Помоги проекту - поделись книгой:
Дрались насмерть, как могли: чаще – отбивались прямой наводкой по пьяным, обнаглевшим автоматчикам-фашистам, появлявшимся с тыла, справа и слева. То и дело с разных направлений раздавались крики «Аля-ля-ля! Аля-ля-ля!». Так кричали финны, когда шли в атаку. Значит, снова бой, снова огонь, снова смерть. Как мы ненавидели эти крики! И как радовались, когда слышали родное: «Ура! Ура!» Это значит, переходила в атаку наша пехота[25].
А затем было горькое отступление…
[Финны следовали по пятам. В связи с оборонительными боями и отступлением дед вспоминал один эпизод, который назывался «Кустики». Раз его внимание и внимание его товарищей привлекло странное «поведение» росших в поле кустов. Сначала они были далеко, затем незаметно становились всё ближе и ближе к нашему расположению. Наблюдение за полем было усилено. И не зря. Оно показало, что «кустики» являлись маскировкой финской разведгруппы. Тогда по «кустикам» ударили из пулемёта. После этого «кустики» двигаться перестали.][27]
Потом поступил приказ: отступать на старую государственную границу, поближе к Ленинграду. Но по Ладожскому озеру, ночью – ведь западный берег озера был уже занят противником, отрезавшим нас от своих, и уйти можно было только по воде. Сапёры строили из брёвен мост с материка на остров Тоуна (Пуусу), к которому ночью причаливали корабли, баржи, увозившие отступавших и отступающих…
Противник стрелял по острову бесприцельно, чаще – шрапнелью. Смотришь, бывало, на деревья и то там, то тут видишь останки людей: рука в рукаве, нога в штанине, кусочек одежды и т. п. и части лошадиных тел. Скалистый островок, заросший сосной, елью, ольхой и кустарником, укрывал от огня условно. Спасались в укрытие под скалы, камни, особенно те, что с наклоном в сторону востока. В одном из таких «укрытий» я дочитывал «Всадника без головы» Майн Рида, краешком уха «с приятностью» прислушиваясь к знакомому шуму летевших высоко над нами на запад снарядов, выпущенных дальнобойными орудиями кораблей Ладожской флотилии.
Днём сдерживали натиск врага, а ночами грузились на баржи…
На этом острове исчез «Академик». Пропал, как в воду канул. Был, как всегда, утром на завтраке у кухни, а к обеду не пришёл… Поиск не увенчался успехом. Искали – и следа не нашли. Так «Академик» пропал без вести.
Мы погрузились на плоты, на баржи. «Злого» и мать жеребёнка, «Искру», вечером погрузили в трюм баржи без «Академика» и вместе с батареей отправили по Ладоге на «старую» государственную границу с Финляндией, идущую от берега Ладоги по реке Сестре к Финскому заливу. Там заняли огневую позицию, где нас и застала страшная блокада. И простояли мы на этом рубеже до прорыва блокады в январе 1943 года[31].
Был где-то конец августа, когда «белые ночи» уже давно кончились. Плыли ночью на барже по Ладоге на юг. Вдали виднелись горящие Куркийоки, Кексгольм, другие города и сёла на западном берегу Ладоги.
С грустью вспоминали о погибших друзьях, товарищах, об «Академике» – любимце первой батареи.
Из песни военных лет[32]:
Запомнился рассказ пулемётчика Белова (на вооружении батареи было два пулемёта системы Дегтярёва):
– Залегли мы со вторым номером, Афанасьевым, на опушке леса, впереди огневой позиции батареи, – говорил Белов, – наблюдаем и ждём врага в полной боевой форме. Ночь. Тихо. Темно. Только взлетают осветительные ракеты на границе с финнами. И вдруг с тыла послышались робкие шаги: хрусь, хрусь – трещат ветки. Кто-то лесом подбирается к нам с тыла. Ну, гад, думаю, подожду, подпущу ближе, чтобы в упор выстрелить одним патроном, без шума.
Притаились, развернули мы пулемёт на 180 градусов, проверили ленту, – всё в порядке, всё было готово встретить врага. Ждём. Всё ближе и ближе шаги… И вдруг из темноты выныривает… «Академик»! Ах ты, мать честная! Явился. За сахаром пришёл. Сразу отлегла от сердца тревога. Улыбнулись мы с помощником, угостили заранее приготовленными для жеребёнка конфетами и сухарями, похлопали по шее, поцеловали и отправили к другой наблюдательной огневой точке, – завершил рассказ Белов.
– На этот раз ему повезло.
– Да, жаль жеребёнка. Погиб от прямого попадания снаряда, видать, разорвало его, и тело разбросало вокруг по частям.
Так мы и решили. Версия о том, что его зарезал кто-то из любителей молодой конины, вроде татар, была ненадёжной. Войска увозили достаточные запасы свежего мяса и прочих видов продовольствия, заранее заготовленного работниками АХО, старшиной и каптенармусами батарей. Да и татар на Ленинградском фронте было мало. Здесь преобладали украинцы, белорусы. Например, у нас: командир взвода был Сирченко из Днепропетровской области, батареей командовал Капустник – из Харьковской области, дивизионом – Андрейчук (из Винницкой области), полком – также украинец. Были южане: армяне, грузины, азербайджанцы, казахи и другие из среднеазиатских республик. А для них блюда были не из конины. Тем более что о блокаде Ленинграда ещё и в помине не было. Мы не знали, что она – не за горами.
Судьба кобылы «Искры» сложилась благополучно. Когда мы заняли оборону на северном участке старой границы с Финляндией, на берегу Ладоги, поступил приказ: отправить кобыл на Большую землю рожать пополнение в конную армию генерала Белова, а лошадей мужского пола спасать всеми мерами. Другого вида транспорта тогда ещё не предвиделось. И мы спасали: заготавливали веточный корм, из-под снега добывали траву, поили горячей водой, топили печурки в конюшнях.
Но… лошади на глазах таяли, умирали[33]. Ветеринарная служба дивизии в блокадные дни распорядилась в крайнем случае прирезать лошадей для питания, перед их смертью. Варить, трижды сливая в яму бульон, до исчезновения запаха конского пота. Коня «Злого» мы зарезали в декабре 1941 года и тогда же съели. Запомнилось следующее обстоятельство. Зарезали его, выставили караул, а к утру кто-то успел повырезать мягкие места, оставив нашей батарее почти одни кости. Варили, ели, вспоминая о славных артиллерийских лошадях – воинах, наших друзьях, как сказал поэт, младших братьях.
Орудия со старых огневых позиций на новые перетаскивали на руках. Снаряды – тем же способом[34].
…Вот так по-разному сложилась судьба коренной упряжки. А я, как видите, остался в живых.
Глава 2
Блокадные дни и ночи
Декабрь 1941 – январь 1942 года…
– Эх, сейчас бы горячих макарончиков, да со сливочным маслицем! – раздавалось ночью с дальнего угла землянки.
– Молчи, гад, а то полдиска не пожалею! – отвечал кто-то из другого угла.
Да, «голод не тётка», да ещё зимой. Ночами в землянках ждали утра. А утром ждали старшину 1-й батареи 1-го дивизиона нашего полка Долгова. Долгов сам лично на ручных санках привозил из АХО дневной паёк для личного состава батареи, насчитывавшей 87 человек.
Паёк состоял из 300 граммов «хлеба», 90 граммов гороха и 20 граммов сливочного масла на одного человека в день. То есть на 87 человек, из расчёта по 300 граммов, норма «хлеба» равнялась 26,1 килограмма на всех.
«Хлеб» пекли из муки плюс какой-то суррогат. Буханки на морозе превращались в камень. Мёрзлый «эрзац-хлеб» делили с помощью топора, так как замёрзшие буханки ножом невозможно было резать. Приходилось делить их и мне. Уже после войны эти блокадные пайки неожиданным образом всплыли в моей судьбе вновь.
Произошло это во время моей защиты кандидатской диссертации, проходившей 12–14 июня 1950 года. Присутствовавший на моей защите Василий Гридяев (слушатель годичных курсов «Агропед» при ТСХА) поднялся и сказал: «Здесь кто-то выступал и высказал сомнение в честности диссертанта. Как однополчанин, заявляю: в трудные дни блокады Ленинграда делить хлеб в батарее доверяли Балтяну, как самому честному человеку. Несмотря на большой рост, большую потребность в пище, хлебе, он сам терпел голод, отдавая свой кусок другому, слабому бойцу. Так что ему можно верить, как самому честному человеку. Вот вам моя справка, товарищи члены Учёного совета!» (См. протокол защиты ТСХА. 1950 год.)
С 1 февраля 1942 года к пайку добавили один сухарь из НЗ Армии.
Ждали завтрака, обеда, ужина. Несли воинскую службу и ждали «праздника и на нашей улице»…
К сожалению, дожидались не все. Люди голодали, слабели, умирали. Вот Истомин Гена, рядовой, 1921 года рождения – замёрз у костра. Или ещё горький случай.
Боровских, связист, в январе 1942 года был отослан с передового наблюдательного пункта (ПНП) на батарею для проверки фактического веса узелка с горохом: есть ли в нём 90 граммов – количество, положенное для каждого из пяти человек (итого 450 граммов)?
Ночью, возвращаясь из штаба 142-й стрелковой дивизии, мы – старший политрук Кривоконь и я, его заместитель, – подобрали Боровских в лесу, на проводе, лежащего в снегу на животе, замерзающего и бормочущего «Добротин. Добротин». Это была фамилия командира отделения связи 1-й батареи, благодаря чему мы узнали, что боец – наш, и поэтому его надо доставить на батарею. Доставили сперва в санбат, откуда уже без нас его доставили на батарею, где он убедился, что в узелке 450 граммов гороха, и утром отправился на ПНП, но отошёл от опушки леса (на которой дислоцировалась батарея) метров 200, упал и умер…
Этот случай был отражён и документально (с незначительными уточнениями). Из приказов 334-го ап по личному составу от 14.12.41 г.:
Бойцы были недовольны, когда старшина Долгов отдавал всё масло на кухню, и там его равномерно делили на три порции и кидали в котёл перед раздачей завтрака, обеда и ужина.
Солдаты говорили: «Нам масло не достаётся». Причина была в следующем. Повар, перемешивая содержимое в котле (горох – 30 граммов на каждого три раза в день), при раздаче супа для одних – комсостава, друзей – черпаком зачёрпывал снизу котла, где был осевший горох, и сверху – где скапливалось масло. А для других – орудийных расчётов – брал из середины котла. Глядишь, у одних в котелке и горох, и масло, а у других – вода с шелухой от гороховых зёрен. Тот сыт и меньше мёрзнет, а этот мёрзнет даже после завтрака.
Поэтому мы, младший комсостав, решили: в общий котёл класть только горох. Масло же выдавать на руки каждому в завтрак, при вручении порции «хлеба». Бойцы этим были довольны.
«Свет не без добрых людей». Кто-то внёс предложение: так как ежедневно от голода кто-то заболевает, давать ему «два пайка». А откуда взять их? Очень просто: всё батарейное довольствие делить не на 87, а на 88 и даже на 89 или 90 порций, чтобы можно было дать лишнюю порцию масла самым-самым слабым бойцам («доходягам»). Спасать слабых. Сильным – «не поддаваться холоду и голоду». Терпеть, терпеть, ждать помощи с Большой земли. Так и порешили.
И ждали. Терпели. Улыбались. Читали Стендаля, Дюма, Майн Рида, Бальзака, Толстого, Пушкина, Маяковского, Демьяна Бедного… Писали письма и получали ответы…
На переднем крае противника устанавливались громкоговорители, с помощью которых враг агитировал сдаться[37]. Обычно можно было услышать ночью: «Рус, сдавайся! Приходи: хлеб, масло, сыр!»
Для сытого человека эти слова – пустой звук. А вот для голодного…
Старший ездовый 2-го орудия Емцев, как и я, до войны получал два пайка из-за большого роста. В условиях Карельского перешейка, где много хвойных лесов и озёр, атмосферный воздух был насыщен кислородом больше нормы. Одного пайка для солдат, находившихся целыми днями на свежем воздухе, на конюшне, в орудийном парке, на занятиях, спортивных соревнованиях и т. п., было мало. Килограмм хлеба, трёхразовое столовое питание быстро сгорали, особенно в холодные времена года: осенью, зимой, весной. Поэтому Емцеву и ещё одному старшему ездовому, его земляку из Воронежского края, также врачом полка капитаном Дементьевым было назначено два пайка. Так что на три орудия из девяти, или, точнее, в каждом взводе для одного орудия, было выделено дополнительное питание; дополнительный паёк состоял из одного килограмма хлеба и трёхразового столового питания: завтрака, обеда и ужина.
Надо сказать, что мы лишь числились в списке лиц, получавших до войны два пайка. Дополнительный паёк делился на весь орудийный расчёт с некоторой добавкой (для нас) хлеба и первых блюд. Остальное делилось на всех. А всем всё же не хватало питания – даже для наводчика орудия Приходько, малорослого, щуплого курсанта (нас, «годичников», до войны звали «курсантами», а 1-ю батарею – учебной).
Так вот, можно было понять Емцева, когда в разгар блокады, в ноябре – декабре 1941-го, январе – феврале 1942 года с финской стороны раздавалось: «Рус, приходи – хлеб, масло, сыр, папиросы!»
Емцев не был курсантом. Он был солдат призыва 1939 года, с начальным образованием (четыре класса сельской трудовой школы), участвовал в боях с белофиннами зимой 1939/40 года, возил 76-мм пушку, заботился о своей паре лошадей – коренных: мыл их и чистил, как все, своевременно чинил упряжь и т. д.
И вот в один из морозных январских дней на завтраке Емцева не оказалось. Конюшен уже не было. Лошадей, кроме кобыл (их отправили ещё в начале блокады на Большую землю – мы находились в блокаде на Малой земле), мы съели ещё в начале декабря. Так что все бойцы и командиры батареи друг у друга были на виду. Емцева не оказалось. Говорят, вечером на ужине был, но исчез ночью. Куда? Неизвестно.
Не было Емцева день, два, три. Ну, думали мы, пропал боец, ушёл, а куда – не знали. Но догадывались конечно же молча. Вспоминали, что Емцев всё прислушивался к знакомому голосу с финской стороны: «Рус, приходи: хлеб, масло, сыр, папиросы».
И вот на четвёртые сутки к завтраку явился и Емцев. Весёлый, с улыбкой до ушей.
– Емцев! Где пропадал?
– У финнов в гостях.
– И как? Потчевали тем, что обещают каждый день?
– А как же. Сразу же накормили, чаем угостили, дали пачку папирос, спички. Приняли как родного. Жаль, что я не знаю номеров пехотных полков и фамилий командиров нашего и пехотных полков; если бы знал, меня бы так быстро не отпустили. «Уходи, – сказали, – когда узнаешь, снова приходи». И я ушёл, – с улыбкой закончил свой рассказ Емцев. – Вернее, уполз так же, как и приполз, – уточнил он.
…Емцева на обеде не оказалось[38]. И в первый день, и во второй, и на третий. Говаривали, что его пригласили в политотдел 142-й стрелковой дивизии[39].
Так мы больше и не видели его. Но не сожалели. Даже рады были, так как старшина Долгов делил привозимый им на санках по утрам «хлеб» не на 87 порций, а на 86.
300 лишних граммов разделяли на 86 человек – приблизительно по 3 лишних грамма каждому. В морозные дни делили на 87, но емцевскую порцию отдавали явно ослабевшим бойцам. Так же поступали со сливочным маслом: вместо положенных в сутки 20 граммов каждому выдавали по 20,23 грамма. И тоже не всегда: в морозные дни ослабевшим счастливчикам выделяли емцевскую порцию. Но вскоре на ДОПе нас «разоблачили», узнали, что на довольствии 1-й батареи не 87, а 86 человек, и мы «лишнюю» порцию создавали за счёт изъятия с каждого в пользу ослабевших от блокады лиц.
Тыл помогал фронту, как и чем мог. Мы, блокадники Ленфронта, изредка получали из тыла посылки. В них были махорка, папиросы, мыло, полотенца, рукавицы или перчатки, шарфы, а то и сухари, конфеты. Посылки получали где-то в АХО, к ним прилагали график очерёдности вручения посылки тому или иному подразделению полка. За посылками была живая очередь. Дошла она и до меня. Было это где-то в январе 1942 года, в разгар блокады.
…Получил посылку и я. Вскрыл, померил перчатки, раздал сухари друзьям, оставив себе кисет с махоркой. На кисете нитками было вышито: «От Ивченко». Фамилия указана, но нет ни имени, ни адреса. «Кто же скрывается за этой фамилией? Он или она? Куда писать, кого благодарить?» – думал я, уроженец далёкого села Сенного Балтского района Одесской области, которое было оккупировано фашистами ещё в начале Великой Отечественной войны и в котором оставалась жена Дуся с дочкой Галочкой, родившейся 4 февраля 1941 года, когда я находился уже в Красной армии.
И вот проснулся я на следующий день и после завтрака, просматривая газету «Красная Звезда», увидел небольшую заметку Бориса Полевого, называвшуюся «Кто ты, родная?». Точно тот же вопрос задавал какой-то другой блокадник из другой воинской части Ленинграда. И почти то же содержимое находилось в полученной им посылке. А может быть, на варежках была вышита одна лишь фамилия, без имени и обратного адреса? Как же обрадовался тогда я, благодаривши Бориса Полевого за заметку в «Красной Звезде»!
От имени всех фронтовиков, хоть раз получивших посылку из тыла, с Большой земли (и в том числе из города, который мы защищали, – Ленинграда), он поблагодарил всех людей, присылавших посылки.
Добротин и я верхом на лошадях поехали в политотдел 142-й стрелковой дивизии получать кандидатские карточки ВКП(б)[40]. В лесу встретили лося на нашей тропе. Остановились: лошади боялись идти на него. Он уступил – ушёл к лосихе, что находилась метрах в двадцати в стороне и паслась в лесу.
Командир отделения связи младший сержант Добротин был кандидатом физико-математических наук, доцентом. Об этом узнал командующий 23-й армией генерал Черепанов. По его приказу Добротина перевели в другой артиллерийский полк на должность командира дивизиона.
На войне читал я Майн Рида, Стендаля, Пушкина, Ги де Мопассана, Оноре де Бальзака, Льва Толстого, Владимира Маяковского и прочих писателей и поэтов и передавал книги другим желающим читать. Библиотека образовалась у меня случайно. Когда стояли на границе, перед отступлением последовал приказ: пойти в погрансклады, взять всё, что хочешь, лишь бы ничего не оставить врагу, а помещения сжечь. Брали одежду, обувь. Пошёл туда и я. Но… из-за своих больших габаритов – рост 186 см, вес примерно 100 кг (до войны я даже получал два пайка: два килограмма хлеба, две порции в столовой, поэтому был физически здоровым, спортивно развитым) – для меня не оказалось нужных размеров ни того ни другого. Поэтому я набрал два мешка книг, взял струнные инструменты (гитару, мандолину, балалайку), баян, гармошку, бубен и передал всё старшине Долгову. И не расставался с ними в тяжёлые дни отступления, блокады, холода и голода. Вот почему на острове Тоуна (Пуусу) я заканчивал книгу «Всадник без головы». За чтением меньше мучил голод в страшные дни блокады…
Брали книги у меня многие из других батарей нашего 334-го Краснознамённого полка. Ночами в землянке раздавались телефонные звонки: «Освободилось ли „Красное и чёрное“ Стендаля?», «Когда можно получить „Три мушкетёра“ Дюма?», «Прошу Майн Рида „Всадник без головы“». Сколачивался струнно-баянный оркестр из артиллеристов, миномётчиков и пехоты. Выкраивали время на сыгровки. Близилась 24-я годовщина Октября. Готовились, верили, уверяли других. Даже в опасные дни, часы, минуты.
Поделиться книгой: