Помоги проекту - поделись книгой:
К месту переправы через реку Вислу я должен был пройти через небольшой лес. Когда я вошёл в лес, увидел на просеке автомашину-полуторку и возившегося возле неё шофёра: спустило колесо.
Я свернул в сторону полуторки. Шофёр, видать, обрадовался, разогнул спину, достал из коробки папиросу и обратился ко мне с просьбой:
–
– Найдётся, – ответил я, но уже узнал по голосу, с кем я встретился.
Передо мной стоял младший брат тракториста Павла Харченко, учившего меня в Уманском сельскохозяйственном институте в предвоенные годы. У Павла был младший брат Миша, так же как и Павел с трудом выговаривавший букву «р»:
–
Когда шофёр от зажжённой мной спички прикурил папиросу и сделал несколько глубоких затяжек дымом, я решил его разыграть.
– Товарищ водитель, – обратился я к шофёру. – Назовите область Украины, в какой вы родились, и я скажу, кто вы, назову ваше имя, фамилию.
– Черкасская, товарищ лейтенант.
– Вы – Михаил Харченко. Ваш старший брат Павел в учхозе Уманского сельхозинститута в 1936–1938 годах учил меня практической езде на тракторах, а ваша старшая сестра Мария училась вместе со мной, – уверенно сказал я.
–
Я рассказал ему, что моя жена Дуся с дочуркой Галей уцелели в моём родном селе Сенном Балтского района Одесской области. Поведал, что готовлю двадцать шесть тракторов для передачи в народное хозяйство юга Украины для подъёма зяби и скоро повезу их на станцию Снигирёвка (под Херсоном).
Но время было ограниченно, мы расстались и больше до конца Великой Отечественной войны не встречались.
…Когда я поступал в аспирантуру АН СССР и в конце 1945 года писал реферат «Почвы Уманского района Черкасской области и пути повышения их плодородия», я встретил Михаила Харченко за рулём легковой автомашины, возившей директора Уманского сельхозинститута. Он меня тоже узнал и отнёсся ко мне как-то по-особому трогательно, дружелюбно, по-братски, с большим уважением.
В последующие годы при моём появлении в Уманском СХИ мы всегда встречались. А один раз он на автомашине доставил меня и моего друга Михаила Коваленко на станцию Христиновка, чтобы посадить в поезд, шедший в сторону станции Шевченко (вблизи которой находился колхоз, председателем которого был М.И. Коваленко). Фронтовая дружба продолжалась, хотя годы и расстояния наложили свой отпечаток на неё.
На фоне мартовского красно-лилового вечернего заката навстречу мне шли комендант только что взятого нами небольшого городка под Берлином в сопровождении двух женщин – гражданок освобождённого городка. Женщины плакали и на немецком языке что-то важное и страшное сообщали нашему капитану, а тот чертыхался по-русски, сетуя на незнание немецкого языка, и шёл, повинуясь женщинам.
– Was ist loss? Was wahr geschehen? – спросил я их.
– О, ты говоришь по-немецки, – с радостью сказал капитан, – а я ни черта не понимаю, но чувствую, что женщинам надо помочь в чём-то страшном. Помоги, лейтенант, пошли вместе с нами.
По пути я узнал от женщин, что советский солдат увёл их младшую сестру с грудным ребёнком и скрылся в каком-то доме, и им неизвестна судьба сестры и её дитятка. Они просили вызволить их сестру с ребёнком и наказать виновного.
Зашли мы в один, другой, третий дом, нигде никого не встретили и хотели уже освободиться от просительниц и уйти в свои подразделения. Но решили зайти в последний дом. Зашли, осмотрели нижние комнаты, затем поднялись на второй этаж (дома были двухэтажные), осветили фонариками углы чердачного помещения и вдруг услышали русскую речь.
– Товарищ офицер, а вас узнали. Вы – выпускник Уманского сельскохозяйственного института 1939 года. Ваша фамилия Балтян, – сказал бородатый, в гражданской одежде, мужчина, державший на руках двухлетнего ребёнка, а пяти-шестилетний ребёнок боязливо прижимался к женщине в лохмотьях, с распущенными волосами.
– Мы – Рудичи, я под Киевом летом попал в плен, нас используют бауэры как рабов. Мне разрешили вызвать из дому жену, тоже агронома, которую вы также должны знать. Старший сын родился ещё до войны, в период нашей учёбы в институте, а дочка родилась здесь, в неволе.
– Помогите нам вернуться на Родину, – просили они.
Мы опешили от неожиданного поворота дела, отказались от дальнейших поисков младшей сестры двух немок, посоветовали им ждать её появления невредимой, так как Советская армия, освободительница народов Европы от фашизма, гуманно призвана помогать местному населению. Женщины-немки успокоились и ушли, а мы с капитаном-комендантом написали воззвание к бойцам и командирам Советской армии, чтобы они оказывали всяческую помощь пленникам – семье Рудича. И на том разошлись.
А утром мы оказали Рудичам помощь в приобретении пароконной телеги, помогли, кто чем, из вещей, обуви, питания и благословили их на счастливый путь – к границе с СССР. Я сообщил им домашний адрес своей родни и просил сообщить о нашей встрече в Германии…
…Шли годы, десятки лет, а Рудичи нигде не появлялись. Не было их в городе Умани, в Сельхозинституте на периодических встречах выпускников института довоенных лет. Видать, остались где-либо в Польше, так как путь домой лежал через Польшу, разорённую, бедную державу. Конечно же трудно было Рудичам, обладавшим двуконной телегой, нагруженной всяческим добром. Возможно даже, что им угрожала опасность… Факт остаётся только во встрече и уговорах. А живы ли Рудичи, ещё неизвестно. Хочется верить, что живы. И, если их совесть перед своей социалистической Родиной чиста, должны откликнуться на попытку нашего поиска их.
В конце марта я был направлен в командировку в Москву. Начальник Отделения кадров управления Командующего артиллерией нашей 69-й армии Александр Николаевич Машанов убывал в распоряжение Главного управления кадров артиллерии Народного комиссариата обороны для получения нового назначения, и мы его сопровождали.
Выехали из деревни Шмагарей, что на восточном берегу реки Одер, в районе Франкфурта-на-Одере (перед Берлином), далее через Познань и Варшаву. Обратно из Москвы возвращался через Воронежскую область и Харьков, заехал в Сенную повидать свою семью. А оттуда – через Киев и Брест – обратно на фронт. Утро 1 Мая встречал в вагоне поезда на пути в Варшаву и вскоре прибыл в расположение штаба артиллерии 69-й армии. В деревне Люэ возле Меккерна мы отмечали День Победы.
…Война закончилась.
Глава 7
После победы
В Германии кроме зарплаты мы получали «полевые». Полевое денежное довольствие было скорее символическим фактором, чем экономическим, так как на эти деньги нечего было купить. Поэтому в армии между боями и особенно после Победы в ожидании демобилизации в порядке развлечения играли в «очко». Игра в карты была азартной, так как на «кону» были тысячи марок. «Очко» стало модой. Проигрывали и выигрывали тысячи. Одалживали марки, чтобы отыграться. Если не удавалось вернуть проигрыш, закладывали всё, что было возможным, не противоуставным: часы, перстни, трофейные вещи. Играли в «глухих местах»: на чердаках домов, в сараях, в кустах. Играли днями и ночами – до изнеможения.
Особыми успехами отличался старший лейтенант Деревьянко. Он выиграл перстень, сделанный из двух сортов золота: жёлтого – основной корпус, и красного – монограмма «NK» на нём. Цена перстня была установлена в 1000 марок. Деревьянко носил перстень на правой руке ежедневно, сверкая золотом. У кого он его выиграл, знал только он. Все завидовали ему и мечтали выиграть у него эту драгоценность.
Как-то втянулся в игру и я. Пренебрегая деньгами, не дрожа за возможный проигрыш, я смело «останавливался» на пятнадцати, даже на тринадцати очках и выигрывал. Те, кто играл весьма осторожно, прятал карты от посторонних глаз, дрожал, терял самообладание, обычно проигрывали.
Получилось так, что марки сосредотачивались у двух-трёх игроков, у которых можно было взять ссуду взаймы до установленного срока. Если выигрыша не было, ходили в числе известных «банкротов», которым никто не давал «ссуды» из-за недоверия. Мне везло. Одалживал марки многим и я, особенно в дни, когда приходилось делать что-то важное для командования и «дела». Например, разыскать мясокомбинат, способный сделать колбасу из привезённого откормленного борова, пивзавод, где можно было купить бочку пива, и т. п.
Однажды мы играли в «очко» на чердаке дома днём. Мне везло особенно, и вскоре все марки оказались у меня. Часть их я раздал «надёжным», но сам из игры отпросился по каким-то важным причинам. Иначе выйти из игры не разрешали – такой был «волчий» закон: играть до изнеможения.
На чердаке откуда-то появился Деревьянко и заявил, что готов сразиться с победителем. Все обратились ко мне с просьбой согласиться поиграть. Я дал согласие с оговоркой, что в случае выигрыша игру прекращаем, на одолженные марки играть не станем.
Итак, «борьба» началась. Большинство симпатизировало мне, подбадривая меня на выигрыш. Меньшинство, особенно из числа проигравшихся безнадёжно, относилось к Деревьянко с презрением, желая ему проигрыша. Первый «кон» в тысячу марок оказался мой. Второй – тоже. Третий – тоже. Деньги у Деревьянко иссякли. Он под аплодисменты заложил перстень, о котором речь шла выше. Оценили его в 1000 марок. Выиграл я, но перстень продолжал оставаться на руке Деревьянко. Все закричали ему: «Снимай, иначе снимем мы!» Я разрешил повременить, зная, что у него имеется трофейный русско-немецкий словарь. Оценили его в 1000 рублей. Вскоре и словарь оказался выигранным мной. Тогда Деревьянко вынужден был снять перстень и передать мне.
Мой «авторитет» одессита[73] в глазах картёжников возрос. Со мной стали здороваться короли «очка». Перстень я носил заслуженно. Все, кроме Деревьянко, были довольны. После демобилизации перстень на руке победителя переехал на территорию СССР. За него мне в городе Баку в ноябре 1945 года сшили хромовые сапоги.
О тех моих новых хромовых сапогах можно было бы не писать. Но каждому приятно обувать их, особенно если сделаны они по заказу, и носить – особенно в ненастье, в морозные дни. Ежели сапоги хромовые и последней моды – это же мечта молодых людей, и не только холостяков, но и женатых, с двумя детьми, вроде меня, тридцатилетнего. (В сентябре 1944 года, как я уже говорил, мне посчастливилось заскочить домой. Прощаясь с женой, «отец уронил зерно», из которого через положенный срок родился сын Валерий.) Особенно мечтают о хромовых сапогах последней моды едущие в столицу – Москву. Там есть где щегольнуть в них.
Мечта после демобилизации ехать в модной обуви домой через Москву у меня созрела в связи с решением поступить в аспирантуру Тимирязевской сельскохозяйственной академии. Уцелел на фронте, знаю немецкий язык, основы марксизма-ленинизма, за пять лет службы в Советской армии изучил русский язык[74], а специальные предметы – земледелие, почвоведение и микробиологию – подучу и сдам вступительные экзамены, а там и кандидатские минимумы, мечтал я, и решил поступать в аспирантуру обязательно. Стаж практической агрономработы имелся: с июня 1939-го по 20 ноября 1940 года я был главным агрономом Ляховецкого района Каменец-Подольской (ныне Хмельницкой) области. Поеду в Москву, разведаю, с чего начинать оформление документов, решил я.
А тут, кстати, предстояла демобилизация по статье «как специалист народного хозяйства». Народное хозяйство было разрушено войной, ждало восстановления и развития. Стоял ноябрь 1945 года, уже месяцев пять, как мы прибыли из Германии в Баку вместе со штабом 69-й армии, которой командовал генерал-лейтенант Колпакчи (на базе нашего соединения возник Бакинский военный округ). И каждый день ждали мы заветного дня – дня демобилизации из Советских Вооружённых Сил и перехода в «гражданку». Мы знали, что при демобилизации выдают пособие в денежном выражении – тысячи две-три, кому сколько – в зависимости от воинского звания и должности. Наконец-то перед ноябрьскими праздниками о демобилизации заговорили всерьёз. Можно было уже заказывать изготовление сапог у сапожников города Баку. Недалеко от центра с помощью расспросов у горожан нашли мастера. Сапожников знают многие, разыскивать особенно не довелось.
– Салям аллейкум! – поздоровался я при входе в полуподвальное помещение, в котором работал сапожник. – Скоро, на днях, демобилизуюсь и в изготовленных вами хромовых сапогах еду в Москву поступать в аспирантуру. Договорились?
– Аллейкум салям, – ответил мастер, но тут же напомнил, что за срочный заказ оплата раза в два дороже.
