Помоги проекту - поделись книгой:
– Ну, как там Наташа?! Пишет? – как-то спросил меня мой однополчанин.
– А как же. Регулярно. Вот, не секрет, последнее.
С Наташей я познакомился давно, ещё в празднование 24-й годовщины Октября. Это было уже после дислокации на старой госгранице, 8 ноября 1941 года. Из артиллеристов и миномётчиков образовали оркестр численностью в двадцать человек. Я играл на мандолине и был ведущим. В программе были патриотические песни (русские, украинские, белорусские, грузинские и другие) и танцы. После концерта, который мы давали для артиллеристов и миномётчиков, позвонили из штаба дивизии и сообщили, что к нам едут шефы из Ленинграда (над 142-й стрелковой дивизией шефствовал завод, изготовлявший снаряды для фронта). И попросили выступить для них.
– Организуйте достойную встречу.
Шефами оказались две девушки – Наташа Осипова и Маша Кудрявцева. Несмотря на то что оркестр из артиллеристов и миномётчиков выступил за день дважды (для тех и других), было приказано собраться в третий раз – вечером. После официальной части оркестр играл танцы для желающих. Танцевали мужчины с мужчинами, так как в армии женщин ещё не было. Поэтому, естественно, мечтой у каждого, в том числе и у меня, было потанцевать с шефами. От имени двадцати человек мне одному удалось станцевать с Наташей (уступил какой-то начальник), чем я и похвалился.
Шефы навестили каждую батарею, выступали на митингах, в том числе в нашей батарее. Потом завязалась с ними переписка – как всегда, согласно пословице: «Жду ответа, как соловей лета». Писали девушкам-шефам многие, но не все получали ответы. И вот почему.
Я любил литературу и был, как говорится, довольно начитан. Мне удалось прочитать томик А.И. Герцена и его переписку с Захарьиной, к которой тот был неравнодушен. Письма их были очень литературные, задушевные, как бывает у влюблённых. Вот я и позаимствовал стиль писем Герцена, добавив к нему патриотизм защитника Ленинграда. Это не могло остаться незамеченным, и Наташа остановилась в переписке только на мне.
И не только герценский стиль писем привлёк внимание Наташи. Ещё, как думается, помог следующий эпизод. После встречи с шефами в землянке-клубе их на следующий день стали приглашать на митинги по батареям. При встрече в батарее я нечаянно пролил чернила на платье Наташи. Извинился, она простила. Но после её отъезда в Ленинград я написал первое письмо так, чтобы она припомнила того, кто пишет. Так как писали многие, она могла забыть.
Чтобы она вспомнила, с кем ведёт переписку, я в конце письма загнул страницу узенькой полоской, написав мелким шрифтом на украинском языке (так как был украинцем): «Пробачте за необережность, що пролыв чорныла на Ваше плаття».
Эту фразу я написал на внутренней стороне узенькой полоски, загнул её и ногтём пригладил так, что внешне ничего нельзя было заметить, ни полоски, ни написанной на ней по-украински фразы. Видать, это добавило интерес ко мне со стороны Наташи, в связи с чем переписка между нами стала регулярной. Многие из тех, кто также писал ей письма, не удостоились внимания и ответа не получали. Но по телефону проявляли интерес, есть ли письма от Наташи.
Нужно добавить к сказанному, что мне писать было некому: моя семья, жена и дочурка, родившаяся 4 февраля 1941 года, оставались на оккупированной фашистами территории.
Поэтому и писал я Наташе письма регулярно и литературно-патриотически отточенно, пририсовывая какой-нибудь пейзаж из уголков леса, скал и Ладожского озера (что делал неплохо). Всё это лишний раз напомнило блокадные дни и роль тыла в поддержании духа защитникам Ленинграда[41].
В последнем письме Наташа сообщила, что у неё, как и у многих больных дистрофией, нашли туберкулёз. Врачи советовали лечиться, но… шёл 1943 год, война, блокада, ждали весны 1944 года, а весной туберкулёзники умирают. Выжила ли больная, неизвестно. Мы летом 1943 года уехали в Чебаркуль, оттуда – под Ковель, на Берлинское направление, на 1-й Белорусский фронт в 69-ю армию, в которой я служил до конца войны. Сведений о судьбе больной не имею. А надо бы узнать через справочные бюро города Ленинграда. Но… уже не успеваю из-за возраста, занятости вопросами науки.
Человечество вечно благодарно художникам, великим и «малым», за графику, масло, акварель, за пейзажи, портреты, баталии, за искусство, отображающее реальную жизнь, её красоты, которые не все наблюдают в натуре, но видят на полотнах. Когда говорят о художнике, главное, что должно быть развито в нём, – наблюдательность и точность отображения реальной действительности на картине. Чем меньше разница между натурой и её отображением на полотне, тем больше мастерство художника.
Говорят, что Ивану Николаевичу Крамскому удалось написать портрет Льва Николаевича Толстого так точно, что по выражению глаз виден большой ум писателя. Мне довелось увидеть глаза писателя на портрете, выставленном в Третьяковской галерее, и я долго проверял и убедился в высочайшем мастерстве художника Крамского.
Знамениты полотна Ивана Константиновича Айвазовского, на которых непревзойдённый мастер-маринист отобразил море, умело передавал морскую массу воды в разном её состоянии: покое (штиль), движении и шторме. Например, картина «Девятый вал» с гибнущими людьми, вцепившимися руками за останки разбитого утонувшего корабля.
Известна ценность рисунков космонавта Алексея Архиповича Леонова, сделанных им в Космосе с натуры[43]. Запоминающейся остаётся работа Народного художника СССР Ильи Сергеевича Глазунова «Портрет писателя Валентина Распутина».
…Можно было бы продолжать перечень художественных изображений до бесконечности.
Признаюсь, что с детства рисую. Это – моё хобби. Есть и другие. Вторым моим хобби является музыка: играю на струнных инструментах – балалайке, гитаре, мандолине, и страстный любитель фортепиано (пианино, рояль). Третьим видом является фотография. Четвёртый вид – вырезаю силуэты из чёрной бумаги, наклеиваю на листы белой бумаги и раздаю их. Пятый – люблю басни Крылова, Михалкова, Малина и сам сочиняю сатирические и юмористические басни и рассказы. Ещё одно хобби (в прошлом, в молодые годы) – танцы с дамами и девушками.
Но именно рисование – главное увлечение, первое, номер один. Мне, любителю изобразительного искусства, ещё с детства удалось самодеятельно развить способность отображать реальную действительность более или менее точно. Мне очень нравятся картины Маковского; «Весна в Крыму» Роберта Рафаиловича Фалька (цветёт миндаль на лилово-голубом фоне с вкраплинами цвета кармин). Всем известную картину Константина Егоровича Маковского «Дети, бегущие от грозы» (или «Перед грозой») в 1938 году я копировал масляными красками (на листе фанеры размером высотой 60 см и шириной 40 см) и на выставке в Уманском сельскохозяйственном институте получил за неё приз, заняв второе место. Первое место заняла картина студента пятого курса Иванова «Софиевка» (Умань, парк, «Долина Печали». Акварель). Мне удалось передать возраст детей и испуг в выражении их глаз. Копия картины Маковского понравилась многим. Картину у меня попросил Иван Петрович Шевчук, заведующий кафедрой Организации и экономики. Я ему её подарил, тем самым удовлетворив его просьбу.
И всю жизнь являюсь самодеятельным художником-оформителем стенгазет, колонн демонстрантов (на 1 мая и 7 ноября). В семилетней трудовой школе впервые я оформил сцену школьного театра, в Одессе нарисовал вывеску «Одесский завод глиняных ваз и кафеля», а в Одесском автодорожном техникуме, в котором я учился в 1930–1933 годах, был редактором световой студенческой газеты. Рисовал карикатуры на стекле, к ним сочиняли стихи и всё это демонстрировали для студентов и преподавателей в актовом зале с помощью эпидиоскопа (увеличительного фонаря) под джаз-музыкальный оркестр и под общий смех и хохот.
Во всех санаториях и домах отдыха оставляю выставки портретов под девизом «Активный отдых – залог здоровья». Похвалюсь, что в 1974 (или 1975) году в санатории «Тихий Дон» (Сочи, Лазаревское) написал портрет девушки-гречанки (из младшего обслуживающего персонала), в который влюбился инструктор Краснодарского обкома КПСС, разыскал натурщицу и женился на ней. Это – факт. Также в 1977 году в санатории «Жемчужина моря» (Кабардинка) оказывал консультативную помощь пионерскому художественному кружку, мы организовали выставку портретов, на которой были помещены и мои рисунки: «Портрет дочери художника», «Портрет шахматистов» и два силуэта. А в 1983 году посчастливилось организовать свою выставку: портреты, пейзажи, силуэты и рисунки исторических памятников.
Всё, что я нарисовал за всю свою взрослую жизнь, начиная со школьной скамьи, я тут же, по окончании рисунка, раздавал тем, кого нарисовал, или тем, кому понравился рисунок. Говорю я это вот к чему.
На фронте в дни блокады, когда нечего было есть и пить, некуда было писать письма (моя Балта была оккупирована немцами и румынами с первых дней войны), я рисовал между боями. Рисовал портреты бойцов и командиров, артиллеристов своего 334-го Краснознамённого артполка. Позже умение рисовать сыграло в моей судьбе очень большую роль[44].
Стоял январь 1942 года. Надо было узнать, какие планы у врага: не собирается ли он напасть на нас? Если да, то когда? Так как артиллеристы несколько сильнее физически, чем пехота, командование дивизии решило послать в разведку артиллеристов, поддерживая разведчиков огнём батарей 1-го дивизиона. Начальником разведвзвода там был старший лейтенант Маркиянов[45]. Начальник политотдела дивизии собрал замполитов нашего полка на совещание и поставил вышеназванную задачу.
– Кто пойдёт в разведку? – спросил он нас.
Все подняли руки. Поднял руку и я.
Перед этим походом я написал заявление в партбюро 334-го крап: «Иду в разведку боем. Прошу считать меня коммунистом. Кандидат в члены ВКП(б) с первых дней войны». В моём партбилете записано: «Член КПСС с января 1942 года». Рекомендовали меня в члены партии коммунисты: батальонный комиссар Чистяков Сергей Яковлевич, старший политрук Кривоконь, политрук Киносьян Рафаил и комсомольское бюро полка.
Нас готовили: три дня вместе с бойцами держали в землянках на усиленном сухом пайке. Всего двадцать шесть человек вместе с Маркияновым. Меня назначили его заместителем по политической части.
Стоял морозный январь – Рождество, ночь с 9 на 10 января. Обувались в валенки, но для меня их не нашлось (нога большого размера – 46-го). Решили идти по льду озера Лемболовского, откуда враг не ждал неприятности. Наблюдатели с ПНП доложили, что на берегу врага – колючая проволока «в три кола». Поэтому мы взяли мало ножниц для порезки проволочного заграждения. Отряд разбили на два отделения, из которых одним командовать было приказано мне, а другим – Маркиянову. Тянули провод телефонной связи. По достижении вражеского берега и ликвидации проволочного заграждения, перед сеткой нас должен был поддержать огонь батарей 1-го дивизиона.
Озеро прошли. Была морозная ночь, темно, звёздно. Шли молча. Дошли. Залегли у проволочного заграждения в кустах лозняка («шелюги», из которой плетут кошёлки). Осмотрелись. Ба! Кроме заграждения «в три кола» за ним в лёд ещё с осени была впаяна спираль «Бруно», для которой нужны были дополнительные ножницы. Число же ножниц у нас было рассчитано на проход проволоки только «в три кола».
Не хватило метров двадцать пять телефонного провода до берега. Корректировать огонь батарей приходилось бы, находясь на льду, что небезопасно. Как быть? Маркиянов этот вопрос задал командиру дивизиона Гришину и комиссару Гордееву. Последовал ответ: «Отойти на исходную позицию» – то есть не начинать разведку боем. Неудача. Последовала команда:
– Отойти на свой берег!
Все лежали в кустах лозняка. Последовала команда к отходу назад. Команду передавали тихо, из уст в уста. Все двинулись в сторону своего берега. Предстояло пройти метров 500. В это время среди нас кто-то выстрелил из винтовки (карабина). Кто стрелял? Неизвестно. Враг вёл неприцельный огонь, изредка освещал ракетами передний край фронта. Вдруг освещение усилилось и пулемётные очереди участились. Неужели нас обнаружили? Началась паника.
«Ай! Санинструктор!» – раздавались крики раненых. Свистели пролетающие вражеские пули. «Не моя! Не моя!» – мигало в голове сознание.
А вот и родной берег. Проверили состав простым подсчётом: 25 человек! А где же 26-й? Кого нет? Выяснили, что нет рядового Буданова, разведчика…[46] Значит, он – самострел, оставшийся в кустах на вражеском берегу, так как при отходе на лёд никто не падал, а если, будучи раненым, и падал, его подбирали и тащили. Буданов был в валенках, мог свободно вынуть ногу из одного из них и нажать курок карабина (в те дни автоматами, из-за нехватки, были вооружены лишь командиры-разведчики). Да… Слабак Буданов, паникёр, самострел…
Послали двоих бойцов за ним, но они, пройдя несколько метров по льду, убедились, что добраться до вражеского берега невозможно. Враг нас заметил при отходе. Среди полученных белых маскхалатов были и бело-жёлтые, более заметные в темноте на фоне снега, укрывшего ровным слоем лёд озера. Противник «проснулся», усилил освещение переднего края ракетами и повёл неприцельный пулемётный огонь по озёрной ледяной, заснеженной глади. И разведчикам поэтому не удалось дойти до вражеского берега озера, где мы было залегли у «спирали Бруно» и от которой отступали. Поступила команда – прекратить поиск Буданова…
Так неудачной оказалась «разведка боем».
На следующий день в разведку ходила группа из восьми человек во главе со старшим сержантом Скуратовым, но уже не по озеру, а по суше. И тоже неудачно. Их противник обнаружил преждевременно. Завязался бой. Группа отошла, но с убитым командиром, доставленным разведчиками на маскхалате.
Из «Отчёта о боевых действиях частей 142 КрСД за период [с] 20 по 28 февраля 42 г.»:
Появился приказ Главкома № 055 «Смерть за смерть, кровь за кровь». Согласно этому приказу, желающие добровольно отправлялись в окопы пехотных подразделений, утром (до рассвета) залегали где-либо в укрытие на переднем крае, выслеживали врага и из личного оружия убивали его. Снайперских винтовок не было. За убитого врага выдавали 100 граммов спирта. Чтобы получить эту награду, нужно было взять справку из пехотного подразделения.
В штабной батарее 1-го дивизиона первым[48] открыл счёт разведчик Воронин – сибиряк, среднего роста, хорошего телосложения боец[49]. Но его обнаружил враг и «пришил» к земле на весь день, прошив его кожу пулей от головы до ягодицы. Пролежал раненый Воронин весь короткий зимний день 1942 года. Под покровом ночи пехотинцы доставили его раненым в дивизион. От потери крови и мороза Воронин чувствовал себя плохо, его тошнило, мучила жажда, которую он частично утолял снегом.
При встрече с ним я спросил его, чем могу быть полезен. Он ответил: «Достань у начальства на цигарку махорки». Я отправился в путь, к начальству. В ту пору дивизионом командовали уже другие. Увидев командира дивизиона в окружении комиссара и начальника штаба (Кривоконя и Калинина), я подошёл к ним и доложил о подвиге Воронина и о его скромной просьбе, которую я не могу удовлетворить из-за отсутствия махорки.
– Не выручите ли вы, наши командиры? – обратился я к ним.
Командир дивизиона грубо и резко ответил:
– Вы ходите за нами по пятам, в том числе в туалет, следите, чем мы справляемся, и узнаёте, что у нас есть махорка. Идите, нет у нас махорки.
Я собрался уходить, но начальник штаба Калинин вынул из кармана кисет с махоркой и сказал:
– Бери на две цигарки: одну – для Воронина, а другую – для себя.
Я растерялся. Передо мной стояло начальство со «шпалами», а я был в звании старшины-замполитрука (четыре треугольника в петлицах). Старший из начальников – против, а ему подчинённый – за удовлетворение просьбы раненого Воронина. Как мне быть? Я решил отказаться от предлагаемого кисета с махоркой.
– Бери, коль даю, – сказал начштаба Калинин.
Комиссар Кривоконь, которому я был подчинён по уставу, промолчал, занимая сторону командира дивизиона. Всё же я решил взять кисет и отсыпать из него махорки на пару цигарок. Воронин благодарил меня и начальника штаба Калинина.
…Когда в начале марта 1943 года старшего батальонного комиссара Кривоконя отзывали в тыл (это было под Синявином, во время прорыва блокады), он, прощаясь со мной, извинился за ту роковую цигарку махорки и проявленную командиром дивизиона грубость, которую не поправил на милость он, Кривоконь. Мне тогда уже было присвоено воинское звание младшего лейтенанта, и я находился в должности заместителя командира штабной батареи 1-го дивизиона.
Глава 3
Прорыв блокады
В этих боях я уже участвовал в новом звании и должности. Под Синявином мне было присвоено офицерское звание – «младший лейтенант артиллерии», и служил я в то время заместителем командира штабной батареи 334-го крап[50].
Переведён на эту должность я был ранее, из 1-й батареи, где после Раковицкого оставался комиссаром батареи в звании старшины – заместителя политрука. А комиссаром я стал так.
Младшего политрука Раковицкого прислали на должность комиссара 1-й батареи взамен старшего политрука Кривоконя, выдвинутого на должность комиссара 1-го дивизиона (занимаемую ранее Гордеевым, также старшим политруком).
Раковицкий дискредитировал себя тем, что выменивал у солдат папиросы (он был некурящим) на двадцатиграммовые порции сливочного масла, которые мы, вместо того чтобы кидать их в общий котёл, выдавали бойцам на руки. Как уже говорилось, солдаты жаловались, что масла они не видят, что супы из цельного гороха попадают в их котелки и без масла, и без гороха, так как повар половником берёт для них суп из середины котла, тогда как другим снизу (где много зёрен гороха) и сверху (где много масла и шелухи). Мы, младшие командиры, дежурившие по очереди на кухне, следили за тем, чтобы положенную суточную «порцию» сливочного масла (из расчёта 20 граммов на каждого) делили на весь личный состав батареи (87 человек). И два дцатиграммовые порции клали на хлеб, который (по 300 граммов порция) выдавали каждому по утрам на весь день. В дни морозные делили не на 87, а на 88 или 89 частей, чтобы ослабевшим солдатам выдавать по две порции и масла, и хлеба. Поэтому такая мера нравилась всему личному составу батареи.
Раковицкий, выменивавший у солдат масло в обмен на папиросы, вскоре был пойман с поличным и дискредитирован в глазах всего состава батареи. К его вине добавили ещё одну: он приказал старшине батареи Долгову в течение одной ночи заменить резиновые подошвы своих сапог на кожаные, которые велел снять с сапог рядового бойца Шалая. Тот обул эти сапоги ещё на погранскладе, при отступлении от государственной границы в июле 1941 года, по распоряжению комиссара батареи Кривоконя.
Случай с заменой Раковицким резиновых подошв со своих сапог на кожаные, снятые с сапог рядового бойца Шалая, что называется, переполнил чашу возмущения личного состава батареи поведением своего комиссара. И поэтому командование «отозвало» его в распоряжение политотдела 142-й стрелковой дивизии. Больше Раковицкого мы не встречали. Командование приказало исполнять обязанности комиссара 1-й батареи мне. В батарее на этой должности я служил с осени 1942 года.
В конце 1942 года (в октябре) в связи с уходом из штабной батареи нашего полка комиссара Энкина на его место перевели меня.
Командиром штабной батареи при Энкине и частично уже при мне был старший лейтенант Ковяшов Александр Алексеевич, 1913 года рождения, друживший со старшим техником-лейтенантом Поляничкиным Иваном Аврамовичем, 1913 года рождения.
Ковяшова «наказали» за «амурные дела» (ухаживание за поварихой) и перевели в соседний 30-й артполк, а на его место назначили старшего лейтенанта Евсеева, бывшего у него до этого помощником. Кстати, туда же за ту же, примерно, провинность и строптивый характер отправили и старшего лейтенанта Сирченко Сергея Ильича, моего первого командира взвода 1-й батареи. Командиром взвода связи штабной батареи полка в дни прорыва блокады был старший лейтенант Белянчиков[51]. Старший сержант Павел Дятлов[52] возглавлял командование взводом разведки. А заместителем начальника штаба полка по разведке был старший лейтенант Маркиянов, помощником у которого я был, когда в начале 1942 года ходили в разведку боем.
(Из личного архива К.И. Балтяна)[53]
Наш полк принимал участие в боях по расширению прорыва блокады. 18 января 1943 года южнее Шлиссельбурга нашими войсками были взяты первые семь рабочих посёлков в районе Синявина. Синявинские торфоразработки в те дни называли «синявинские мясорубки». Утром на площади 14 километров южнее Шлиссельбурга воссоединились Волховский и Ленинградский фронты. Синявинские высотки восточнее «Ключевого города» оставались у фашистов, а южнее семи посёлков виднелся террикон 8-й ГЭС, а чуть дальше – железнодорожный узел Мга. Западнее Синявина оставался Ленинград, а севернее – Ладожское озеро, из которого вытекает река Нева.
Вот на этот «пятачок» в конце января с Карельского фронта[54], ночью форсировав по льду реку Неву, вместе со всей 142-й стрелковой дивизией и прибыл наш 334-й крап. Морозное утро мы встретили южнее Шлиссельбурга, у подбитого паровоза узкоколейки. Мороз был сильным, трудно было погреться даже горячим завтраком – кашей «блондинка» (пшённой) и чаем. Во время завтрака на рассвете можно было рассмотреть экологическую обстановку: изрытую снарядами и минами и израненную осколками мин, снарядов и пулемётно-автоматных пуль торфяную землю. Ни одного дерева с уцелевшей верхней частью кроны. Штабеля торфа простреливались, горели, дымились, но всё же кое-как прикрывали.
Нам, солдатам бывалым, картина жестоких боёв известна, и мы на её фоне завтракали с аппетитом. Но новичкам полка было тяжело на душе, не у всех оставался былой
На фоне Синявинских высот вдали виднелся подбитый паровоз узкоколейной железной дороги. На вершине высот – немцы, у подножия – наши, в том числе передовые наблюдательные пункты (ПНП) полка, батарей. За штабелями торфа на равнине и на опушке леса и в отдельных кустарниках виднелись стволы артиллерийских орудий, в том числе и нашего 334-го Краснознамённого полка.
Отвоёванные у немцев землянки мы переориентировали в сторону Синявинских высот, где намертво зацепился враг. Спустя уже несколько суток кто-то заметил, что у нашей землянки, в которой разместился разведвзвод штабной батареи, высоко на сосне висел труп немца. Очередью из автомата верёвка была перерезана, и труп упал у входа в землянку. Волосатого блондина отправили в штабель трупов немецких вояк. На торфяниках таких штабелей было много.
Однажды мне, в то время заместителю командира штабной батареи по политчасти, было приказано рано утром, почти под покровом ночи, отправиться на передовой наблюдательный пункт для проработки приказа о предстоящем наступлении на 8-ю ГЭС и станцию Мга. По одному ходить в сторону ПНП не разрешалось. Поэтому меня сопровождал солдат, бывший ездовый переднего выноса 1-го орудия 1-го взвода 1-й батареи, где я был «коренным» ездовым в первые дни войны. В конце 1941 года, в разгар блокады, как уже говорилось, лошадей мужского пола мы съели, а кобыл через Ладогу отправили на Большую землю рожать жеребят для конной армии Белова. Оставшиеся ездовые выполняли обязанности разведчиков и обслуживающего персонала, более грамотные входили в орудийные расчёты.
Когда мы возвращались с ПНП в штабную батарею, мне показалось странным поведение сопровождавшего меня солдата. Когда мы пересекали простреливаемое трассирующими пулями пространство, солдат прятался за мою спину, а когда возвращались с ПНП, он старался идти впереди меня, то есть на всём пути следования туда и обратно солдат прятался за меня, «кланяясь» каждому пролетевшему снаряду или шальной мине. В пути было не до размышлений и догадок. Я сознательно прикрывал труса своим телом.
По возвращении в штаб мне встретился Байков, старший лейтенант службы «ОО» («Особый отдел»), которому я поведал о странном поведении разведчика, сопровождавшего меня на ПНП и обратно.
– Хорошо, – сказал тот. – Проверю его поведение в других случаях.
Долго ждать результатов проверки не пришлось, так как все были в движении, торфяник простреливался, по нам фашисты с высоток вели почти прицельный огонь. Встретив меня, Байков доложил, что сопровождавший меня солдат – мародёр. У него обнаружены золотые вещи (кольца, часы, деньги, облигации и другие ценности), которые он снимал с трупов, и поэтому его Байков отправил «куда следует»[57].
Вот так «телохранитель» был у меня, подумал я тогда. Но удивляться особенно было нечему: блокада, жертв много, среди честных бойцов и командиров встречались и мародёры. Война есть война, всякое бывало.
На синявинских торфяниках со мной произошла та же ошибка, что и в начале войны с Бартышевым. В один из дней меня назначили дежурным по полку. Ночью я решил обойти посты на батареях. Торфяник был изрыт снарядами, слой снега отсутствовал – был перемешан с торфом, и поэтому ночью было темно. Проверил один пост, другой. На третьем задал постовому вопрос, сколько орудий и солдат вышло из строя. Постовой ответил подробно, больше, чем нужно.
Тогда мной был задан вопрос с намёком, что в темноте, не зная личность проверяющего, столь подробных сведений давать ему не следовало бы.
– Откуда ты, где тебя родила мать? – спросил я.
В ответ последовал приказ постового:
Поделиться книгой: