и еще много лет спустя санатории отказывались принимать больных с прогрессирующей формой туберкулеза[345]. В своих рекламных проспектах санатории ограничивались профилактикой болезни или лечением ранних стадий, то есть легких форм туберкулеза. Умирающих и запущенных лечить не брались. Излечимым возвращали жизнь, поэтому их заботливо оберегали от безнадежных. При запущенной форме болезни любая терапия по-прежнему считалась бессмысленной. Для неизлечимых существовали специализированные отделения в больницах и хосписы. Или их просто выпроваживали умирать, как это произошло с поэтом Христианом Моргенштерном, автором «Песен висельника»[346], который безо всякой надежды на выздоровление в начале 1914 года искал место, где бы умереть. Санаторий в Арко в Южном Тироле, в паре километров от озера Гарда, отказался принять его. В Грисе Моргенштерн нашел «после упорных переговоров» место в одном санатории[347], но в начале марта вынужден был покинуть его из‐за своего безнадежного состояния. Свои последние недели он провел в Меране на вилле одной богатой польки, которая согласилась принять его, зная, что он умирает. Моргенштерн скончался 31 марта 1914 года.
Нужно принять во внимание, что с 1900 года до начала Первой мировой войны в санатории принимали больных с неопределенным диагнозом[348]. Диагностика была еще слаба. До 1920‐х годов чахотку диагностировали в основном методом выстукивания и выслушивания груди. Рентгеновские снимки, вошедшие в медицинский обиход в 1896 году, были не слишком надежного качества и также не позволяли поставить точный диагноз. Снимок показывал затемнение, наличие заболевания, дальше приходилось опять простукивать и прослушивать[349]. Вероятно, в санаториях лечились разные пациенты — от тяжелобольных до слегка покашливающих симулянтов; граница между здоровьем и болезнью была нечеткой.
Давос обязан своим блеском и реноме в первую очередь богатым пациентам со всего мира, которые могли себе позволить долгосрочное пребывание на фешенебельном курорте. Лечение обычно продолжалось не меньше трех-четырех месяцев, а иногда месяцы превращались в годы. Дату отъезда не мог определить никто, исход терапии был непредсказуем: исцеление или смерть. «Действителен до излечения» — было напечатано на проездных билетах швейцарских федеральных железных дорог в направлении Давоса[350].
Иногда больной переезжал из одного санатория в другой в надежде на исцеление или хотя бы на короткую отсрочку. Поэт Клабунд лечился в Германии, Италии и в Швейцарии, в Давосе, куда приезжал несколько раз и где и умер в 1928 году в возрасте 37 лет от чахотки.
Но были и такие, кто всю жизнь проводил в статусе пациента, даже когда их состояние уже не внушало опасений. Эти гости удобно устраивались в уютном курортном существовании, окруженные заботой и защищенные от внешнего мира.
Томас Манн писал о санаториях: «Эти институции — типичные явление довоенного времени, мыслимые только при нетронутом еще капитализме. Лишь при тех условиях было возможно, чтобы пациенты за счет своей семьи проживали там годами, а то и вовсе до самой своей смерти[351].
Санаторий предлагал переходное существование между хронической болезнью и выздоровлением, мог быть местом добровольного изгнания, привилегированным местом отречения от мира и поисков самого себя, отелем, монастырем повышенной комфортности, мог превратиться в зал бессмысленного ожидания, где больной застревал навсегда, а иногда и в казарму.
Для меланхолического поэта Рене Кревеля, друга Клауса Манна, Давос и его санатории были тюрьмой. Чахоточный дадаист и сюрреалист чувствовал себя оторванным от всего, что было для него значимо, и боялся пропустить собственную жизнь. «Мопса, Мопса, что за дрянь эта Швейцария!» — писал он своей подруге Теа Штернхайм по прозвищу Мопса, дочери немецкого драматурга Карла Штернхайма[352]. Он ненавидел уезжать так далеко от Парижа и Берлина с их интенсивной, бурной жизнью, в которой находилось место в том числе и таким, как он, — гомосексуалам.