– Ну что же, придётся согласиться. Сколько же всего-то обойдётся? – спросил я.
– Два «куска», молодой человек, – ответил мастер с явно армянским акцентом.
А когда сапожник узнал мою фамилию, принял меня за армянина, но обрусевшего, утратившего знание языка и т. д.
– Приходи ко мне домой завтра, договоримся более основательно, – закончил разговор сапожник и продолжил свою работу.
Моего прихода на квартиру сапожника ждала вся его семья: жена, дочь лет двадцати и сын лет пятнадцати. Предложили с ними пообедать. Я согласился. Обед был с виноградным разливным вином местного производства.
«Букет» вина напоминал запах ценных и нежных духов. За обедом шутили, вспоминали тяжёлые, тревожные годы и дни войны, проклинали фашистов и их приспешников. Видать, я понравился хозяевам дома. Это мне льстило, во одушевляло, и даже появилось желание сыграть на пианино, что стояло рядом с обеденным столом.
– Я – украинец, – признался я, – поэтому послушайте мою импровизацию некоторых народных мелодий на слова неизвестных мне авторов.
Я сыграл «Дывлюсь я на небо», затем «Очи чёрные». Все хлопали в ладоши, улыбались, одобряли моё музыкальное исполнение известных песен. Затем по моей просьбе за пианино села дочь сапожника. Она сыграла кавказские мелодии: «Сулико» и ещё какие-то, мне неизвестные.
Я благодарил исполнительницу и, договорившись окончательно о цене и срочном изготовлении «красивых» хромовых сапог, ушёл домой.
В мастерскую заходил несколько раз: на первую примерку, на вторую и, наконец, на последнюю, с выплатой денег мастеру, согласно договорённости. Обе стороны – заказчик и мастер – расстались по-братски.
– Поздравляем с обновкой, – говорили мне офицеры, так же как я ожидавшие демобилизации.
Обо всём я поведал и получил совет: обувай, жди приказа о демобилизации в новых сапогах.
А начальство с приказом всё задерживалось и задерживалось. Прошли октябрьские торжества, а приказа не было. Сапоги получили бакинскую «прописку». В них я проходил до первого дождя. А Баку дожди навещали редко. Ветра – частые, неожиданные, порой даже с каплями дождя. В Баку я узнал пословицу: «Цветущая Армения, Солнечная Грузия и Ветреный Азербайджан».
Как-то дождь напал на нас, группу офицеров, шедших в кинотеатр. Мы бежали.
– Балтян! – обратился ко мне один из группы. – А что у тебя портянка тянется за левым сапогом?
Я подумал, что это очередная шутка завистников «моим сапогам», и промолчал. Когда тот же вопрос мне задали и другие, я оглянулся и действительно увидел странную картину: из каблука левого сапога тянулась полоска картонной бумаги. Когда убежали мы от неожиданного «косого» дождя и остановились у кинотеатра, я решил основательно обследовать состояние каблука моего левого сапога. Оказалось, каблуки обоих сапог были сделаны из картона, но прикрыты пластинкой из кожи.
– Вопрос ясен, – сказал кто-то из друзей. – Иди домой, снимай сапоги, надевай старые и шагай в мастерскую сапожника. Вместо «салям аллейкум» бей левым сапогом его «по кумполу» (по голове). Он сразу же поймёт, в чём дело.
Конечно, я выполнил лишь первую часть совета. После приветствия я с сожалением сослался на неожиданный «косой» дождик, который нарушил красивую конструкцию сапога, и спросил, нельзя ли по-быстрому, в присутствии заказчика, исправить положение. За плату, разумеется…
Сапожник покраснел, растерялся в выражениях, что-то бормотал под нос, но на том же полуармянском-полурусском языке задал мне «контрвопрос»:
– Почему так долго в Баку задержался? Почему не уехал в Москву? А говорил «спешу».
– Виноват не я, а начальство, – ответил я. – Демобилизация задержалась.
И снова «форсил» я в новых сапогах. И не страшны мне были ни косые дожди, ни московские морозы. Разумеется, верх взяла благодарность мастеру, а не обида за мелкую недоделку, которую непредвиденно обнаружили раньше срока и не там, где положено. Из Москвы я бы не поехал в Баку ради кожаных каблуков, почему-то подменённых картонными, по словам мастера – «для лёгкости носки». А сапоги-то действительно были красивыми, с рантом, прошитым белым кожаным шнуром. Любил и хранил я их. В них же успешно защитил кандидатскую диссертацию.
Бывают случаи поинтереснее, когда спешишь, скажете вы, дорогие читатели. Уверен, что посоветуете следовать совету Козьмы Пруткова: «Зри в корень!»
Приказ о демобилизации (№ 0141 Бакинского военного округа) вышел 19 ноября 1945 года. Я был уволен в запас. Началась гражданская жизнь.
Демобилизовавшись, я поехал в столицу. Моё прибытие в Москву из Баку состоялось 2 декабря. А 4 декабря в Тимирязевской сельскохозяйственной академии, в зале «Большой химички», должен был пройти праздничный вечер, посвящённый 80-летию ТСХА. Я попал на этот вечер и подал в президиум Владимиру Петровичу Бушинскому записку о том, кто я, кем работал до войны и что хочу продолжить образование в аспирантуре. Во время перекура произошло знакомство и с одним из его сотрудников – Виктором Адольфовичем Чёрным. А после состоялась и беседа с самим Бушинским. «Зайдите в четверг в Биологическое отделение АН СССР», – назначил он встречу.
Встреча состоялась, и мне было предложено написать реферат на тему «Почвы Уманского района» – вероятно, для проверки уровня подготовки и знаний потенциального аспиранта. Тем более что сроки зачисления в аспирантуру уже закончились. Получив задание, я совершил поездку на Украину по маршруту Москва – Егорьевск – Киев – Умань– Балта (с заездом на малую родину, где оставалась семья) – Помошная – Москва. Реферат был написан и вручён адресату в Президиуме Академии наук. А потом состоялась ещё одна встреча с В.П. Бушинским – на его квартире, куда вместе со мной пришёл мой бывший начальник по Отделению кадров артиллерии 69-й армии подполковник Машанов Александр Николаевич. Реферат получил хорошую оценку, и с 26 января 1946 года я был зачислен в аспирантуру с правом сдавать экзамены по немецкому языку и философии. Принят я был приказом по Президиуму АН СССР от 1 апреля 1946 года.
А дальше произошло следующее. С 1 апреля 1949 года я был отозван из аспирантуры, а с 13 июля – уволен. Причиной стал конфликт с научным руководителем В.П. Бушинским, случившийся на почве разногласий по проблематике диссертации. Но обо всём по порядку[75].
Как сказал поэт – большое видится на расстоянии. Чем дальше от времени поступления в аспирантуру (конец 1945 – начало 1946 года), тем яснее становится для меня и других, что научная тема, которую мне дали – «Коренная переделка дерново-подзолистых почв – основа повышения их эффективного плодородия», – была надумана кем-то в свете мичуринского девиза: «Мы не можем ждать милостей от природы, взять их у неё – наша задача». Поэтому она была обречена на неудачу для любого, не только для меня. Судите сами.
Только-только окончилась Великая Отечественная война 1941–1945 годов, в которой погибло 20 миллионов советских граждан и было разрушено или уничтожено много заводов, фабрик, городов, сёл… Материально-техническая база была нулевой не только для «коренной переделки» почв, но и для обычных агротехнических способов их использования. Это ярко продемонстрировала засуха 1946 года, унесшая немало жизней в небытие.
Продолжительность же срока пребывания в аспирантуре – три года – была явно недостаточна для успешного завершения поиска по означенной проблеме. И это понятно: для «коренной переделки» почвы нужна была соответствующая техника (плуги, тракторы, удобрения, сельскохозяйственные машины), наконец, люди – кадры специалистов-почвоведов, земледелов, агрохимиков, растениеводов и представителей других специальностей. Словом, обстановка в стране была далеко не для «коренной переделки» почв, заросших за годы войны бурьянами и нуждавшихся в восстановлении утраченного природного плодородия (из-за повышенной кислотности, плотности, наличия сорняков, вредителей, болезней растений).
Тем не менее, однако, тема была утверждена, и руководитель, член-корреспондент АН СССР, директор Почвенно-биологической лаборатории АН СССР Владимир Петрович Бушинский[76] искал исполнителей. Первым в лаборатории оказался аспирант Балтян Конон Иванович – то есть я, автор этих воспоминаний.
Давайте сперва познакомимся с биографией руководителя темы В.П. Бушинского. Уроженец города Екатеринослава (Днепропетровска), 1886 года рождения, из мелких дворян, член КПСС. Всю жизнь проработал в ТСХА на кафедре почвоведения, при жизни её заведующего, академика Василия Робертовича Вильямса – в должности профессора, а после смерти Вильямса (ноябрь 1939 года) – заведующего кафедрой. В.Р. Вильямс в последнем издании своей книги «Почвоведение» (изд. 1939 года) посвятил В.П. Бушинскому одну главу: «Первичный почвообразовательный процесс», название которой явно призывало учёного к поиску путей «коренной переделки» почв. Судя по посвящению, написанному В.Р. Вильямсом в качестве эпиграфа к вышеназванной главе («Лучшему ученику, ближайшему другу, заслуженному деятелю науки, профессору В.П. Бушинскому»), взаимоотношения между учителем и учеником были близкими, В.Р. Вильямс доверял В.П. Бушинскому и передал ему пост заведующего кафедрой.
Ещё при жизни В.Р. Вильямса в литературе (Меднис, Дементьев, Дальский, Утэй) бытовало мнение о полезном влиянии на урожай сельскохозяйственных культур выворачивания на дневную поверхность земли (с глубины 40–60 см) материала иллювиального горизонта и превращения его в обычный пахотный слой – взамен существовавшего гумусированного, который при этом заделывался на место иллювиального.
В связи с тем что, как известно, согласно учению В.Р. Вильямса, плодородие почвы зависит от её структуры, а дерново-подзолистые почвы относятся к бесструктурным, новая тема научных исследований звучала актуально. Тем более что иллювиальный горизонт при выворачивании на поверхность земли распадался на ореховато-зернистые отдельности, тогда как гумусированный пахотный слой (0—20 см глубины) распылён, содержит мало ила и поэтому бесструктурен, быстро заплывает, почва теряет плодородие.
Поэтому ставилась задача (см. статью И.В. Утэя в № 1 журнала «Почвоведение» за 1940 год) раз в жизни провести «коренную переделку» дерново-подзолистых почв. А они составляли примерно половину почв СССР (в частности, Нечернозёмную полосу). Идея сторонников «коренной переделки» состояла в том, что для улучшения характеристик дерново-подзолистых почв и тем самым повышения их урожайности нужно прибегнуть к замене пахотного слоя. То есть предполагалось путём оборота пласта (глубины 0—80–90 см) на 180° сбросить вниз существующий пахотный слой и на его место с глубин 40–60 см вывернуть иллювиальный горизонт. В.П. Бушинский (ученик В.Р. Вильямса) разделял это мнение и был убеждён, что иллювиальный горизонт нужно вывернуть на поверхность и оставить в качестве обыкновенного пахотного слоя взамен бывшего гумусированного. Эксперименты в этом отношении (на опытных полях) начались с 1938 года.
Для такой коренной переделки естественно сложившегося профиля требовались специальные плуги, конструированием которых занимались Дальский и др. Однако ко времени моего поступления в аспирантуру таких плугов ещё не было, приходилось пользоваться обычным плантажным плугом ПУ-70-50. С помощью таких плугов в 1943–1944 годах в производственных условиях учхоза (учебного хозяйства) «Щапово» (ТСХА) на площади 25 га и был заложен соответствующий опыт.
«В.П. Бушинский и И.В. Утэй предлагают сбрасывать дерновый горизонт на дно борозды, глубиной 60–70 см, выворачивая при этом на дневную поверхность мощные слои глинистой подпочвы (рудяковый горизонт), которая, по их мнению, быстро превращается в плодородный пахотный слой». «Как только подпочва переносится на поверхность, – пишет акад. В.П. Бушинский, – соединения, „разлагаясь и выветриваясь, меняют при новых условиях среды свои отрицательные свойства и уже на новой основе очень быстро становятся пригодными для роста и развития растений“»[77].
«В 1946—47–48 и 49 гг. автор принимал участие во всех видах работ, которые проводились кафедрой Почвоведения ТСХА и Почвенно-биологической лабораторией АН СССР, на участках, подвергавшихся коренной переделке, в учебно-опытном хозяйстве ТСХА «Щапово» Подольского района Московской области; одновременно велись полевые наблюдения и лабораторные анализы почвы и растений.
Данные показали, что за указанный срок невозможно или трудно обнаружить образование прочной структуры в глинистом пахотном слое, на участках плантажа (т. е. вспахивания плантажным плугом. –
Наблюдение жизни растений во взаимосвязи с почвой помогло нам в значительной части разобраться в сущности явлений и прийти к выводу о неспособности глины… к быстрому окультуриванию, о несоответствии метода коренной переделки дерново-подзолистой почвы созданной В.П. Бушинским теории о плодородии рудякового горизонта и, далее, об ошибочности самой теории. Отсюда возникли, к нашему сожалению, расхождения между автором настоящей работы и В.П. Бушинским в вопросе о плодородии рудякового горизонта и объяснении причин наблюдаемого повышения урожаев отдельных с.х. культур на участках плантажа» (С. 12–13).
Грузинская мудрость гласит, что душа человека во много раз тяжелее тела. Давайте же вместе нести души человеческие! То есть бороться за человека, его правду, его жизнь.
Мне в аспирантуре довелось вести поиск истины. Оказалось, что истина была не на стороне научного руководителя. Судьба аспиранта оказалась в его власти. Он мог, спасая свой престиж члена-корреспондента АН СССР, академика ВАСХНИЛ[78], уничтожить аспиранта – своего разоблачителя. И это он уже начал делать: приказом от 1 апреля 1949 года назначил меня младшим научным сотрудником Почвенно-биологической лаборатории АН СССР, загрузил меня шестью своими аспирантами, чтобы не дать мне возможности писать диссертацию такой, какой она должна быть, то есть с натуры, отражающей истину.
Но я об этом в то время ещё не догадывался. Я благодарил руководителя за сочувствие ко мне в моей нищете: стипендия составляла 700 рублей плюс 80 рублей «хлебные», а моя семья, жена с двумя детьми, работала в Тывровском[79] детском доме воспитателем. Теперь же вместо 780 мне стали платить 1200 рублей в месяц, что явилось «подачкой», чтобы я молчал об истине, разоблачающей ошибочную теорию «коренной переделки» дерново-подзолистых почв.
Альтернативы у меня не было. Надо было писать отчёт о проведённых в 1946–1948 годах исследованиях в учхозе ТСХА. И я писал. Но тайно, так как отчёт был против теории вопроса, над которым трудились научный руководитель В.П. Бушинский и я, его первый аспирант. Отчёт «разоблачал» нас двоих: руководителя и аспиранта. Мне оставалось либо врать, как это делали его научные сотрудники, либо писать правду.
«Честь смолоду» звала писать правду. И я писал. За это 13 июля 1949 года приказом был уволен с работы, как «бездарный». Судьба аспиранта обрывалась, так как В.П. Бушинский, заведующий кафедрой почвоведения ТСХА, член-корреспондент АН СССР, академик ВАСХНИЛ, считался «маститым» учёным, «лучшим учеником, ближайшим другом, заслуженным деятелем науки», как написал о нём В.Р. Вильямс, окружал себя авторитетами. А аспирант К.И. Балтян – «бездарен», неведомо откуда взялся в науке, его легко было уничтожить, и следа бы не осталось.
Чтобы опровергнуть ярлык «бездарного», нужно было завершать написание диссертации. Поэтому надо было писать только ПРАВДУ. За неё аспиранта выгнали из аспирантуры (под видом благодеяния – перевода из аспирантуры в младшие научные сотрудники). А затем и с работы, лишили общежития. Куда было деваться? Жил у знакомых, платил за койку, читал лекции в учхозе «Щапово».
В.П. Бушинский был сильно предан академику Т.Д. Лысенко, возглавлявшему тогда ВАСХНИЛ и институт генетики. Почему? Потому что боялся разоблачения, в то же время прощал Трофима Лысенко за его ошибки, невежество, нахальство и т. п. По разрешению Т.Д. Лысенко шесть автобусов с делегатами августовской сессии ВАСХНИЛ 1948 года[80] поехали в учхоз «Щапово» на опытное поле В.П. Бушинского. Экскурсоводом был сам Владимир Петрович. Он показывал урожайные поля севооборота (27 га), каждое поле которого было вспахано в 1943–1944 годах на глубину 20 см (контроль) и 60 см (плантаж – «коренная переделка» почв).
По идее при плантаже на 60 см верхним слоем (0—20 см) должен стать иллювиальный, а на деле им оказалась смесь гумусированного горизонта с иллювиальным и подзолистым. Почему так вышло? Потому что плантаж был проведён не на 60 см, а на 40–45 см, и оборот пласта был не на 180°, а на 90—120°.
Поделиться книгой: