Южный Крест

Наконец, одарив островитян бисером, ножами, железом, Коцебу, натуралисты и художник совершили небольшую прогулку по пустынному мшистому берегу.

В тот же день слабый, переменчивый ветер наполнил паруса «Рюрика». От острова Св. Лаврентия капитан держал курс в Берингов пролив.

Погода была препротивная — туман, слякоть, пасмурность. Солнце не показывалось, часто припускал дождь. Поверх форменного платья все надели «камлайки» — широкие длинные непромокаемые рубахи, пошитые туземцами острова Св. Лаврентия из тюленьих и моржовых кишок. В этих своеобразных плащах матросы и офицеры казались на палубе, окутанной туманом, мрачными призраками. Да и бриг, медленно плывущий в сумраке северных вод, походил на один из тех загадочных кораблей, о которых любили толковать в кронштадтской и ораниенбаумской божедомках отставные матросы — «сурки».

В последние дни июля «Рюрик» был в Беринговом проливе. Выглянуло солнце. Лучи его, пробив тучи, мягко осветили берега пролива; с правого борта корабля — американский берег, с левого — азиатский. Два материка, две части света тянулись по обеим сторонам брига; студеные волны бились в скалах, кипели пеной. Переходя с борта на борт, путешественники могли видеть и Америку и Азию.

Однако на азиатский берег бросали они лишь мимолетные взоры. Зато пристально глядели на американский. Ведь где-то там, именно на американском берегу, надеялись они обнаружить проход — тихоокеанское начало великого и таинственного Северо-Западного пути.

Миновав мыс принца Уэльского, моряки открыли островок, названный в честь известного гидрографа вице-адмирала Сарычева, и бухту, получившую имя помощника и друга Коцебу — Глеба Шишмарева. Однако тщательный осмотр бухты капитан отложил до следующего лета. Он торопился: для плавания в Беринговом проливе скупая природа севера отпустила слишком мало времени.

Впрочем, пока у капитана не было особых основании жаловаться на север, ибо установились погожие солнечные дни, столь желанные для штурманов.

Бриг держался близ американских берегов.

Было первое августа 1816 года. День, как день: с утренней приборкой, с чаепитием, со сменой вахты. И вдруг все изменилось, и день ярко высветился из вереницы прочих: открылась большая губа, берег ее уходил далеко… слишком далеко. Одна и та же мысль пронизала Коцебу, Шишмарева, натуралистов, штурманов, матросов.

Всем почудилось, что они у цели, у Северо-Западного пути! Капитан, обычно сдержанный, спокойный, дрожащими пальцами теребил борт сюртука. Шишмарев шумно дышал. Шамиссо сильно, не чувствуя боли, притиснул к глазам подзорную трубу. Эшшольц и Хорис машинально взялись за руки и напоминали немного испуганных детей. Штурманы Хромченко и Петров мечтательно улыбались, а их товарищ Михайло Коренев, маленький, широкий в плечах крепыш, сунул руки в карманы и замер. Матросы, сгрудившись, негромко переговаривались; скептики (а они всегда найдутся в любой команде) помалкивали.

Почти три недели посвятил Коцебу исследованиям водного пространства и берегов, не нанесенных ни на одну карту в мире. И эти три августовских недели экипаж жил лихорадочно. Просыпался с верой, что уж нынче-то вполне убедится в наличии прохода, засыпал усталый, так в том и не убедившись. Неизвестность и томила и будоражила.

Плавая на байдарках, они описали берега; бойко выменивали у местных жителей посуду, оружие, утварь, одежду, все, что могло рельефно представить европейцам жизнь неизвестного племени; доктор Эшшольц обнаружил «ледяные горы» — ископаемый лед и бивень мамонта; Шамиссо собрал обильный гербарий; Хорис рисовал туземцев и сходство портретов с оригиналами восторгало наивных «детей природы».

Как будто бы отлично. Однако к радости открытия примешивалось разочарование — здесь не было прохода.

Но зато здесь был обширный залив, зунд, и Отто Коцебу ясно сознавал его значение.

Прежде всего он чувствовал удовлетворение, приправленное некоторой долей лукавства: знаменитый Кук, сам Джемс Кук, плавая в Беринговом проливе, не открыл вот этот залив, проглядел его. Потом он подумал о будущих мореходах, о тех, кто придет в эти широты после «Рюрика». Уж они-то оценят открытие капитана Отто Коцебу! Любо-дорого поглядеть на все эти удобные бухточки и гавани, точно нарочно созданные для кораблей, пережидающих ненастье.

Впрочем, не одним мореплавателям будет гож залив, найденный им, Отто Коцебу. Сколько же на берегах его пушного зверя, сколь богат пушным товаром местный житель! Купцы Российско-Американской компании могли бы завести тут поселения, и барыш был бы не малый.

Что ж до него, до капитана румянцевского брига, то он еще и сам попользуется прекрасным заливом. Отсюда он предпримет сухопутную экспедицию для исследования направления берега. Крузенштерн думал совершить эту экспедицию из Нортонова залива. Но нынче нет в нем надобности. Да, в будущем году «Рюрик» еще раз заглянет сюда.

И вот уже Коцебу прощальным взором окидывает серо-свинцовую рябь большого залива. По желанию всего экипажа он нарекает его зундом Коцебу.

«Рюрик» снова ушел в Берингов пролив. В собрании карт, выполненных на его борту, прибавилась еще одна, изображающая залив Коцебу с островом Шамиссо и бухтой Эшшольца.

До начала осенних штормов бриг плавал в Беринговом проливе. Повернув на запад, он подходил к мысу Дежнева, потом спускался к югу, и участники экспедиции занимались описью азиатского берега, изучением режима пролива.

ПРИКЛЮЧЕНИЯ КАДУ

Каду и Эдок жили в хижине Тигедиена. Хижину осеняли пальмы. Неподалеку бились в рифах океанские волны. И взлетали, сверкая на солнце водяными брызгами.

Уже несколько лет жили Каду и Эдок в хижине тамона, старшины острова Аур. И на острове Аур, и на многочисленных островках, походивших на зеленые цветы, разбросанные простодушным художником на огромном синем блюде, на всех этих коралловых, негусто населенных землицах знали Каду и Эдока.

Не своей волей очутились они на острове Аур. Не раз приходилось им рассказывать свою историю. Историю страдальцев. И каждый раз слушатели-островитяне дивились и качали головами, произнося протяжное «о-о-о!»

Они родились далеко от острова Аур — за полторы тысячи миль от тех мест, где жили ныне в хижине, осененной пальмами. На парусной лодке они с малолетства ходили в море, ловили рыбу и, наполнив лодку шевелящейся серебряной грудой, возвращались к родному очагу.

Каду и Эдок прожили бы свою жизнь так, как жили деды и прадеды. Но однажды свирепый шторм далеко унес лодку с Каду и Эдоком. И они не смогли найти дорогу домой. Больше им не суждено было увидеть родину.

Восемь месяцев плыли два рыбака, лавируя против норд-остового пассата, плыли в открытом океане, пробавляясь рыбой, собирая дождевую воду и отмечая новолуния узелками на длинной веревке.

Вообразите себе только двух этих людей в океане и смену ночей и дней, бесконечную и однообразную. Месяц за месяцем. Полгода. Почти год… Они обессилели. Они молчали. Их лица осунулись. Глаза потухли. У них уже не было желания управлять парусом, следить за ветром, ловить рыбу, собирать дождевую воду. Они ждали смерти как избавления.

Солнце палило, океан сиял. Он казался беспредельным кругом, и в нем кружила, кружила, кружила лодка с двумя рыбаками. Они ждали смерти. Но смерть не являлась. Точно и она позабыла об этих двух душах.

Но когда лодку прибило к острову Аур и островитяне вытащили Каду и Эдока, тут-то смерть вплотную приблизилась к ним: жители Аура решили убить чужеземцев. К счастью Каду и Эдока, которым уже вовсе не хотелось умирать, подоспел тамон, старшина Тигедиен — седой, грузный, властный. Тигедиен велел перенести спасенных в свою хижину.

Так закончилось страшное плавание двух рыбаков. Если бы подобное произошло с европейцами, имена их прогремели бы, о них бы писали книги, они бы сами написали книгу. А Каду и Эдок просто-напросто зажили в хижине Тигедиена, заменившего им отца. Тамон был доволен: молодые люди оказались послушными, трудолюбивыми, сметливыми. Особенно Каду, невысокий крепкий, с красивым лицом, украшенным небольшой бородкой…

Вечерами, когда океан ворочается и тихо вздыхает, когда широкая лунная полоса бежит из темной водной дали к берегу острова, а пальмы что-то лепечут над хижиной Тигедиена, Каду часто рассказывает внимательным слушателям о далеких Каролинах, о белых людях, что приплывали на его родину в больших парусных лодках… И тогда слушатели Каду думают о широте мира, о том, что на свете есть не только островки, лежащие вокруг Аура. И мир уже кажется им большим, как небо, что светило своими островками-звездами высоко-высоко над хижиной, над пальмовым лесом, над засыпающим океаном.

Каду жилось не хуже и не лучше, чем всем островитянам. Но, верно, лишь в его голове с тугим узлом жестких волос на макушке бродили думы о дальних странствиях.

О, как ему хотелось уплыть на большой парусной лодке, как ему хотелось увидеть другие земли.

Но шли годы, а большие лодки белых людей все не показывались ни далеко в море, ни близ берегов. И Каду-мечтатель жил на острове Аура вместе с другом Эдоком в хижине Тигедиена…

В тот день (будь у туземцев наш календарь, они бы считали, что наступило 23 февраля 1817 года) Каду работал в лесу. Солнце почти не пробивало густую зелень. Каду работал, и его сильные мышцы так и ходили под смуглой кожей.

Вдруг громкие тревожные крики заставили Каду выглянуть из чащи. Трое островитян бежали к нему, размахивая руками.

— Каду! — кричали они, — Каду, скорее! Эллип-оа! Эллип-оа!

Услышав «эллип-оа», Каду вздрогнул и пустился бежать навстречу товарищам. Они прибежали на берег. Там уже собрались все жители Аура. Каду замер: двухмачтовый корабль медленно подходил к острову; закатное солнце окрашивало его паруса легким пурпуром.

— Эллип-оа, — прошептал Каду, — большая лодка…

Да, это была «большая лодка» его тайных грез. Вот она наяву, доподлинная, зримая! Она все ближе. Быстрее к ней! Быстрее!

Островитяне окружили корабль. Там были белые люди. Много белых людей! Один из них наклонился и закричал приветствия на знакомом островитянам языке. Туземцы, осмелев, начали подниматься на борт корабля; впереди других — Каду, за ним Эдок.

Корабельный «тамон» подошел к островитянам, ткнул себя в грудь пальцем, сказал:

— Коцебу.

— Тотабу, — радостно повторили островитяне, кивая головами.

Потом тот, кого звали Тотабу, показал на другого белого, одетого, как и он, в красивую куртку с блестящими пуговицами, и сказал:

— Шишмарев.

И островитяне, немного запнувшись, но все также улыбаясь, повторили:

— Тимаро.

А Тимаро — его круглое добродушное лицо совсем подобрело — назвал третьего, голубоглазого, с длинными шелковистыми волосами, такими на вид мягкими, что Каду хотелось тронуть их рукой:

— Шамиссо.

И островитяне дружным радостным хором протянули:

— Тамиссо-о-о.

Так знакомились путешественники брига «Рюрик» с островитянами острова Аур.

* * *

Кончался уже второй месяц плавания капитана Коцебу среди только что открытых им тропических островков. А с того дня, как он оставил Берингов пролив, минуло полугодие…

Немало сот миль избороздил за это время парусник, скиталец морей. Был он и на острове Уналашке, где капитан уговорился со служителями Российско-Американской компании о подготовке байдар и алеутов для будущего северного похода; был он и в Сан-Франциско; посетил бриг и Гавайские острова, и моряки сделали первую опись Гонолулу, этой прекрасной, широко ныне известной гавани. Покинув Гавайи, капитан поспешил туда, где океан так щедро одаривал его неведомыми островами.

Не русский дед-мороз, а владыка морей Нептун принес «Рюрику» новогодний подарок: в первый день января 1817 года открылся низменный лесистый островок. Коцебу так и назвал его: остров Нового года. И точно так же, как в восемьсот шестнадцатом, так и теперь, рассыпались перед «Рюриком» островные группы.

Январь и февраль текли в беспрерывных открытиях: атоллы Румянцева (Вотье), Аракчеева (Малоэлап), Траверсе (Аур) и Крузенштерна (Аилук) в коралловой группе Радак и атолл Чичагова в группе Ралик…

Плавание среди них было очень трудное — отмелые берега, коварные рифы и банки. Требовались постоянная настороженность, быстрота маневра, оправданный риск. У Коцебу порой дыхание захватывало от опасностей, подстерегавших «Рюрик». И боязно и радостно было одолевать столько преград! Хорошо еще, что на Глеба Шишмарева он мог положиться, как на самого себя. И главное — матросы никогда его не подводили.

Где бы ни бросал якорь бриг, его тотчас окружали лодки. Нагие, татуированные синими четырехугольниками, островитяне приветливо размахивали пальмовыми листьями, зычно трубили в большие раковины. Они предлагали гостям кокосовые орехи и бурно ликовали, получая взамен «мёлль» — куски старого железа.

Когда же моряки и ученые сходили на берег, радушие островитян возрастало. Трогательно глядеть было, как радовались они, принимая белых людей. А ведь островитяне не были богаты. Кокосовые орехи, плоды хлебного дерева и пандана; рыбы очень мало; дичь на островках не водилась вовсе.

Но вот эти загадочные белокожие существа начинают проделывать что-то сверхъестественное. Во главе со своим Тотабу они везут на островки каких-то страшных бородатых и рогатых животных, тупорылых визжащих чудищ, птиц, которые, однако, не могут летать, как, например, чайки, да и кричат по-другому. Потом и сам Тотабу и его друг Тамиссо терпеливо объясняют островитянам, что это за животные (козы, свиньи, куры) и какой от них прок. А матросы строят небольшие загоны и учат туземцев ухаживать за животными. Ну, чем же иным, как не сверхъестественными существами могли казаться островитянам люди с «большой лодки»?

Да и впрямь не чудесно ли, что бывший рязанский или калужский мужик толковал «дикарю» Южного моря о пользительности домашнего скота и птицы? И разве не чудесно, что ученый Шамиссо, засучив рукава, брал лопату, вскапывал огород, сажал семена? А ему ревностно помогали и офицеры, и штурманы, и матросы, помогали заводить огороды и сады для жителей островков, заброшенных в полуденных далях Великого океана…

Как было островитянам не признать в этих белых могущественных людях заботливых добрых друзей! Уплывая от одного атолла к другому, путешественники знали, что оставляют о себе долгую и хорошую память.

«Рюрик» уплывал. Те же, кто смотрел на него с берега, провожали бриг глухим барабанным боем, протяжной прощальной песней, и в ней часто упоминались имена Тотабу, Тамиссо, Тимаро… Эта песня-сказание будет передаваться из поколения в поколение.

* * *

Так было и на том острове, где в хижине, осененной пальмами, прожили несколько лет два каролинца — Каду и Эдок. Но на острове Аур случилось необычайное происшествие, в одинаковой степени удивившее и мореходов «Рюрика» и островитян.

При первом же свидании с жителями Аура, один из них отвел Коцебу в сторонку и сказал:

— Тотабу! Я остаюсь у тебя, куда бы ты ни пошел!

Капитан опешил. Такого еще не бывало. Недоумение его разделяли все спутники. Мелькнуло подозрение, что туземец решил украсть что-нибудь, а ночью улизнуть с корабля. Однако, поглядев на его открытое, честное лицо и подумав, что можно ведь и присмотреть за малым, Коцебу согласился.

Этим туземцем был, конечно, Каду. Получив согласие «тамона», как он именовал командира корабля, Каду сказал товарищам, что навсегда остается на «эллип-оа», на большой лодке белых людей.

Теперь опешили островитяне. Опомнившись, начали они с жаром убеждать Каду не делать этого. Но тот смеялся и отрицательно качал головой.

Не послушал он и увещаний Эдока, взывавшего и к его дружеским и к его родительским чувствам: на островке оставался маленький сын Каду. Исчерпав словесные доводы, Эдок попробовал увлечь земляка силком. Каду хмуро оттолкнул его, и Эдок, не удерживая слез, спустился с брига в свою лодку.

«Рюрик» стоял у острова Аур несколько дней. Каду и не думал воровать. Матросы наперебой дарили ему разные вещицы. Каду принимал их с признательностью, но видно было, что не в подарках для него вся радость. Правда, когда капитан дал ему желтую шинель и красный передник (каково сочетание!), он, невзирая на жару, немедля облачился. В новом роскошном наряде он горделиво похаживал по палубе, вызывая мучительную зависть островитян.

Перед отплытием с Аура Каду отдал Эдоку все полученные им на корабле богатства, обнял друга и заплакал. Как ты ни смел, а нелегко отрывать сердце от родного и близкого!

Появление на бриге Каду принесло большую радость капитану и ученым. Что могло быть лучше для изучения языка, нравов и обычаев жителей островных групп?!

Но Каду не только рассказывал, но и расспрашивал. Все интересовало его на большой лодке: и назначение каждого паруса, и внутреннее устройство, и оружие, и подзорная труба, и золотые часы капитана с мелодичным боем и быстрым бегом секундной стрелки…

С первых же дней пребывания на корабле Каду оказал путешественникам значительные услуги: он явился отличным посредником при знакомстве моряков и ученых с жителями соседних островков. В поведении его было немало юмористического, и капитан и его спутники с добродушными улыбками наблюдали за Каду в роли дипломата.

Миссия Каду начиналась так. «Рюрик» бросает якорь подле какого-нибудь островка; бриг тотчас окружают лодки туземцев. Каду в своей новой яркой одежде становится на шканцах. Островитяне узнают его и не узнают. Слышится долгое, протяжное, изумленное «о-о-о», вопросы, восклицания.

Каду, снисходительно поглядывая на островитян, приглашает их подняться на борт. Те боязливо отнекиваются. Каду уговаривает, смеется над трусостью прежних товарищей. Наконец, туземцы соглашаются. Каду водит их по кораблю. Все с тем же снисходительным, несколько насмешливым видом показывает им большую лодку.

Затем вместе с островитянами он отправляется на берег для продолжения беседы. Конечно, после пространных и, быть может, не совсем точных повествований Каду моряков «Рюрика» принимают с особым радушием, а самого Каду считают необыкновенным человеком и великим странником.

Но похождения Каду еще только начинались.

* * *

Пора уж было возвращаться на остров Уналашку, забирать байдары и двигаться на север, в Берингов пролив. Там, согласно «Начертанию путешествия для открытий…», надлежало совершить сухопутную экспедицию и еще раз попытаться найти тихоокеанское начало Северо-Западного прохода.

Не желая злоупотреблять доверием Каду, капитан позвал его в каюту.

— Слушай, — сказал Коцебу, — мы, может быть, никогда не придем к твоим островам. Нашу «эллип-оа» ждет очень длинное и тяжелое плавание. Не хочешь ли ты остаться? Подумай. Я не стану тебя неволить.

Каду шагнул к капитану, обнял его:

— Я буду с тобой, тамэн, до самой смерти.

Коцебу был тронут.

— Хорошо. Пусть так. Я заменю тебе отца.

И Каду-островитянин отправился в плавание на большой лодке белых людей.

А спустя несколько недель ему пришлось стать очевидцем дурного события, оказавшего влияние на всю дальнейшую жизнь Отто Евстафьевича Коцебу…

Уже дня два дул пронзительный холодный ветер. В небе громоздились, налезая друг на друга и клубясь, тяжелые тучи. Океан пенился. Надвигалась буря.