Но обычно санаторий был местом освобождения. Неопределенный кашель, прерывистое дыхание, бледность — и состоятельные обеспокоенные родители оплачивают своему отпрыску новое существование за пределами тесных, навязанных, ненавистных рамок. Сбежать от ответственности за семейство, от тяжести профессионального долга и необходимости постоянных общественных достижений, от нервной современности и суеты. Иным болезнь давала возможность обрести необходимую свободу, собственное пространство, творческое вдохновение. Санаторное существование иногда окрыляло. В санаториях писались романы и завязывались страстные любовные отношения. В конец концов, чахотка ассоциировалась с повышенным либидо. «Танцевали, смеялись, пели, кашляли и целовались в коридорах», — писал Клабунд[353].
Томас Манн называл санаторное существование своего рода «жизнезаменителем», который достаточно быстро полностью отчуждает молодых людей от настоящей, активной жизни. Там, высоко в горах, всё роскошно, в том числе и понятие времени. Многие задерживаются на курорте на месяцы, писал Манн, а эти месяцы складываются в годы[354].
Тот, кто приезжал в санаторий, оставлял свою прежнюю жизнь, прежнее окружение, семью, профессию. На месяцы, а может, и навсегда. И вступал в новое общество, общество больных со своими ритуалами и правилами, отдельный микрокосм, мир в миниатюре, случайное вынужденное сообщество людей, избавленных от повседневности и привычного хода вещей, но ощущающих постоянное присутствие смерти.
Летом ли, зимой, много часов каждый день больные проводили на своих балконах, лежа в шезлонгах, в надежде на исцеление горным воздухом, наблюдая в течение долгих часов безделья, как медленно и вязко проходит время. «Улей с больными, — писал Кревель, — на своих балконах-ячейках живут создания в полном покое, без движения, глядя на них, можно подумать, что они совершенно утратили свою судьбу»[355].
День был строго расписан по часам: завтрак, прогулка, лечебное лежание, второй завтрак, короткая прогулка, лечебное лежание, обед, лежание «под наблюдением и строго в тишине», в четыре часа полдник с кофе, прогулка, лежание, ужин, пребывание в гостиной, лежание, вечернее молоко, отход ко сну[356]. Жесткий корсет режима, не разгуляешься, болезнь — не повод для разнузданности.
Ежедневное повторение одного и того же распорядка держало пациентов в узде. Скука, отупляющее отсутствие всяких событий, монотонный ритм, циклическая структура — и одновременная симуляция уравновешенного, симметричного буржуазного добродетельного трудового дня.
В 1904 году газета Davoser Blätter («Давосские листки») шутила с издевкой: «Нет сомнений, что давосский курортник — самый занятой человек во всей округе в любое время суток. Он едва находит время для самых насущных дел. Нет времени даже написать письмо, и вообще самый востребованный врач и самый занятой коммерсант перед давосским курортником — просто мальчишка-бездельник»[357].
В это время давосские прогулочные дорожки были совершенно пусты. «Лишь к пяти часам международная жизнь со свежими силами снова оживает на ярко освещенных улицах»[358].
Пациенты были частью герметичного общества. Променады и санаторий, столовая и регулярные совместные приемы пищи — как будто сцена, место для самоинсценировки. Пациенты санатория походили на пассажиров океанского парохода, постоянно встречаясь на одних и тех же палубах, в одних и тех же коридорах. Цель этого путешествия всегда была размыта. Не случайно в санаторной литературе то и дело возникает мотив парохода[359].
Важнейшей неисчерпаемой темой всех гостей была болезнь. Степень страданий придавала пациенту определенный статус в санаторном обществе. Пациенты не расставались со своим диагнозом, таскали и предъявляли всем новые рентгеновские снимки, сравнивали их с чужими, оповещали сообщество о новых проявлениях болезни. Шесть раз в сутки измеряли температуру, градусник и температурный график также призваны были поддержать этот статус члена элитарного общества больных, как и «синий Генрих», который швейцарские немцы кратко именовали «Хайри»[360]. У Клабунда в рассказе «Болезнь» один врач-ассистент возится с плевательницей: «Он держал против света синюю плевательницу, на которую была нанесена какая-то чудная таблица. „Десять кубических сантиметров“, — улыбнулся он, непонятно чем обрадованный»[361].
Но в течение долгих недель или месяцев избалованные курортники требовали не только лечения, но и развлечений. Давос предоставлял своим элитным гостям впечатляющую развлекательную программу: чайные вечеринки с танцами, прогулки на санях, коньки, театральные представления, лекции, исторические доклады и курсы иностранных языков. Особенно публика любила балы-маскарады. В 1872 году в Давосе начала выступать хоровая капелла[362]. С 1902 года появился постоянный оркестр из 24 музыкантов летом и 41 — зимой. Ежедневно проходили камерные концерты и раз в неделю — симфонический. Некоторые санатории приглашали собственные капеллы. С 1879 года в Давосе появился свой театр, который почти 20 лет четырежды в неделю давал спектакли. С 1911 года стали приглашать и гастролирующие театральные труппы. Завели собственный портативный кинопроектор и стали крутить кино в санаториях. В 1912 году открыли стационарный кинотеатр. Кроме того, с 1900 года Давос располагал множеством собственных библиотек.
Излюбленным развлечением пациентов было изучение списков гостей санаториев, пансионов и отелей. Такие списки всегда печатали в Davoser Blätter. В 1896 году наряду с 22 страницами объявлений были опубликованы еще 13 страниц списков приезжих. Каждый мог узнать, в каком санатории остановилась какая-нибудь знаменитость или аристократ и из какой страны они прибыли[363]. Davoser Blätter публиковались на нескольких языках. В Давосе встречались люди со всего мира. Здесь действовали пять иностранных консульств и церкви различных конфессий. С конца XIX века здесь открывались национальные клубы и объединения, немецкие, русские, голландские и английские «колонии».
Первыми иностранными гостями были англичане[364]. Они основали в Давосе активную колонию, которая с 1870 года поддерживала коммерческий и общественный успех курорта. Для посетителей из высшего общества в 1875 году был открыт отель «Бельведер». В 1883 году стала действовать маленькая англиканская церковь Святого Луки, в 1886 году — английская библиотека с собранием в 6 тысяч томов, в 1885 году начал работать санаторий доктора Хадсона, единственный английский санаторий в Швейцарии.
Английские гости были страстными поклонниками зимних видов спорта. В 1877 году они выстроили самый большой в Давосе «английский» каток и попытались аккуратно ввести хоккей на льду и кёрлинг. Швейцарские санки британцы вознесли до уровня спортивных соревнований и стали постоянно проводить спортивные турниры. Альпийские горные лыжи стали популярны в 1890‐х при активном участии писателя Артура Конан Дойла.
В конце XIX века швейцарские курорты открыла для себя русская аристократия[365]. В 1890‐х годах число гостей из царской России выросло в несколько раз. В 1892 году русских было 257, примерно 1 % от всех гостей, а в 1912 году — уже 3422, 12 % от всех гостей. Русские постояльцы по численности уступали только британцам. Перед Первой мировой войной в Давосе проживало больше россиян, чем в любом другом городе Швейцарии[366].
Для многих русских аристократов и богачей Давос был ссылкой, куда им пришлось уехать из бурлящей России накануне Октябрьской революции. Они приезжали с целым штатом прислуги, большими семьями — и создали в Швейцарских Альпах собственный русский мир с санаториями, пансионами, театрами, библиотеками и вице-консульством. Здесь проходили концерты виртуозов, элегантные утонченные балы, благотворительные вечера, которые любили посещать и гости из других стран, сливки давосского общества. Тут подавали деликатесы русской кухни и русскую водку, играли оркестры балалаечников. Последний, меркнущий блеск императорской России освещал эти вечера в Швейцарских Альпах.
Приезжали в Давос и менее состоятельные русские пациенты — и порой не могли оплатить всех счетов за лечение и пребывание, так что против гостей с востока имелись предубеждения. Владельцы гостиниц неохотно сдавали комнаты русским туристам и требовали полной предоплаты. «Мы, русские, считаемся здесь несчастьем для этого курорта», — жаловался один россиянин в письме к читателям, опубликованном в русскоязычной версии Davoser Blätter[367]. С другой стороны, русские зачастую испытывали неприязнь к немцам. «В Давосе ведется беспрестанная война против туберкулеза, систематическая, спланированная война, какую умеют вести только немцы», — писал в 1911 году один русский курортник. До Первой мировой войны между тем оставалось всего три года. В 1914 году Лидия Писаржевская опубликовала санаторный роман, до сих пор не переведенный на немецкий язык. Эта книга — сведение счетов с Давосом и с немцами. Давос предстает здесь как скучная провинция, причем отели и санатории бессовестно дороги, немецкие курортники — надменны, немецкие врачи — авторитарны и алчны до денег, в немецкой колонии — невыносимый милитаризм. Впрочем, привлекательности Давоса этот роман не повредил. Русские по-прежнему стремились на «швейцарский Кавказ», а в 1914 году в маленьком грузинском городке Абастумани на высоте 1273 метра был открыт санаторий под именем «Русский Давос»[368]. Международной была не только жизнь, но и смерть. В деревне располагалось живописное космополитичное кладбище.
Санаториям удавалось, конечно, продлить жизнь многим пациентам, но полностью выздоравливали только самые легкие больные, несмотря на такие новейшие методы терапии, как искусственный пневмоторакс и торакопластика. Пневмоторакс применяли наиболее часто. При помощи полой иглы в грудную (плевральную) полость вводили азот, кислород, атмосферный воздух или углекислый газ (диоксид углерода). Пораженное легкое сжималось, фиксировалось, и таким образом пытались лечить туберкулезные каверны. Через некоторое время газ улетучивался, надо было подкачивать новый, примерно раз в восемь дней. В некоторых санаториях до 95 % пациентов лечились таким способом, отчего санатории иногда именовали «фабриками пневмоторакса»[369]. При торакопластике производили резекцию ребер над заболевшим легким. Обе операции приводили к сокращению больного легкого и к рубцеванию каверн, но, разумеется, были весьма рискованными. После торакопластики выживали 25 % всех прооперированных, выжившие же на всю жизнь оставались с деформированной грудной клеткой и часто страдали от болезненных последствий[370].
Любые терапевтические методы того времени лечили в основном симптомы легочного туберкулеза, против источника болезни медицина была все еще бессильна. Главная цель была в том, чтобы укрепить конституцию больного и его иммунитет. Пока же чахотка оставалась неизлечимой смертельной болезнью.
Расцвет блестящего давосского курорта пришелся на годы накануне Первой мировой войны. Тогда в Давосе образовался удивительный культурный климат, курорт стал средоточием международного авангарда. В Давос, разумеется, приезжали не одни только художники и поэты. И не все из них были больны чахоткой, иные приезжали в горы ради творческого отпуска. Компания собралась выдающаяся.
В 1880‐х годах композитор Петр Чайковский посещал в Давосе больного чахоткой друга. В конце XIX века сюда приезжали Роберт Льюис Стивенсон и сэр Артур Конан Дойл. Стивенсон бы родом из Шотландии. Он приезжал в Давос в конце 1880 года как пациент, вернулся в 1881 году в Шотландию, снова заболел и опять провел в Давосе зиму 1881–1882 годов. Здесь был начат роман «Остров сокровищ». Стивенсон всей душой ненавидел Давос, ненавидел холод и снег, безделье и даже речку, протекающую в долине. Уехав из Давоса во второй раз, он уже больше сюда не возвращался[371].
Артур Конан Дойл Давос обожал[372]. В 1893 году он привез сюда свою больную чахоткой жену и остался до 1895-го. Писать ему здесь удавалось мало, его слишком занимала общественная жизнь: он с триумфом обыгрывал курортное общество на бильярде, веселился на маскарадах в костюме викинга, играл в хоккей, был известен как страстный лыжник и всячески пропагандировал этот вид спорта. Дойл собирался в летний сезон ввести в Давосе моду на гольф, однако потерпел неудачу, так как, по его словам, местные коровы имели странную привычку съедать красные флажки, огораживающие игровое поле[373].
Здесь лечились от туберкулеза французский сюрреалист Рене Кревель, тоскующий и противоречивый, и поэт Поль Элюар. Элюар познакомился здесь со своей будущей женой Еленой Дмитриевной Дьяконовой, которая позже стала женой и музой Сальвадора Дали под именем Гала. В декабре 1912 году она, в то время 17-летняя, с берегов Волги через европейскую часть Российской империи и Австро-Венгрию приехала в Швейцарию, в кантон Граубюнден — лечить свои слабые легкие и в надежде никогда больше не возвращаться на родину, которая ее тяготила. Томас Манн навещал свою жену Катю. Германн Гессе не болел чахоткой, но приезжал в Давос кататься на лыжах и читать на публике отрывки из своих книг. Еще один знаменитый гость — Эрих Мария Ремарк, автор «туберкулезного» романа «Жизнь взаймы». Людвиг Кирхнер искал в Давосе душевного покоя и вдохновения, он работал здесь с 1918 года до своего самоубийства в 1938 году и много раз изображал Давос на своих полотнах: пейзажи, деревенскую жизнь, пастухов, крестьян и курортников-спортсменов[374]. Имена многих других некогда знаменитых гостей Давоса теперь не столь известны. Давос может похвастаться обществом и культурным ландшафтом, которому позавидовали бы иные столицы.
Первая мировая война стала роковым рубежом и для Давоса. Американцы и англичане стали уезжать из Давоса. Из тысячи британцев на курорте остались не более 30[375]. Для русских положение оказалось наиболее фатальным: между Россией и Швейцарией были полностью прекращены финансовые отношения, многие больные не могли получить деньги из России и заплатить по счетам.
И всё-таки курорт пытался жить своей привычной жизнью и после начала войны. Все шло как будто своим чередом: всё так же играли оркестры, печатались списки гостей, процветали занятия спортом, приезжала публика из разных стран. В Davoser Blätter от 17 октября 1914 году значилось: «Курорт видит свою особую задачу в том, чтобы обеспечить мирное пребывание для гостей разных национальностей»[376]. А 7 ноября 1914 году мы читаем: «Новоприбывшим гостям придется привыкнуть к мирной обстановке. На курорте не бывает сражений». Увы, новогоднее приветствие в газете накануне наступающего 1915 года звучало совсем по-иному: «Всемирная битва должна отгреметь. Во имя мира во всём мире и безымянной красоты»[377].
Война привела в Давос доселе незнакомых гостей: не дворян, не богатых бюргеров, никаких страдающих художников и поэтов, вместо них — раненые солдаты и немецкие военнопленные. И тех и других между 1916 и 1919 годами побывало здесь великое множество.
Папа римский Бенедикт XV предложил нейтральной Швейцарии принять у себя раненых и больных солдат из Германии и Франции. Маленькую страну поделили на 20 регионов, из них 7 в центральной и восточной Швейцарии были предусмотрены для размещения раненых немецких солдат. Солдаты, больные малярией, отправлялись в Кур, сердечники — в Санкт-Галлен, эпилептики — в Цюрих, туберкулезники — в Давос и его окрестности[378].
Интернированных размещали в санаториях, пансионах, гостиницах, что несколько поддержало курортную инфраструктуру Швейцарии, пострадавшую от войны. Впрочем, владельцам отелей запрещалось одновременно принимать у себя и солдат, и туристов.
Герман Гессе жил тогда в Берне и собирался отправиться добровольцем на войну. В германском консульстве в Берне его просьбу отклонили, а потом направили в комитет попечения о немецких военнопленных в Швейцарии. Здесь Гессе руководил книжным клубом для военнопленных и писал для немецкой газеты для интернированных.
Как сотрудник германского комитета попечения о военнопленных, в 1916 году Гессе сообщал из Давоса для берлинской газеты Der Tag: «Заселение нескольких сотен немецких больных, привезенных из французских лагерей для военнопленных, прошло совершенно спокойно. Удивительно по вечерам на центральной улице, среди ярко освещенных магазинов, среди элегантных дам, укутанных в меха, среди пестрых спортивных костюмов вдруг встретить немецкую солдатскую фуражку и серую шинель. Еще несколько месяцев назад они сидели в окопах, шли в атаку, попали в плен, еще сутки назад находились они в каком-нибудь лагере, и вот они высоко в Альпах, тихие курортники среди заснеженной долины в окружении сверкающих вершин[379]. В апреле 1918 году в Давосе разместились 51 офицер, 138 унтер-офицеров, 807 рядовых и 114 гражданских интернированных лиц[380].
После Первой мировой войны в Швейцарии санатории больше почти не строили. Иностранные гости возвращались на швейцарские курорты неохотно. Путешествия в Альпы были дороги, обследование и лечение — и того дороже. Русские, которые до войны приезжали в Давос со штатом прислуги, после войны и Октябрьской революции по политическим причинам не могли вернуться на родину, обеднели и вынуждены были с трудом выживать.
Аристократия и богатые буржуа не приезжали. И хотя после войны поток гостей всё же увеличился, никогда больше не собиралось в Давосе такого блестящего общества, не было больше таких выдающихся пациентов, как до 1914 года. Буржуазии, которая толковала чахотку как знак своей особенности и изысканного образа жизни, больше не существовало.
Если на курорте появлялись художники или поэты, то им едва удавалось оплатить свои счета, как уже упомянутому поэту-экспрессионисту Альфреду Хеншке, он же Клабунд. Он приехал в Давос в первый раз в 1916 году, долго лечился в разных местах и скончался здесь же в 1928 году. В первый раз ему пришлось уехать из «Лесного санатория», вероятно, не только оттого, что он не выполнял предписания профессора Фридриха Йессена. Из-за стесненности в средствах он переселился в более дешевый пансион «Штольценфельз». «Весь пансион (5-разовое питание, в том числе обширный обед и ужин), всего 8,50 в день»[381]. Но ему зачастую не хватало денег даже и на пансион, о чем он писал в 1923 году владельцу заведения Эрвину Пёшелю: «К сожалению, мне невозможно более жить у вас, как бы я ни желал этого, но я, увы, теперь сделался нищим пролетарием»[382]. Клабунд опубликовал рассказ «Болезнь» и написал множество стихов и историй о жизни больных туберкулезом.
В 1920‐х годах слава Давоса как здравницы пошла на убыль, и курорт превратился в центр горнолыжного спорта, и поддержать этот статус казалось важнее, чем принимать у себя страждущих от чахотки, к тому же еще и заразных, что отпугивало здоровых туристов. В 1926 году рекламный плакат транспортного объединения гласил: «Путь к силе и здоровью лежит через Давос!»[383] Плакат изображал горное ущелье, через которое переброшен гигантский железнодорожный виадук. Выразительно выписанные рельсы ведут к сияющей белой долине Давоса, воплощению гигиены и чистоты. Рекламировать здоровье выгоднее, чем болезнь. Рекламный фотоальбом представлял курорт под заголовком «Давос. Город солнца на вершине гор»[384]. Пропагандируемая картина белого города выражала новое мировоззрение, в то время как слоган «Давос — новая Мекка для больных чахоткой» 1874 года считался теперь отпугивающим и несовременным[385].
Однако насыщенная духовная жизнь Давоса не прекращалась. Врач Фридрих Йессен, прототип надворного советника (гофрата) Беренса в «Волшебной горе» Томаса Манна, хотел сделать Давос еще и научным центром. В 1927 году он организовал высоко в горах «Давосские высшие курсы», весьма успешную образовательную программу для студентов, популяризации которой способствовал композитор Бела Барток[386]. Барток привез тогда в Давос свою жену, где она лечилась от глазной болезни. Многих выдающихся ученых приглашали на эти курсы с докладами и лекциями. Там выступал Альберт Эйнштейн с докладом «Об основных понятиях физики и их развитии», а потом дал камерный скрипичный концерт: ведь он был и великолепный скрипач. Здесь выступали известный хирург Фердинанд Зауэрбрух, философы Мартин Хайдеггер и Эрнст Кассирер вели горячие дебаты о критике чистого разума Канта. Немецкий правовед Герман Канторович читал лекции о Веймарской конституции. В 1932 году из‐за экономического кризиса курсы были перенесены на один год, а после прихода к власти Гитлера прекратились вовсе.
Из-за экономического кризиса иссяк и поток туберкулезных больных из Германии. В 1929 году почти 30 % всех туристов в Швейцарии были немцы, но в течение трех лет их стало вполовину меньше[387], лишь в 1937 году иностранные гости снова стали прибывать. Правда, ненадолго. Начало Второй мировой войны прервало и обозначило окончательный закат культуры буржуазно-аристократических санаториев.
Но Давос не желал становиться здравницей для малообеспеченных слоев населения. Уже в 1944 году давосские отели и пансионы начали готовиться к окончанию войны и объявили, «что рост числа народных лечебниц — требование времени, однако опасность пролетаризации, которую таит в себе это движение, должна быть своевременно предотвращена»[388]. Все надежды были на туризм.
Открытие антибиотика стрептомицина после Второй мировой войны сделало легочные курорты излишними: туберкулез стали успешно лечить и без санаториев. Эпоха давосского туберкулезного курорта прошла, санатории превратились в отели или многопрофильные клиники, куда вместо чахоточных стали приезжать только астматики, аллергики и ревматики. Но чаще всех — горнолыжники.
Следы прошлого и остатки «города больных» стерлись. В 1950‐х годах бывшие легочные санатории стали сносить и перестраивать: в «Вальбелле» или бывшем «Лесном санатории» доктора Йессена один за другим убрали с фасада элементы модерна, и вскоре бывшие дворцы «югендштиля» стали больше напоминать простые административные здания[389]. Декоративный бетон в 1957 году вытеснил башни, эркеры, бельведеры и деревянные веранды[390].
Интерьер тоже больше не напоминал о присутствии болезни и смерти[391]. В «Лесном санатории» комнату, где промывали плевательницы, заменили на кафе-фондю, ординаторскую для врачей — на подвальный бар. Операционные, лаборатории, рентгеновские кабинеты превратились в прачечные. Клинический белый цвет исчез под красками пастельных тонов.
Санаторий «Шатцальп» также стал отелем. Операционная стала бассейном, рентген-кабинет — курительным салоном. Санаторий доктора Турбана вовсе снесли и на его месте выстроили новую гостиницу.
За несколько лет Давос окончательно превратился в элегантный горнолыжный курорт. Модернизация прошла успешно. Но бывшая горная деревня навсегда утратила свое прежнее культурное и историческое значение.
Болезнь Кати Манн не вызывала особых опасений. Сама Катя позже рассказывала в своих воспоминаниях «Мои ненаписанные мемуары», что в 1912 году у нее обнаружили небольшое повреждение легкого. Говорили о катаре верхушки легкого, даже подозревали закрытую форму туберкулеза, обращали внимание на «перепады температуры»[392].
«Меня послали сначала на полгода, с марта по сентябрь 1912 года, в „Лесной санаторий“ в Давосе… в следующем году на целый ряд месяцев в Мерен и Арозу, и напоследок, уже после войны, еще на шесть недель в Клавадель»[393]. Вероятно, Катя могла бы вылечиться и дома в Мюнхене. В мемуарах она объясняет: «Опасности для жизни не было, и не будь у нас денег оплатить лечение в санатории, всё прошло бы само собой. Но был обычай: если есть деньги, поезжай лечиться в Давос или Арозу». Томас Манн писал своему брату Генриху: «Она пишет бодрые письма и чувствует себя уже лучше. Врачи там наверху считают, что случай не опасный, но затяжной. Она останется там в горах на шесть месяцев»[394].
Томас Манн навестил свою жену на лечении, приехав в Давос поездом 15 мая 1912 года. Катя уже два месяца находилась в горах, сперва в отеле «Рэция», потом в «Лесном санатории», где главным врачом был профессор Фридрих Йессен[395]. Большинство пациентов здесь составляли немцы и русские, но были также и голландцы, шведы, подданные Австро-Венгрии, англичане, латиноамериканцы, итальянцы, греки и даже одна швейцарка[396].
Писатель жил на вилле «Дом на камне» (Haus am Stein) напротив «Лесного санатория», где из окна своей комнаты он мог видеть балкон жены. В конце XIX века на этой же вилле останавливались Роберт Льюис Стивенсон и Артур Конан Дойл.
Томас Манн пробыл в горах недолго и вскоре уехал, несмотря на простуду, легкую температуру и предостережения главного врача, доктора Йессена, который обнаружил у него в легких «так называемое затухание, больную точку»[397] и уговаривал Манна остаться. Томас Манн лишь «погостил» в Давосе и через три недели уехал домой[398].
Катя описывала в своих письмах ежедневную жизнь пациентов, смешные истории, курьезы, так что ее муж был полноправным участником курортного существования. Томас Манн все больше склонялся к тому, чтобы использовать свои давосские впечатления для цикла рассказов.
Манн был уже давно знаком с санаториями, хотя и не с чахоточными. К началу XX века он сам успел полечиться в разных подобных учреждениях[399]: в неврологическом санатории в Южном Тироле, где гостями бывали Отто фон Бисмарк и императрица Елизавета Австрийская. А с 1901 по 1904 год Манн неоднократно проводил по несколько недель в Риве на озере Гарда в доме отдыха для нервных больных и диабетиков. Здесь бывали Франц Кафка, Христиан Моргенштерн, Чезаре Ломброзо, Магнус Хиршфельд и Рудольф Штайнер. Томас Манн посещал клинику «Белый олень» под Дрезденом, образцовое учреждение натуропатии конца XIX века. Весной 1909 года Манн лечился в цюрихском санатории «Живительная сила» доктора Макса Бирхера-Беннера, изобретателя «мюсли Бирхера», специалиста по заболеваниям желудка на нервной почве. Молочно-растительную диету этого заведения Манн назвал одним словом: «трава»[400].
Писателя всю жизнь одолевали различные хвори, и к счастью, ни одна из них не была столь опасна для жизни, как чахотка. Он страдал от сверхчувствительности и депрессий, дисфории и приступов меланхолии, дурного настроения и тревоги. Лечился от болезней желудка и кишечника, вынужден был смириться с диагнозом «неврастения» (наряду с чахоткой — вторая болезнь рубежа веков[401]), со слабостью нервов и надрывной депрессивной реакцией на ускоренный ритм современной жизни. Современники были убеждены, что живут у «нервозную эпоху»[402]. Неврастения с ее размытыми и неопределенными симптомами в 1914 году уже вышла из моды. Томас Манн, однако, и на пятом десятке настаивал на этом диагнозе. В сфере страданий и болезней писатель был «как у себя дома»[403]. Более того, он разработал целую философию страдания, вознеся болезнь до особого состояния, вдохновляющего искусство и познание[404].
Поделиться книгой: