Помоги проекту - поделись книгой:
А на рассвете 30 июля 1815 года бриг, самый маленький из всех русских парусных кораблей «кругосветников», снимается с якоря.
Прощай, Родина!
ЮЖНОЕ МОРЕ
Время на судах, несмотря на однообразие будней (а может, именно поэтому), летит удивительно быстро.
Уже пять месяцев «Рюрик» в походе. Давно остались за кормой и башни Копенгагена, и рыбачьи шаланды у меловых скал Англии, и огни Плимута. В преддверии Атлантики изведан злой шторм. Пересечен океан. И у благодатной земли Нового Света, гористой и зеленой, еще одна буря испытала крепость «Рюрика».
Да, быстро летят корабельные дни. Давно уже чувствуют себя старожилами три человека, ступившие на палубу брига в Копенгагене.
Двое заняли пустовавшие до того кройки в каюте, где обосновались доктор Эшшольц и художник Хорис. Эти двое натуралисты. Адальберт Шамиссо, красивый насмешливый француз, выросший в Германии, и датчанин, исследователь северной природы, уже побывавший в Гренландии, а теперь намеревавшийся изучить Камчатку — Мартин Вормшельд, целеустремленный, упорный, один из тех, о которых его соотечественники говорят: «этот знает, где поставить шкаф».
Ну, а третий? Третьего тотчас отличишь. Он негр, вест-индский негр; капитан отыскал его в копенгагенском порту и нанял поваром, надеясь, что в тропических широтах тот сумеет, не изнывая от двойной жары — солнца и печки, хорошо прохарчить команду…
Пять месяцев в походе «Рюрик». Были за это время и напряженные, страшные штормовые часы, когда Никола Чудотворец, покровитель моряков, видать, отступился от «Рюриковичей», и они сами вызволяли себя из беды; бывали и веселые — в открытом океане сочинили и сыграли на шканцах комедию «Крестьянская свадьба»…
Все дальше уносят «Рюрик» волны и ветер. Впрочем, новолетье застает мореходов еще в Атлантике.
В общей каюте сошлись за праздничным столом офицеры и ученые. Начались тосты, благодушные пожелания. Как водится, принялись вспоминать уходящий год. Сколько же громких событий, и сколько в них драматизма! И, конечно, чаще всего произносятся слова «Наполеон», «Франция». На затерянном в океане бриге в новогоднюю ночь говорят и о побеге Наполеона с острова Эльбы, и о «ста днях», и об июньской, гибельной для Наполеона битве при Ватерлоо, и о вторичном занятии Парижа войсками союзников.
Но никто из семерых собеседников и не догадывался, что в октябре совсем неподалеку от «Рюрика» плыл английский фрегат, увозивший поверженного полководца на пустынный остров.
И никто из семерых не знает, что на шею народов, стряхнувших Наполеоново иго, уже напяливают ярмо «законных» монархий, восстановленных Священным союзом. Однако, знай это офицеры и ученые, они не разглядели б в том ничего худого. Только романтик и свободолюбец Адальберт Шамиссо горестно поник бы головой…
Но «Рюрик» уже очень далек и от европейских берегов и от европейских событий.
На двухмачтовом корабле все нетерпеливее ожидают встречи с диковинным, ярким, самобытным миром Тихого океана. Офицеры, штурманы, матросы грезят о географических открытиях, ученые — о находках невиданных растений и животных, о гербариях и банках с заспиртованными особями.
Этот мир открылся экипажу «Рюрика» в 1816 году.
Обогнув мыс Горн — дело, разумеется, не обошлось без сильнейшей передряги, едва не сгубившей самого Коцебу, — корабль достиг Великого или Тихого океана. Тогдашние географы и навигаторы, в том числе и Крузенштерн, часто именовали его Южным морем.
Южное море… Большие надежды возлагали на него организаторы экспедиции. Сидя за столиком в своей тесной каюте в накинутом на плечи сюртуке, Отто Евстафьевич Коцебу разворачивает инструкцию.
«Двукратное через все Южное море переплытие корабля в разных совсем направлениях, — перечитывает капитан, снимая нагар со свечей, — бесспорно послужит к немалому распространению наших познаний о сем великом Океане, равно как и о жителях островов, в величайшем множестве здесь рассеянных».
Вот и начинается, думает Коцебу, первое из «двукратных переплытий»…
Широко и мощно дышит Южное море. По правому борту кроется во мгле скалистый чилийский берег. В разрывах туч теплятся звезды. Стрелка запасного компаса в капитанской каюте показывает на север. На север держит и рулевой «Рюрика».
Плавание от Кронштадта до чилийского порта Консепсьон (кстати сказать, до «Рюрика» в Чили не появлялось ни одно русское судно), несмотря на трудности, было, по справедливому замечанию Коцебу, «только введением». Но с того дня, как бриг покинул Чили, «началась важнейшая часть путешествия».
Началась она при отличной погоде и добром попутном ветре. О грозных силах, дремлющих в природе, вещали покамест лишь отдаленный гул да зарницы, охватывающие по ночам полнеба. Очевидно, решили на бриге, где-то на американском берегу землетрясение.
Вскоре этот устрашающий низкий рокот перестал доноситься, зарницы погасли. Длинные и крупные океанские валы бежали до горизонта и, добежав до него, сливались с краем небосвода. А оттуда поднимался все выше и выше, а потом опрокидывался над «Рюриком» яркий и чистый купол неба.
Послушный воле капитана, двухмачтовый парусник плыл к острову Пасхи.
Сменялись дни строгой корабельной жизни. Офицеры поочередно правили вахты. Штурманские ученики, соревнуясь в точности и быстроте, вели счисление пути. Натуралисты, не уступая штурманам в аккуратности, измеряли температуру воздуха и воды на поверхности и на разных глубинах, записывали барометрические показания. Делали они и то, что до сих пор не делалось ни на одном корабле — при помощи тарелок, погружаемых на тросе в море, определяли прозрачность воды…
И этим наблюдениям, приведенным впоследствии в систему и обработанным, суждено было оставить заметный след в науке. И не только в науке, современной им. Столь бесхитростные на первый взгляд наблюдения натуралистов брига доныне сохранили свое значение.
Рослые туземцы острова Пасхи были люди простодушные и кроткие. Они охотно вступали в меновой торг с чужестранцами. Однако уж много лет, как белокрылые корабли, иногда появляющиеся у берегов Пасхи, вызывали у них ужас и отвращение. И было из-за чего…
Среди американских шкиперов, рыскавших в поисках счастья (конечно, денежного, ибо в ином облике оно им не представлялось), было немало молодцов, готовых на любое, самое злодейское предприятие. Один из таких «рыцарей» явился в 1805 году на остров Пасхи. Замыслы у него были коварные: для добычи морских котиков хотел он основать рабовладельческую колонию на необитаемом островке Мас-а-Фуэро; о лучших рабах, чем сильные и ловкие жители Пасхи, он и думать не мог.
Поставив свою посудину, носившую ласковое имя «Нанси», в удобное местечко и подпоив изрядно матросов, верно, таких же головорезов, как и он сам, шкипер принялся ловить туземцев. Те сопротивлялись отчаянно. Огнестрельное оружие оказалось, могущественнее луков, стрел и копий. Дюжина мужчин и десять женщин были схвачены, привезены на судно, закованы в кандалы и брошены в трюм. И «Нанси» подняла паруса…
Три дня спустя (остров давно уже утонул за чертой горизонта) с пленников сбили оковы и выпустили на палубу. Пусть-ка подышат свежим воздухом. Рабам надо сохранить силы! Ах, каких котиков добудут они бравому шкиперу, а по прибытии в Нью-Лондон как весело зазвенит в его карманах золото!..
И вдруг — американцы оцепенели — туземцы, не раздумывая, прыгают за борт, вниз головой, вытянув руки. И вот уже их смуглые татуированные тела мелькают среди белых гребней волн… Женщины хотели было ринуться следом, но матросы успели удержать их.
Что стало с пловцами? Достигли ли они родного острова? Погибли? Как бы там ни было, но случай этот положил конец мирным отношениям жителей Пасхи с бледнолицыми пришельцами из-за океана. В следующем году судно англичанина Адамса не смогло пристать к берегу, а еще несколько лет спустя там не посмел высадиться капитан Уиндшип с корабля «Альбатрос».
Когда же в конце марта 1816 года у залива Кука показался «Рюрик», на острове тотчас взвился белый столб дыма — сигнал опасности и тревоги, призыв к бдительности и осторожности. А Коцебу, ничего не подозревая, отдал якорь и спустил шлюпки.
Моряков встретила большая толпа вооруженных туземцев. Спутники Коцебу впервые видели «дикарей». Неистовый шум, лица, раскрашенные черной, красной и белой краской озадачили и даже напугали их, хотя каждый и старался скрыть свою робость. Но капитана в этой встрече занимало другое. Он заметил, что в туземцах борются два желания: завязать меновую торговлю и напасть на пришельцев.
Между тем островитяне все теснее окружали моряков, и угрожающие выкрики совсем заглушили разрозненные дружественные возгласы. Пытаясь несколько расчистить место, Коцебу велел матросам дать залп в воздух. Ответом был град каменьев. Капитан, наконец, начал догадываться, что «европейцы в недавнем времени производили здесь всякие бесчинства» и решил не мешкая возвращаться на бриг.
Неприятный почин в ознакомлении с новым миром островным миром Тихого океана! А все тот малый со шхуны «Нанси»… Впрочем, на «Рюрике» о нем не знали и долго терялись в догадках.
Но пришел апрель и совершенно вытеснил из памяти происшествие на острове Пасхи. Апрельские дни — то погожие и теплые, то дождливые и шквалистые — ознаменовались открытиями.
Теперь не было матроса, который не рвался бы дежурить на салинге. Что за фарт сидеть на фок-мачте! Внизу на палубе завидуют тебе братцы-матросы, ждут от тебя желанного крика: «бе-е-е-рег!» Да и тебе самому страсть охота прокричать заветное слово. Одначе нет, гляди вдаль, стереги миг, когда возникнет бурун, предтеча берега… Сиди, гляди, сторожи. Эвон, сколько птиц морских. Так и ходят стаями, точно голубятник какой гоняет их шестом с тряпицей. А уж коли птиц пропасть, стало быть, земля непременно где-то тут, рядышком… Господин капитан так говорят. Они-то уж знают…
И, наконец, раздалось:
— Бе-е-е-рег!
Палуба сразу же наполнилась людьми. Все зрительные трубы повернулись в одну сторону — на норд-норд-вест, туда, где, словно из воды, вырос зеленый свежий лесок.
Бриг медленно-медленно обходит низменный остров. Штурманы работают, обливаясь потом. Натуралисты переминаются с ноги на ногу и умоляюще поглядывают на капитана: как бы, мол, съехать на сушу, Отто Евстафьевич… Но бурун силен, а коралловые рифы остры, и Коцебу не хочет рисковать.
К тому же… к тому же очертания островка весьма напоминают лейтенанту Собачий остров, который ровно за двести лет до «Рюрика» нашел голландец Скоутен. Коцебу озабоченно морщит лоб. Ведь широта, указанная голландцем, разнится на 21 минуту с той, которую определил он и его штурманы. Такая ошибка не могла, пожалуй, произойти и два столетия назад. Может быть, правда, Скоутен все же ошибся. Стоило ли брать на себя сомнительное открытие? И Коцебу, сделав карту низменного островка, называет его — «Сомнительный».
На душе остается некоторая горечь. Но снова часовой на салинге, и снова затаенное ожидание на бриге…
А спустя несколько дней опять замирают сердца, ибо опять матрос на мачте возвещает берег.
О, теперь-то и капитан, и его офицеры, и естествоиспытатели, и художник побывали на земле! Кому приходилось ощущать под ногами землю после продолжительного плавания, тот знает это необычайное, волнующее и одновременно успокоительное ощущение. Словно, возвратившись из долгих странствий, переступаешь порог отчего дома. В такой момент отчетливо понимаешь, что такое мать-земля и что такое неверная зыбкая пучина, мысль о коварстве которой гнездится в тайниках души почти каждого моряка.
Все это остро почувствовал Коцебу и его товарищи, едва они сошли на мелкий береговой коралловый песок. А вдобавок островок-то был неведомый!
Остров получил имя Румянцева. Несколько ружейных выстрелов и несколько глотков вина из бутылки, пущен ной вкруговую, отметили это событие. На «Рюрике» взвился императорский флаг, и по команде канонира Павла Никитина грохнул салют изо всех восьми пушек.
С этого дня будто какой-то волшебник сыпал перед «Рюриком» островками. Целыми группками островков. Как из сказочного рога изобилия! На карту легли остров Спиридова, цепь Рюрика, остров Крузенштерна. Коцебу «рассчитался»: Спиридов был его прежним начальником по службе на Белом море, «Рюрик» — его детищем, он стоял у его колыбели — в финском городе Або, Крузенштерн же — старшим другом, наставником, человеком, которому он обязан тем, что стал моряком, а не пехотным офицером какого-нибудь захолустного гарнизона. Нет, он еще не полностью «рассчитался»… Нужны еще открытия, чтоб увековечить имена своих добрых спутников…
В апреле же мореходы сделали опись островов Пенрин, высадились там благополучно и ко взаимному удовольствию провели с туземцами меновую торговлю.
Да, были ликующие, праздничные дни, когда хотелось перецеловать всех и братски обняться с каждым!
Май застал моряков все в том же приподнятом праздничном настроении. Коцебу знал, что наступает время, когда ему нужно торопиться на Камчатку, но… ох, как не хотелось оставлять залитую солнцем «страну коральных островов» с ее пальмовыми рощами, бешеной пляской бурунов, спокойствием голубых и зеленых лагун. Какие были лица у Шамиссо и Эшшольца, у Хориса и даже у молчаливого замкнутого Вормшельда! Они не знали ни дней, ни ночей. Они, как лакомки, напали на атоллы с их богатейшей органической жизнью, с их изумительными пейзажами, при изображении которых юный Хорис страдальчески закусывал губу.
Открыв еще два атолла (Суворова и Кутузова) в группе Радак Маршалловых островов, Коцебу оставляет низкие широты и идет в Петропавловск.
НЕСБЫВШАЯСЯ НАДЕЖДА
На дворе середина июня. Но вокруг, на скалах и сопках еще снег полеживает, потемневший, твердый. Над бревенчатыми избушками ветер пошевеливает дым, и он медленно тает в солнечном свете.
В тесовом доме лейтенанта Рудакова топились печи. Рудаков сидел у стола по-домашнему, без мундира, в белой рубашке голландского полотна и, попивая чай, кислый от брусничного варенья, поглядывал в оконце. Слава богу, в окне были стекла. А раньше слюдой залепливали да старыми казенными бумагами…
Рудаков уже два года исправлял должность камчатского начальника. Невеселое житье-бытье в Петропавловске. Пойдет лейтенант в казармишку, пристрастит матросов-служителей, дабы от скуки не осатанели, и вон. Куда ж еще податься? К чиновнику Российско-Американской компании, ведающему компанейскими магазинами? Э, надоел он изрядно. Все щелкает на счетах, норовя обмануть охотских чиновников… Почта не приходила… Ну и возвращается Рудаков в теплынь тесового дома.
То ли дело в запрошлые годы… Служил он на море. С самим Василием Михайловичем Головниным на «Диане» плавал. А теперь что? Вот как «Диана» на мертвых якорях гниет в уголку Петропавловской гавани, так и он… Ни света, ни радости. Забросила судьбина на край света. Эх, повидать бы кронштадтских, поговорить, вспомнить, отвести душу!
Лейтенант Рудаков потянулся было еще за чайком, но в дверь постучали и в комнату вошел матрос.
— Осмелюсь доложить, ваше благородие, — радостно и громко сказал он, — корабль на горизонте!
Рудакова точно подменили. Он понимал, что корабль еще очень далеко, ибо известие о нем передано телеграфом (этот семафор, напоминающий нынешние железнодорожные, был установлен на высокой скале при входе в Авачинскую губу); он понимал, что пройдет еще немало времени прежде чем судно станет на якорь. Но Рудаков тотчас собрался, причесал волосы, глянул на себя в зеленоватое, в мушиных точечках зеркало и вышел из дому.
В казарме все были уже на ногах. Рудаков приказал готовить баркас, чтобы помочь неизвестному кораблю втянуться в гавань, и шлюпку, чтобы самому выйти навстречу гостям.
Час спустя на «Рюрике» — а к Петропавловску подходил именно он — заметили два гребных суденышка, матросы которых налегали на весла, то низко склоняясь, то сильно откидываясь. А вскоре на шлюпке уже можно было разглядеть офицера, зажавшего в зубах коротенькую трубку.
— Наскучались тут, бедолахи, — растроганно сказал Шишмарев капитану.
— Да и мы, — заметил, подходя Захарьин, — уж год скоро, как ни с одним земляком не виделись.
Ветер упал, «Рюрик» едва двигался, и баркас взял его на буксир. Оставив шлюпку, камчатский начальник ловко — сразу проглянула повадка бывалого моряка — взобрался на бриг. Его окружили, обнимали, жали руки. Он глядел на всех блестящими глазами и говорил что-то радостно и сбивчиво.
Баркас потихоньку тащил бриг в глубь гавани, а Рудаков с офицерами и учеными угощались в каюте обедом.
Коцебу рассказывал лейтенанту о целях научной экспедиции, об открытиях в южной части океана, о том, что после камчатской стоянки они отправятся на норд для отыскания начала Северо-Западного прохода.
Рудаков, не скрывая зависти, воскликнул:
— Славное дело! Дорого дал бы за участие в нем! Ей-ей, хоть матросом!
И обведя всех восторженным взором, продолжал:
— Трудности великие, господа! Ведь сколько кормщиков пытались пройти тем путем. Ежели не ошибаюсь, последним был бессмертный Кук. А в нынешнем столетии никто не брался за сие. Даже и аглицкие мореходы. Как бы ни было далее, а почин наш, российский. Завидую, право, завидую! Думаю, в Англии об вас знают? Знают, Отто Евстафьевич?
— Давно знают, — усмехнувшись, ответил капитан «Рюрика». — Да мы и не скрывали. Иван Федорович Крузенштерн писал об экспедиции другу своему Барроу, секретарю Адмиралтейства. И говорил с аглицкими капитанами, когда ездил в Лондон для закупки карт и инструментов. Господин Барроу давненько ратует за полярный поход, только лорды адмиралтейские медлят. Полагаю, что все ж и они вскоре снарядят суда.
— Н-ну, дела, — закрутил головой Рудаков. — Честное слово, нынче же отпишу морскому министру. Будет с меня Камчатки. Будет! В плавание хочу, ох, как хочу, господа…
Последнюю фразу он произнес почти тоскливо, Коцебу пошутил:
— Вы уж только сразу-то не уезжайте: сперва похлопочите об нашем «Рюрике».
Рудаков помолчал; потом деловито начал расспрашивать капитана о его нуждах.
В полночь «Рюрик» стал на якорь.
На следующее утро камчатский начальник отправил матросов местной команды к шлюпу «Диане» и велел снимать с нее листы медной обшивки. Медь нужна была «Рюрику», обшивка которого походила на нищенские лохмотья. Так «Диана», выстроенная более десятка лет назад на реке Свирь и совершившая полукругосветное плавание с Головниным, сослужила последнюю службу русскому флоту.
Коцебу мог быть доволен: корабельные работы шли полным ходом, стараниями Рудакова быстро пополнились запасы продовольствия и дров, из петропавловских матросов отобрали для брига шестерых здоровяков, охочих до дальних плаваний. Но одно обстоятельство сильно заботило командира.
Лейтенант Иван Яковлевич Захарьин худо чувствовал себя еще в первые месяцы плавания; а потом и совсем расхворался. «Болезнь заставила лейтенанта Захарьина остаться на Камчатке, — писал командир «Рюрика», — и теперь мне предстояло затруднительное плавание в Берингов пролив только с одним офицером, но это отнюдь не заставило меня колебаться, так как рвение лейтенанта Шишмарева, равно как и мое, нимало не ослабело. Вызывала печаль невозможность полностью осуществить задуманное, так долго занимавшее мое воображение, ибо что могли мы совершить в Беринговом проливе, если один из нас всегда должен был оставаться на корабле?»
И еще была печаль у Коцебу. Да и не только у него. Время уходило, пора сниматься с якоря, а почты из Петербурга все еще не было. А как же не терпелось узнать новости, прочесть о родных и близких…
Написав подробное донесение Румянцеву, простившись с Иваном Захарьиным и Мартином Вормшельдом, остававшимися на Камчатке, Коцебу, невзирая на противный ветер, начал лавировать к выходу из гавани.
Долго еще на берегу стояли трое, приветственно размахивая платками, — Рудаков, Захарьин и датский натуралист.
Представьте: лейтенант императорского флота в мундире с медными пуговицами; перед ним — туземец, широкоскулый, в шкурах, перепачканных вонючим китовым жиром; лейтенант и островитянин… трутся носами. Да, да, эдак усиленно трутся носами и улыбаются. Правда, у Коцебу улыбка несколько натянутая. Но он улыбается даже тогда, когда новый знакомец плюет на руку и старательно потирает ею чистое, розоватое лицо лейтенанта. Потом подходит другой человек в шкурах и процедура приветствий продолжается.
Коцебу был в весьма затруднительном положении. Но ему и его товарищам так хотелось осмотреть остров Св. Лаврентия, что капитан терпеливо ждал окончания церемонии.
Поделиться книгой: