Помоги проекту - поделись книгой:
И началось знакомство. Нас было восемь военных – офицеров из группы в двадцать человек, окончивших переподготовку в 30-м полку офицерского состава в городе Чебаркуль и получивших направление в Действующую армию, на 1-й Белорусский фронт. Остальные двенадцать человек из Москвы уехали по домам, в освобождённые от немецко-фашистских захватчиков города и сёла на Украине, в Белоруссии и ряде областей центральных районов РСФСР.
«Старший, назначай место и срок сбора», – обращались ко мне те, кто уезжал безо всякого разрешения от кого бы то ни было. Просто «дезертировали» на несколько дней домой, чтобы повидаться с родными и близкими на родине, откуда призывались в армию. Ведь все – из ленинградской блокады, «Малой земли», как называли Ленинградский фронт с октября 1941 года, когда кольцо блокады закрылось.
Хотелось заглянуть в родную Балту (под Одессой) и мне, «старшему»: там уцелели мои жена с дочуркой Галей, родившейся 4 февраля 1941 года, когда я уже больше двух месяцев служил в 334-м артполку 142-й стрелковой дивизии северо-западнее Ладожского озера. Но в то же время мне этого и не хотелось делать, чтобы сохранить реноме «старшего», избранного самими же офицерами – лейтенантами, старшими лейтенантами и капитанами, хотя я был всего лишь младший лейтенант, командир огневого взвода артиллерии. Вот и осталось нас из двадцати всего восемь человек – выходцев из Сибири и неосвобождённых районов Украины, Белоруссии и Прибалтики и одного москвича, у которого все мы находились в течение одного дня в конце марта. Сбор был назначен на 1 апреля 1944 года в городе Киеве на железнодорожном вокзале, а мы ехали в поезде в конце марта. Как водилось, нам повезло.
Портрет был нарисован в альбоме 40×30 цветными карандашами в позе «Незнакомки» Ивана Николаевича Крамского, хотя натурщица и не позировала. Более того, не знала, что её рисуют. Ей было лет тридцать, а мужу – где-то за сорок пять. Нарисованная оказалась женой заместителя министра пищевой промышленности Украины, получившего назначение и ехавшего принимать дела. У него оказались некоторые запасы спирта-сырца сорта «Киевский-80», которые стали достоянием всей компании из наших двух купе.
Заместитель министра предложил остановиться в его квартире до дня сбора группы и тут же обеспечил нас билетами в театр драмы на спектакль по пьесе Ивана Карповича Карпенко-Карего (Тобилевича) «Бесталанная». Мы с благодарностью приняли предложение и выполнили его. Для меня это было особой радостью, так как я услышал родной украинский язык, на котором шёл спектакль.
Портрет очень понравился хозяйке и был повешен на стене в их «спальной» комнате, хотя никакой мебели в квартире ещё не было. Хозяева и мы, гости, спали на полу, кто на чём. Военные – на шинелях, вместо подушек – вещмешки. Успокаивали себя тем, что в железнодорожных вагонах на полках условия хуже, чем на деревянном паркетном полу квартиры. К тому же Киев стал глубоким тылом, куда уже не летала вражеская авиация. А эшелон, в котором мы потом, в конце апреля, ехали из Киева на фронт, ночью при подъезде к станции Коростень бомбили[65]. Противник навешивал осветительные ракеты на парашюты и почти прицельно бомбил эшелоны на станции и город Коростень.
За время нахождения в пути следования из Чебаркуля до Москвы я нарисовал портреты всех офицеров группы. Я решил раздать портреты их натурщикам, когда они явятся к месту назначения. В случае неявки кого-либо у меня было бы оправдание и доказательство того, кто именно входил в «мою» группу офицеров.
Так я и поступил, когда мы, согласно назначению из штаба 30-го учебного артполка, в составе девятнадцати человек прибыли в штаб 1-го Белорусского фронта. Один, Потапов (из-под Витебска), не вернулся, но портрет его, как и всех других нарисованных мной людей, оставался в альбоме до конца поездки. Портрет Потапова был передан в штаб артиллерии 69-й армии.
Когда документы на двадцать человек были приняты в штабе артиллерии 69-й армии 1-го Белорусского фронта, нас – на время выписки каждому направления в воинское подразделение для прохождения дальнейшей военной службы – разместили в клуне (овине). Как обычно, среди людей бывают одарённые артисты, рассказчики анекдотов, приключений, интересных историй, случаев. Смех, хохот, как на картине Юрия Михайловича Непринцева «Отдых после боя», на которой изображён Василий Тёркин среди группы солдат и младших командиров.
При появлении капитана из штаба со списком нашей группы шум в клуне утих, все ждали того момента, ради которого проделан путь из самого Чебаркуля.
– Кто из вас уже стрелял из пушки прямой наводкой? – спросил капитан.
– Я стрелял прямой наводкой по погранвышке, на которой сидел корректировщик миномётного огня по переднему краю, – ответил я. – С первого же выстрела цель была поражена. Об этом писала фронтовая газета «На страже Родины» в одном из номеров в первых числах июля 1941 года.
– Хорошо, – сказал капитан и что-то отметил в списке.
Потом ещё следовали какие-то вопросы, которые уже меня не интересовали. Моя судьба была уже предрешена: в полк противотанковой артиллерии, командиром огневого взвода. Распределение окончилось. Я и лейтенант Кабаридзе получили назначение в батарею 45-мм пушек пехотного полка. Предстояло отоварить продовольственные карточки на продовольственном складе штаба и двинуться в путь, по карте и с помощью компаса разыскать часть, дислокацию штаба полка.
Когда мы получили продукты питания и отошли от склада метров с пятьсот в сторону леса в районе станции Ковель, услышали свои фамилии из уст бежавшего к нам офицера.
– Кто из вас Балтян? – спросил старший лейтенант из штаба армии.
– Я, – ответил я. – А что?
– В штаб, для выяснения каких-то вопросов.
– Я продукты питания получил на двоих.
– Сдать на склад.
– А Кабаридзе? – спросил я.
– Кабаридзе следовать в часть согласно предписанию.
Когда я явился в штаб артиллерии армии в сопровождении старшего лейтенанта (как выяснилось, по фамилии Бобров), меня направили к начальнику отдела кадров майору Машанову. Я подошёл к нему и увидел того капитана, который утром спрашивал, кто уже стрелял прямой наводкой из пушки по врагу.
– Вы – художник? – спросил меня майор Машанов.
– Нет, не художник, а любитель.
– Но мы тут видели много ваших рисунков, портретов, которые показывали прибывшие с вами офицеры, и считали, что автор их – художник.
Майор в упор смотрел на меня, рассматривая мою одежду: шинель 6-го роста, висевшую на мне, как на огородном чучеле, матерчатый, с огромной алюминиевой пряжкой, ремень, кирзовые истоптанные сапоги огромных размеров (№ 46). Подумав что-то и взяв телефонную трубку, майор доложил кому-то, что среди прибывших офицеров один художник.
– Есть, есть, товарищ генерал. Будет выполнено.
– Бобров! Выписать младшему лейтенанту Балтяну направление в запасной полк офицерского состава армии и оставить на довольствии в штабе артиллерии армии[66]. Напишите записку в столовую – накормить.
Время обеда прошло, но в столовой отнеслись к новичку со вниманием, подав первое, второе блюдо и чай. Хлеб, нарезанный кусками, горкой, накрытый салфеткой, находился на столе, по-видимому, его потребляли без учёта, по потребности. Когда я брал очередной кусок, мне казалось, что кто-то из-за штор смотрит на меня и наблюдает, как много кусков я уже съел. Ведь я – с Ленинградского фронта, где пережил голодную и холодную блокаду, и к хлебу относился как к величайшему благу, которым, казалось, невозможно наесться досыта. Да, после Ленфронта и Чебаркульского тыла, мало чем по продовольствию отличавшегося от фронтового, тот обед запомнился мне на всю жизнь.
Так начались моя жизнь и служба в штабе артиллерии 69-й армии. Вскоре «аховцы» привели мою форму одежды согласно нормативам, и я приобрёл внешний вид офицера-штабиста, не выделяясь неряшливостью из окружающих меня офицеров.
С октября 1944 года до мая 1945 года я был прикомандирован к отделению кадров «для выполнения служебных заданий». Выполнял ежедневно отдельные поручения май ора и его помощника, секретаря партбюро капитана Колпакова, обратившего внимание на моё искусство художника-любителя.
Когда на берегу реки Вислы, под городом Казимежем, наше наступление прекратилось, мне было поручено нарисовать портрет Командующего артиллерией армии генерал-майора Пырского Ивана Михайловича. Я взялся за дело с осторожностью, ведь генералов рисовать мне не приходилось. Я затребовал фотопортрет генерала для консультации во время выполнения заказа.
На фото – генерал-майор, одет в парадную форму без головного убора, со многими боевыми орденами и медалями, с крупной головой, высоким лбом, волосы прямые, причёска вверх, на лбу много морщин, в том числе две вертикальные над переносицей. Брови взмахом крыльев птицы, глаза светлые, нос с небольшой горбинкой, щёки впалые, на левой – зарубцевавшийся шрам, идущий из-под глаза до линии рта. Уши нормальных формы и размеров, выражение глаз – усталое, глубокомысленное, умное, доброе.
Таким и получился на ватманском листе портрет генерал-майора Ивана Михайловича Пырского. Портрет был нарисован чёрным карандашом из набора цветных карандашей. Сотрудники с первого взгляда узнавали, кто нарисован, и поражались точностью, тонкостью и качеством выполнения работы. Мне рассказывали о приятном впечатлении, которое портрет произвёл на генерала. Он распорядился взять его в рамку и под стекло.
…Вскоре генерала перевели на ту же должность во 2-ю польскую армию. В рождественские дни он был награждён орденом Красного Знамени и пригласил из 69-й армии своих боевых друзей.
– Кстати, – сказал он, – привезите того художника, который нарисовал меня, чтобы вписать в портрет новый орден.
Так что я имел честь побывать в кругу большого военного начальства в рождественские дни 1945 года, накануне последнего наступления наших войск – за освобождение Польши и других государств Европы.
К сожалению, бумага, на которой был нарисован портрет генерала, не «терпела» стирания карандаша резинкой. Она размазывала ретушь, втирала её в поры бумаги, оставалось пятно.
– Товарищ генерал, – доложил я, – легче и лучше сделать новый портрет, чем вписать один орден в старый. Чтобы вписать его на положенное для него место, сперва нужно резинкой стереть все нарисованные ордена и медали, а затем нарисовать их вновь, добавив новый.
Генерал согласился со мной, сказав:
– Ладно, отдыхай, как все. В другой раз вернёмся к этой теме, когда закончим войну. Победа уже близка. Гуляй.
Позже я узнал, что генерал – сын художника, сам умеет рисовать, играет на разных инструментах и ценит искусство. Поэтому генерал окружал себя умельцами, мастерами искусств на все руки.
И.М. Пырский, уже будучи в звании генерал-полковника, умер после войны и похоронен в Москве, на Новодевичьем кладбище. Я был у его могилы, увенчанной фотопортретом. На меня смотрели те же светлые, добрые и умные глаза. То же волевое лицо, но с добавлением возраста и следов жестоких боёв за освобождение Варшавы, взятия Берлина и завершения Великой Отечественной войны 1941–1945 годов.
Немного отвлекусь. Весной 1962 года я попал в 1-ю Московскую больницу Минздрава РСФСР с диагнозом атеросклероз, ишемическая болезнь, аритмия сердца с расширенным левым желудочком. В те же дни находился в той же больнице Народный художник РСФСР Ю.А. Ганф, автор многих карикатур в журнале «Крокодил», который я выписываю все послевоенные годы. Карикатуры его весьма выразительные, помещены обычно либо на первой, либо на последней странице обложки журнала.
Когда я узнал, что Юлиан Абрамович больной ходячий, сам ходит в столовую на завтрак, я решил встретиться с ним и познакомиться. А кто я такой, чтобы вступить в контакт со столь известным и заслуженным художником? Как-то раз, узнав, что он в столовой завтракает, я зашёл туда, сел за его стол и тихо произнёс:
– Юлиан Абрамович, а я ваш поклонник с 1930 года, когда стал редактором световой газеты в Одесском Автодорожном техникуме (студентом которого был в 1930–1932 годах).
– Ну, это весьма приятно слышать. И чем я могу вас благодарить? – спросил Ганф, спокойно допивая чай.
– Независимо, согласитесь ли вы или нет, вас я нарисую, – решительно и так же тихо, как он, заявил я ему.
– Хорошо, ваши три минуты от меня вы получите. Как только допью чай, – согласился он.
Я пришёл в столовую уже с четвертьлистовым ватманом, с заточенным простым чёрным карандашом. И я ждал, когда Юлиан Абрамович окончит завтрак.
– Пошли, ищите место, где будете меня рисовать, – сказал Ганф.
Вышли в коридор и нашли свободный угол напротив входа в столовую.
– Как мне сесть для вашего рисунка? – спросил натурщик.
– В позе 3/4 лица, поворот направо, – ответил я.
Заняли более или менее удобные позиции: я – чтобы рисовать, а он – чтобы позировать. Засекли время. Было десять часов утра. На дворе – конец апреля, день выдался пасмурным, светотени были только от искусственного освещения. Молча истекали отданные мне три минуты – время, отведённое в художественных институтах для зарисовки портретов с натуры.
– Уточнение деталей, как вам должно быть известно, – по зрительной памяти, – пояснил народный художник.
Ю.А. Ганф ни разу не спросил меня, кто я по профессии, наверное приняв меня за художника, знающего, что на рисунок с натуры в художественных училищах отводят три минуты, а остальное время – по зрительной памяти.
– Готово, – заявил я и показал рисунок натурщику. Он посмотрел, взял у меня карандаш и со специальным выражением глаз молча написал в правом углу листа под портретом: «Сходство имеется, но К.И. Балтян нарисовал меня лет на 25 моложе. 26.04.1962 г.
И пошли мы с ним в его палату, чтобы получить от него подарок. Им оказалась книжечка Беранже, стихи в которой сопровождались рисунками Ю. Ганфа.
Его рисунки, как и карикатуры в журнале «Крокодил», все были столь же выразительны и угловаты, как и его лицо: типичный европеоид с крупной головой, высоким лбом, тёмными кучерявыми волосами, бровями «взмах крыльев орла», крупными тёмно-карими глазами, носом с горбинкой и пухлыми губами. На вид ему было лет пятьдесят пять (мне тогда было сорок семь лет). Стало быть, если учесть его замечание под рисунком, он фактически был старше, ему в тот год было лет семьдесят[68].
До его кончины я собирал его карикатуры и вместе со сборником стихов Беранже храню их как память о Народном художнике, заслуженном деятеле искусств Юлиане Абрамовиче Ганфе. Его портрет отдал в краеведческий музей родного села Сенного Балтского района Одесской области[69]. Пусть смотрят мои земляки, на кого посмел «поднять карандаш» их односельчанин, окончивший в 1927 году четырёхлетнюю сельскую трудовую школу.
Глава 6
Случайные фронтовые встречи
Мы стояли на освобождённой территории Польши, на левом берегу Вислы. Местное население быстро убедилось в наших к нему симпатиях, сочувствии и готовности оказать всяческую помощь, особенно в доставке на городской рынок с продовольственными продуктами. На дорогах можно было встретить группы граждан с поднятыми руками – «голосующих», просящих шофёров автомашин остановиться и выясняющих их маршруты, чтобы сесть в кузов и доехать до нужных весей, вёсок, городов. Другого способа передвижения, кроме пешего, в освобождённых районах Польши не было. Чаще группы польских граждан собирались вокруг «голосовавших» на дорогах советских офицеров, добиравшихся до нужных объектов на попутном автотранспорте.
Так случилось и со мной. Командование узнало, что я – агроном, выходец из крестьян Одесской области, и решило использовать меня для оказания колхозам на моей Одесщине, в Николаевской и Херсонской областях помощи в подъёме зяби под урожай 1945 года. Мне было приказано собрать подбитые гусеничные тракторы, отремонтировать и доставить их на станцию Снигирёвка, что на севере Херсонской области. Летом 1944 года мне часто доводилось ездить по полям прифронтовых сёл и городов, чтобы взять на учёт встречающиеся неисправные гусеничные трактора марки ХТЗ-НАТИ и сперва отремонтировать их своими силами, а затем по железной дороге доставить на место назначения.
Ездил я по сёлам (вёскам) и полям на попутном автотранспорте. Чаще всего – один, чтобы скорее и больше охватить территорию.
На этот раз предстояло поехать из села Войцехув в столицу освобождённой территории Польши город Люблин, где мы организовали свою ремонтную базу. Выйдя на шоссе, я, как и все, «голосовал», то есть поднимал вверх руку перед проходившими грузовыми автомашинами. Тут же вокруг меня образовалась и быстро увеличивалась группа из попутчиков, в том числе из местного населения. Я ещё не успел поднять руки, как полуторка сама затормозила и остановилась рядом со мной. Из-за руля вылез шофёр, подошёл ко мне и громким хриплым голосом спросил:
– Посмотри, кого ты встретил?
Я посмотрел на него и, чтобы не задерживаться, сказал:
– Ах, привет, привет, узнал: из хозяйства Рубинина! Довези в город Люблин.
Смотрю, все ожидавшие транспорт уже влезли в кузов и разместились, кто как смог, и командовали: «Поехали, водитель. Поехали». То же сказал и я:
– Поехали.
– Нет, не повезу, пока ты не узнаешь и не признаешь меня, Коля[70].
Я всмотрелся в его смеющееся лицо и вдруг, словно фотоснимок из проявителя, передо мной возник Васька Лавренёв, друг детства, ровесник, земляк, сосед.
– Васька, милый, дорогой, ты ли это, Васька?! – кричал я во весь голос, забыв о своей поездке.
– Я, Коля, я. Первого встретил тебя из односельчан, хотя исколесил уже полсвета.
Вмешался в разговор старшина, сидевший рядом с шофёром Васькой, видимо, его начальник:
– Поехали, Вася, опаздываем.
Влез в кузов и я. Машина умчалась в сторону Люблина.
В городе «пассажиры» разошлись, кто куда, ушёл и старшина-начальник. Мы остались вдвоём. Васька доставил меня на рембазу, переночевал в нашем подразделении и утром уехал невесть куда. Как говорил Александр Васильевич Суворов: «У каждого солдата есть свой маршрут».
…В сентябре я с двенадцатью трактористами доставил и сдал двадцать шесть гусеничных тракторов по месту назначения. На обратном пути, следуя на фронт, под Варшаву, заехал домой впервые повидать свою дочь Галочку. Находясь в блокаде, я ничего не знал о судьбе дочери и её мамы Евдокии. Военное начальство проявило сочувствие к отцу, предоставив возможность навестить семью.
Позже, уже на территории Германии, Ваську, за рулём той же полуторки, я встретил вновь. От него узнал, как за пьянку он попал в штрафной батальон, сроком до первого ранения, и как в течение первой же ночи искупил свою вину, не пролив крови своей.
– Смотрю, – говорил он мне, – перед нашим подразделением – ровное поле и ничего по нему не движется: ни машина, ни техника. А с той стороны, видать, в окопах залегла пехота вражеского войска. Никак минное поле, предположил я. А ночью пошёл я по этому полю ползком, убедился, что поле заминировано. И начал я разминировать его на прямой полосе в сторону противника. Дошёл до конца. Слышу немецкую речь. Вижу скопление грузовых автомашин, а шофёры греются у костра. Видать, только что сгрузили мины. Подполз я к крайнему грузовику, влез в кабину, проверил все приборы, горючее – всё в порядке. Ключ – в его гнезде. Сел за руль, завёл мотор и уехал на разминированную мной «трассу», быстро набирая всё большую скорость.
Вскоре на своей стороне переднего края предстал перед своим командиром со своим грузовиком «Форд-8» и подробно рассказал ему, как из-под носа врага «украл» их дизельный грузовик. Командир выстроил подразделение, заставил меня повторить то, что я поведал ему, скомандовал:
– Смирно! Лавренёв, выйти со строя! Два шага вперёд – марш!
Я вышел из строя, сделал поворот на 180 градусов и замер в ожидании «приговора».
– Штрафник Лавренёв, за подвиг твой тебе нужно было бы выдать орден, но вместо ордена Родина освобождает тебя из штрафной роты и возвращает в своё подразделение для дальнейшего прохождения службы Родине. Кругом! Шагом марш в штаб для получения документов и возвращения в свою воинскую часть.
…После окончания Великой Отечественной войны Василий Лавренёв возвратился домой, в семью. Но уже болел туберкулёзом. Болезнь прогрессировала. Средств на лечение не хватало. Не удалось ему излечиться от этой болезни, и лет через пять он скончался. Вскоре от той же болезни умерли его сын и дочь. Осталась одна жена. Но память о Василии Лавренёве живёт. Никто не забыт, ничто не забыто. Вечная слава героям Великой Отечественной войны. Верно поётся в песне «День Победы» (слова Владимира Харитонова, музыка Давида Тухманова): «Этот день мы приближали, как могли».
Во время службы в штабе артиллерии 69-й армии я иногда выполнял задания секретные, доставляя приказы или распоряжения командования с личным вручением исполнителям. Так было и однажды летом 1944 года, когда мы выбили врага с восточного берега Вислы, захватив отдельные «пятачки» на западном берегу этой красавицы реки.
Засургучёванный пятью печатями пакет мне было приказано доставить из штаба артиллерии 69-й армии в дислоцированный на таком «пятачке» особый ИПТАП[72].
Поделиться книгой: