Помоги проекту - поделись книгой:
И неслучайно самыми сильными лошадьми, особенно коренными, всегда отличалось первое орудие. Лошади в «корень» первого орудия подбирались такими, чтобы могли сдержать пушку при любой крутизне уклона и обеспечить возможность передвижения полка при передислокации или смене огневой позиции (ОП).
Поверь, читатель, что быть «коренным» ездовым первого орудия полка нелегко. От его транспортабельности зависит успех передвижения и дислокации всего полка. Движущей энергией для лошадей являлись овёс и сено, по 4 и 8 килограммов на голову соответственно. О воде уже не упоминаю, её нужно было «находить». Так случилось, что меня – крестьянина, агронома, также рослого (186 см) и физически развитого солдата – назначили быть коренным ездовым 1-го орудия 1-го взвода 1-й батареи 1-го дивизиона полка. Видать, командование на это обстоятельство обращало внимание.
Словом, если полк выезжал на занятия, моё орудие всегда шло во главе колонны, было первым. Мои лошади были самыми крупными в полку. Они поэтому и были коренными. Вторым и третьим «выносами» были лошади меньших габаритов, но также из числа тяжеловозов.
Подседельного коня звали «Злой», хотя он был самым мирным, тихим, понимающим обстановку, «сговорчивым» в самой трудной обстановке. Это был огромный, самый большой в полку конь. Одного пайка корма ему не хватало, поэтому у него развилась болезнь: «захватывание» («заглатывание») воздуха, чтобы хоть кое-как, кое-чем заполнять огромный желудок. Делал он это мастерски: зацеплял нижние зубы за какой-либо предмет, обычно за привязь, и при открытом рте вдыхал воздух, издавая при этом звук глубокого вздоха. Сочувствовали ему все: совали в рот сухари, куски сахара, а то и траву, ветки деревьев и кустов.
Его напарницей была кобыла «Искра», чуть поменьше ростом, так же как и «Злой», вороная. Такое имя она получила за крутой нрав, вспыльчивость при каждой удручающей её команде. Но, как и напарник её, «Искра» также была «сговорчива», особенно перед раздачей кормов. Получив свою порцию овса, она издавала какой-то крик, означающий «уходи», «не мешай», «исчезни»! «Злой» же и в этой обстановке оставался мирным, тихим, послушным[15].
Уход за лошадьми заключался в кормёжке три раза в день, утренней выводке на чистку щётками и скребницами, уборке навоза и периодической «мойке» (тёплой водой с мылом, как в бане).
Наличие перхоти в гривах и хвостах не допускалось, как исключалось и загрязнение ствола винтовки, пушки или пистолета. Для проверки чистоты лошадей периодически устраивались «выводки». К ним мы готовились, как к смотру боевого оружия: чистили, мыли всё тело лошади, обращая особое внимание на хвосты и гривы, состояние копыт и подков, упряжи, седла.
В дни «выводок» выбирали удобные площадки, занимали места согласно номерам орудий: первое, второе, третье, по взводам, батареям, дивизионам. Комиссия во главе с ветеринарным врачом, сопровождаемая командирами, двигалась от первого орудия до последнего. Строй лошадей был так же безупречен, как строй солдат. Впереди каждой пары лошадей стоял их «хозяин», держа их под уздечками: слева подседельного, справа – его напарника или кобылу. При подходе комиссии к ездовому он называл себя и клички управляемых им лошадей. Ветврач доставал из своего кармана носовой платок, белый, отутюженный, и с его помощью проверял чистоту лошадей.
Впоследствии ездовые узнавали об оценке чистоты их лошадей на «выводке» из приказа. За образцовый уход получали благодарности, поощрения, за плохой уход – выговор, наряд вне очереди, лишение права на временные увольнения. Но, как правило, неряшливых ездовых среди нас не было. Даже при сильных морозах умудрялись устраивать для лошадей настоящие бани: в бочках от горюче-смазочных материалов грели воду, с помощью берёзовых веников, ветоши, тряпок отмывали тела лошадей до «идеальной» чистоты. Ухаживали за ними так, как орудийный расчёт за своим орудием, как каждый военнослужащий за своим личным пистолетом.
Я любил своих лошадей, и они эту любовь чувствовали. Всегда для них находились кусок сахара, сухаря. Кормил я их вволю, поил чистой питьевой водой, чистил ежедневно, замывал хвосты и гривы (до войны) раза два в месяц. За бережное отношение к лошадям командир моего взвода лейтенант Сирченко иногда разрешал мне верхом на «Злом» съездить на ближайшую железнодорожную станцию за папиросами.
…Лошади – что люди: понимают друг друга и ездовых и делают всё для общей пользы. Особенно «умными» становятся лошади при неудачах во время дислокаций, а ещё «умнее» бывают в боевой обстановке. Неслучайно первым другом человека, после собаки, считается конь. В одной из украинских народных песен говорится:
Сердечное отношение к лошади окупается её верной службой. Мне удалось выхлопотать у командования для «Злого» второй паёк (по причине моего роста и как старшему ездовому 1-го орудия зимой 1940 года командование полка назначило второй паёк и мне). Разумеется, часть его доставалась и «Искре». За это они «научились» выполнять команды при смене подков или ввинчивании в подковы шипов (это было необходимо в случае холмистого рельефа или скалистой местности). При команде: «Правую переднюю» или «Левую заднюю» конь «Злой» через какую-то долю секунды или сразу же поднимал ту или другую ногу. За это он получал кусочек сахара или сухаря. То же было при обращении к кобыле, хотя и не всегда. Гордость самки соблюдала!
И теперь, в мирные дни, проезжая мимо кафедры коневодства Сельскохозяйственной академии имени К.А. Тимирязева (ТСХА), перед зданием которой установлены скульптуры коня и кобылы, вижу, что архитектор и скульптор знают повадки самцов и самок и верно отразили их: конь стоит на постаменте мирно, а кобыла прижала уши, недовольна, как будто хочет кого-то укусить. Глядя на эту пару отлитых из чугуна лошадей, вспоминаю своих «Злого» и «Искру», их судьбу.
Недели за полторы-две до начала Великой Отечественной войны у «Злого» и «Искры» родился жеребёнок. Мы назвали новорождённого «Академиком» – в честь прозвища, присвоенного первой батарее. Наша батарея была учебной, курсантской. Процентов на 75 состояла в основном из солдат с высшим образованием – «переростков», получивших отсрочку от службы из-за учёбы в институте и призванных в армию после окончания вузов (агрономы, учителя и др.), и на 25 % – из выпускников школ-десятилеток. Мы призывались на один год, чтобы научиться стрелять из пушек. За год нам должны были присвоить воинские звания «младший лейтенант» или «лейтенант» (в зависимости от успеваемости) и использовать в качестве командиров взводов, батарей. А полк состоял из призывников 1921 года рождения, из солдат со средним образованием и меньше (были и с образованием 4–7 классов). Поэтому нас и прозвали «академиками», тем более что среди нас были и «старики» вроде меня, лет на 5–6 старше призывного возраста.
«Академик» был всеми любим – как был любим матросами корабельный пёс без хвоста по кличке «Куцый», описанный в известном одноимённом рассказе Константина Михайловича Станюковича. Жеребёнок напоминал всем героя этого рассказа. Каждый стремился угостить жеребёнка сахаром, сухарём, а то и фруктами.
Но вот наступил роковой рассвет 22 июня 1941 года. Я хорошо помню это утро. Воскресенье. Тихо вокруг. Поют птицы. И преждевременный: «Подъём!» Затем: «Боевая тревога!» «Выходи строиться!» «Равняйсь!» «Смирно!» «Вольно!». Выступает комиссар батареи старший политрук Кривоконь:
– Война с Германией! Фашисты напали внезапно. Бомбили Киев, Минск, Одессу. Наша задача: выехать в район государственной границы, занять рубеж. Ни шагу назад! Враг будет разбит. Победа будет за нами!
Что это: правда? Или очередная «ложная» боевая тревога для очередных военных занятий, практиковавшихся в мирные дни, к чему все уже привыкли? Выдают новые каски, новые противогазы. Лица у командиров строгие, суровые. Видать, правда, что началась война. Все – по местам. Ездовые – на конюшню. Задали лошадям овёс, сено. Поить приказано в пути. Не терять времени. Вперёд, к государственной границе!
В этой неожиданной суматохе затерялся где-то «Академик». В упряжке стоят «Злой» и «Искра», а жеребёнка не видно. «Вперёд, не до, Академика“. Обойдёмся!» – командует сержант. Все по местам. Надо трогаться из орудийного парка (что в городе Лахденпохья) в путь к государственной границе, а полк стоит на месте, так как моя подруга «Искра» оказалась без своего чада – жеребёнка. Довелось бежать на конюшню, разыскивать виновника. Тот спокойно дремал на конюшне, забившись в угол за кормушками. Я на руках доставил его к матери. Вот здесь и пригодилась физическая сила, накопленная от двух пайков.
Кобыла-мать, покормив «Академика», послушно тронулась в путь. За ней вперёд двинулся полк…
До государственной границы было километров двадцать, но для лесистой, скалистой местности – это порядочно. К тому же впереди где-то должен был встретиться источник: требовалась остановка на завтрак и водопой для лошадей.
Этот эпизод подсказал начальству мысль – избавиться от жеребёнка. Орудие было первым в полку, поэтому малейшая его задержка задерживала весь полк. А жеребёнок тормозил движение: в пути «Академик» не раз забирался между лошадей и орудий, мешая артполку двигаться вперёд.
– Почему остановились? – спрашивали подъезжавшие к голове колонны полка командиры.
– «Академик» забрался к матери, чуть было под колёса пушки не попал, – отвечали мы, ездовые.
– Какой «Академик»?! – спрашивали начальники.
– Пристрелить жеребёнка и двигаться согласно расписанию, – следовали команда за командой.
Командир дивизиона Андрейчук, который был назначен вместо Гришина, появлялся и приказывал:
– Пристрелить!
Командир батареи Капустник повторил приказ командиру взвода Мосину, тот – нашему расчёту во главе с Бухарбаевым, а тот – мне.
Но я, как и весь орудийный расчёт (шесть человек плюс три ездовых), был против. Мы хорошо знали, что в таких случаях делали матросы корабля, когда офицеры пытались пристрелить их любимца «Куцего». Матросы любили щенка, кормили его, тешились его артистическими номерами. Поэтому запротестовали против его убийства, не дали его на расправу офицерам.
То же сделали мы, артиллеристы. И «Академик» уподобился «Куцему». Все пытались его спасти. Прятали, прикрывали, как могли, от глаз командиров аж до последней точки, куда следовал полк, всячески защищали жеребёнка. И уберегли «Академика», оставили его в живых и невредимых, доставив своё орудие № 1 к месту назначения и позволив всему артполку вовремя доехать к государственной границе и занять оборонительный рубеж.
Заняли мы боевые позиции и ждали наступления финнов, но те долго не наступали. За это время «Академик» привык к новой обстановке, днём и ночью бродил у орудий. Мы приучили его вместе с бойцами посещать днём кухню. Три раза – утром на завтрак, в обед и вечером на ужин – являлся он и ждал своей широкой кастрюли с незажаренными щами и кашей. А ещё приучили его по ночам ходить по постам и собирать у солдат угощения: сахар, сухари, хлеб. Рос «Академик», как говорится, не по дням, а по часам.
Командиром 1-го дивизиона был Гришин, комиссаром – Гордеев. Их сменили: Андрейчук (стал командиром дивизиона) и Кривоконь (стал комиссаром). Вместо Кривоконя эту должность потом занимал младший политрук Раковицкий, а его осенью 1942 года заменил я.
Командир батареи был старший лейтенант Капустник, комиссар – Кривоконь. Командиром первого огневого взвода был Сирченко Сергей Ильич, кадровый офицер – как и комбат и другие офицеры полка. Командиром второго взвода был Мосин.
Командиром орудия был Бухарбаев. Орудийный расчёт: Иван Тоцкий, Глушкин, Приходько, Митяев Женя, Истомин Геннадий, замполит Хорев. Ездовые: Белов, Емцев, Бартышев. Старшиной батареи был Долгов, каптенармус – Барановский.
После Бухарбаева командиром орудия назначили низенького сержанта, ветерана полка, самолюбивого, жестокого, требовавшего выправки, заправки, внешне выпиравшего вперёд грудь и широко расставлявшего руки, вроде из-за сильно развитых мускулов на руках. В его отделении пропал ящик с телефонным аппаратом, поэтому его разжаловали и оставили в орудийном расчёте. Мы не мстили ему за его проделки, перевоспитывали добром. Он удивлялся добру.
В батарее был разведчик Шалай[18], смелый, добрый, приносил в батарею всё, что находил в разведке.
Командиром 2-й батареи был Коськин (красавец). Комбатом № 3 – Волков Тихон Тихонович, комбатом № 4 – Акатов.
Командиром полка был Новожилов С.И.[19] Комиссаром – Зверев. Парткомиссия – Чистяков. Физрук полка Богдасаров, санинструктор Колибаба, секретарь бюро ВЛКСМ замполит Киносьян.
Летом 1959 года я возглавлял почвенную экспедицию Московского Государственного Университета имени М.В. Ломоносова, проводившую обследование земель в колхозах и совхозах Днепропетровской области. В один из дней у входа в контору колхоза имени Жданова (Верхнеднепровский район) я встретил молодого человека, лет тридцати, сильно похожего на моего бывшего командира взвода лейтенанта Сирченко.
– Вы не Сирченко? – спросил я его.
– Да, Сирченко. А что? – ответил он.
– Да командиром моим на войне, под Ленинградом, был Сирченко, – сказал я.
– А как его имя? – спросил тот.
– Не помню. В армии обращение «товарищ лейтенант» и т. п., не по фамилии. А впрочем… Сергей, – ответил я.
Молодой человек побледнел, растерялся и тихо сказал:
– Да, то – мой родной брат… Погиб в 1944-м под Выборгом. Похоронен в братской могиле. Я был там после войны. Видел могилу, читал его фамилию, имя и отчество среди других павших воинов. Кто вы? Прошу вас, поедем к моему отцу, в деревню, что рядом, за пригорком. Отец ежедневно вспоминает о Сергее и плачет. Поехали к нему.
Не раздумывая, я дал согласие, и мы поехали на нашем экспедиционном грузовике. Молодым человеком оказался Григорий Ильич Сирченко. Он окончил Кировоградскую Совпартшколу и был прислан на работу заместителем председателя колхоза. Отец его, Илья, с матерью проживал в большом селе – Лиховка, где родился и вырос Сергей, мой будущий командир. Вошли мы в хату, и мне в глаза бросился большой портрет Сергея, лейтенанта, в парадной артиллерийской форме, в фуражке. Точно: мой командир Сирченко. Я поклонился, помолчал с минуту, вынул своё фото и заложил за стекло так, что внизу портрета была моя фотокарточка. На фото я написал: «От бойца подразделения, которым командовал лейтенант Сирченко С.И.».
…Идут годы, проходит жизнь. А годы и дни войны суровой перед глазами. Закрою их и вижу лейтенанта Сирченко, его младшего брата Григория, о котором лейтенант часто вспоминал, называя его с украинским акцентом «Грыша». Последний раз видел я С.И. Сирченко в чине капитана (он был переведён в 30-й ГАП – тридцатый гаубичный артполк) на Синявинских болотах в феврале 1943 года, при прорыве блокады Ленинграда. Обменялись приветствиями, поговорили, от него я узнал, что он – командир разведки артполка. А это – должность весьма опасная для жизни, так как разведчики всегда впереди, в тылу врага.
С тех пор между мною и семьёй Гриши Сирченко установилась тесная связь: пишем друг другу письма, меня приглашают в гости к ним. Мне кажется, что я в их глазах близкий им, родной человек, так как я видел их сына, брата, служил под его командованием, дружил с ним. Да, Сергей относился ко мне хорошо, с любовью, по-братски. Роста мы с ним оба высокие (около 186 см), сильные физически и духовно. Для меня он был примером выдержки против мороза. Ходил в фуражке зимой, когда мёрзли уши, слегка дотрагивался до них рукой. Ходил с выправкой, стройным. Был смелым, глаза голубые, ресницы чёрные, частые («густые»), как у шахтёров, только что выбравшихся из лавы. Вот таким я увидел впервые и Гришу: по цвету глаз, чёрным ресницам и большому росту он сильно напоминал мне моего командира лейтенанта Сирченко.
Приближается очередная годовщина со дня Победы над фашизмом. Наша страна и всё передовое человечество готовится к этому празднику. Возможно, в этот день мы с Григорием Ильичом встретимся в Москве, у нас, и обо всём вспомним…
В первые дни Великой Отечественной войны я продолжал оставаться старшим ездовым 1-го орудия, но мне уже присвоили звание «младший сержант», и я получил соответствующие знаки отличия. После доставки орудия на огневую позицию начальство заменило меня другим старшим ездовым, назначив меня на должность командира орудия. Впрочем, на этой должности я находился недолго, до августа, так как по ходатайству комиссара батареи старшего политрука Кривоконя вскоре был переведён на должность заместителя военного комиссара (военкома) батареи.
Лошадей «Злого» (подседельный) и кобылу «Искру» с жеребёнком «Академиком» я передал красноармейцу Бартышеву – крепкого телосложения, среднего роста солдату. Так что Бартышев принял от меня самую крупную в полку пару коренных лошадей, весьма послушных, легко управляемых, смирных, вопреки кличкам. Мирным рос и жеребёнок «Академик».
Первые дни Великой Отечественной войны мы находились на государственной границе северо-западнее Ладожского озера, в 22 километрах от города Лахденпохья. Заняли боевые позиции, но финны первое время не наступали. Все мы несли обычную воинскую службу по охране батареи.
Бартышев охранял пост на конюшне. Во время проверки постов он сидел на бревне и… спал. Дело было днём, около обеденного времени. Я подошёл к нему, вынул затвор из карабина и разбудил его. Он растерялся, тем более не найдя на месте затвора. Когда я вернул ему затвор, он его вставил на место и, освирепев, направил на меня карабин, собираясь выстрелить. Но я стал его успокаивать, говоря, что это была шутка, что я сделал это по-дружески, в шутку. Еле уговорил его не стрелять. А сам подумал: на войне с оружием шутить подобным образом нельзя. Последствия могут быть смертельные.
Финны заняли свои приграничные рубежи, и на том война как бы прекратилась. Противник вёл себя неагрессивно где-то до середины июля[20]. А потом началось.
«Артиллерия – бог войны», «пехота – царица полей» – основополагающие понятия военных дней. Артиллерия прорывает оборону противника, пехота теснит врага и захватывает территорию. За ними тыл – АХО (административно-хозяйственное отделение), а чуть подальше, сзади – санбат (санитарный батальон), при нём – похоронная команда.
На военных картах всё это вместе обозначалось одной стрелой. Когда стрела натыкалась на сильное сопротивление противника, на карте рисовали дополнительные стрелы. А если и они «ломались» о линию обороны противника – беда: враг переходил в контрнаступление, приходилось отступать. Тогда артиллерия прикрывала отступление пехоты, часто оказываясь позади неё, применяя огонь «прямой наводкой».
Можешь себе представить, уважаемый читатель, положение артиллерийского орудия – 76-мм пушки на конной тяге, состоящей из «коренной» и двух «выносных» упряжек, в том и другом случаях!
Беспокоили нас, орудийников, истребители, летавшие низко вдоль опушек леса, из которого выставляли свои стволы наши пушки и гаубицы. Они прицельно бросали на орудия ручные гранаты, сея смерть среди солдат орудийных расчётов. Ранили наводчика орудия Ивана Тоцкого[21].
В первые дни войны артиллеристы ещё не имели автоматических винтовок, на их вооружении были винтовки-трёхлинейки образца 1891/1930 года со штыком, 32 патрона в сумке на ремне и противогаз. При внезапном появлении самолётов солдаты не успевали из личного оружия выстрелить по ним в упор. А стрельба в хвост самолёту была безуспешной… Досадно было сознавать, что враг вооружён автоматами, а мы – винтовкой со штыком и что он нас бомбит прицельно, по орудиям, а мы не можем встречать его огнём «бога войны»[22]. Изо дня на день противник наглел, издевался над нами и пехотой, залегшей в окопах у самой госграницы. Но вот терпению пехоты пришёл конец.
Из газеты «На страже Родины» от 8 июля 1941 г. (о действиях 1-й батареи 334-го ап):
В ночь с 2 на 3 июля нашему орудию № 1, первому по номеру в полку, представилась возможность отличиться – открыть личный счёт в отместку врагу. Ещё с вечера пехотное подразделение, которое поддерживал наш артполк, попросило «снять» финского корректировщика миномётного огня, обеспечивавшего точное попадание мин по нашему переднему краю. Предполагалось, и разведкой это подтвердилось, что вражеский корректировщик засел на пограничной вышке. Пришёл приказ сделать это нашему 1-му дивизиону, 1-й батарее, 1-му взводу. Вот орудие наше и должно было выехать ночью на прямую наводку по врагу.
Мы, орудийный расчёт и ездовые вместе с командованием взвода и батареи, составили и обсудили план «операции». В связи с наступившим периодом «белых ночей» утратилась возможность действовать «под покровом ночи»: ночью всё видно почти как днём. Как же быть? Во-первых, решили выехать на задание в час ночи, когда она становится самой тёмной (на самом же деле – чуть-чуть темнее другого времени). Во-вторых, чтобы избежать лишней возни, шума и не выдать себя противнику, орудие доставить на огневую позицию на тяге лишь одной пары лошадей – коренной, без «выносов», а их оставить на батарее. К тому же рельеф был равнинный, и усилий одной пары вполне хватало. «Академика» не отлучать от матери.
А из расчёта взять только троих: командира орудия, наводчика и заряжающего. В качестве ездового вместо Бартышева взять меня – бывшего «хозяина» лошадей, которого «Злой» и «Искра» хорошо знали и любили за ласку и подарки. К погранвышке подъехать на расстояние видимости сквозь отверстие ствола орудия – метров на 200–300 (установлено разведкой).
Тихонько подъехали к вышке. За орудием мирно плёлся полусонный «Академик». И вот мы у цели. Остановились за кустом, отпрягли лошадей, развернули орудие, навели ствол на цель. Сквозь отверстие ствола орудия на фоне лилово-оранжевого неба виднелась макушка погранвышки, где на площадке притаился враг. Тишина. Не слышно голоса птиц, шума леса, других звуков.
Поднесли десять снарядов.
– Зарядить! – прозвучала шёпотом команда.
– Орудие готово, – последовал ответ.
– Три снаряда, беглым, огонь!
И взлетела вышка в разные стороны на воздух.
– Беглый, семью снарядами, огонь! Огонь! Огонь! – скомандовал командир.
Для верности, надёжности. «Чтобы белофиннов с землёй сравнять», – пояснил Бухарбаев. За каких-нибудь пять минут не стало ни погранвышки, ни окружавших её кустов. Всё вокруг вышки горело. И так же внезапно мы скрылись, как и появились.
Когда отъехали от огневой позиции метров 300, враги опомнились и открыли неистовую артиллерийско-миномётную стрельбу по тому месту, откуда нами только что вёлся огонь. Но мы уже мчались в сторону основной огневой позиции нашей батареи, на своё прежнее место. Впереди «Злого» и «Искры» широкой рысью бежал напуганный стрельбой «Академик».
Таким было моё боевое крещение. Пехота благодарила артиллеристов. Дня через два ленинградская газета «На страже Родины» сообщила об этом боевом эпизоде, а также что нам, его участникам, командование присвоило очередные воинские звания[24]. Из младшего сержанта, командира тяги, меня перевели в сержанты.
Не забыли и коней. «Искра» и «Злой» получили по дополнительной мере овса. «Академику» к завтраку повар приготовил особое блюдо – котелок пшённой каши – «блондинки» со сладкой подливой. Ведь моё первое боевое задание явилось в то же время и его боевым крещением.
И пошла война народная. Потом из сержанта я стал старшим сержантом, затем старшиной, заместителем политрука, а с февраля 1943 года – младшим лейтенантом, заместителем командира батареи. Ну а потом – лейтенантом. Блокада Ленинграда. Прорыв блокады. Освобождение Варшавы. Взятие Берлина… Победа! Но до неё ещё надо было дойти…
Жеребёнка любили все, хотя, как я уже говорил, в дни, когда полк находился на марше из города Лахденпохья к государственной границе, его чуть было не пристрелили. С ним связывали судьбы многие. «Погибнет „Академик“», рассуждали они, – значит, не жить и мне». Так думал и я, свидетель его рождения, выкармливавший его до того, как передать коренную упряжку Бартышеву. Но на острове Тоуна (Пуусу), на котором мы дислоцировались во время отступления, «Академик» исчез.
Финны перешли в наступление. Начались тяжёлые бои. Досада копилась, ненависть возрастала. Отступать было некуда: позади Ладожское озеро – всего 22 километра до него. Всё чаще вспоминали мы народные пословицы, в том числе и ту, что «будет и на нашей улице праздничек.
Ничего, потерпим ещё малость». Терпели, неся потери, но стоя насмерть. Ни шагу назад.
Поделиться книгой: