Помоги проекту - поделись книгой:
По заключению доктора о трудоспособности, отказчика от работы водворяли в шизо, наказывая таким образом руками медиков проштрафившегося. Неудивительно, что со стороны заключенных врачи не могли пользоваться полным доверием.
Да и доктора, что там греха таить, с годами теряли квалификацию, озлоблялись, и обидные клички — Лепила, Коновал — часто, увы, оказывались справедливыми…
Может быть, поэтому тюремные врачи даже внешне отличаются от своих вольных коллег. И, приходя в зону этакими жизнерадостно-добрыми айболитами, выходят на пенсию угрюмыми, равнодушными ко всему циниками.
Еще одна из особенностей зоновской медицины заключается в словах, сказанных мне как-то старым тюремным доктором.
— Если зек хочет жить, его ломом проткни — не убьешь. А если помереть решит — никогда не вылечишь.
И действительно, я видел, как почти без следа затягивались жуткие раны, срастались переломы, которые вольного человека неминуемо привели бы к инвалидности. Но видел и заключенных, которые начинали вдруг угасать и умирали. При этом даже патологоанатом бывал в растерянности: какую причину смерти вписать в диагноз?
В зоне ежегодно умирало пять-шесть человек. Бывали убийства, самоубийства. Одного заключенного застрелил часовой — спросонок стал вдруг палить очередями по жилой зоне и уложил наповал выскочившего полюбопытствовать на стрельбу дневального. Но чаще всего гибли от производственных травм.
Забота об умерших и погибших ложилась на медицинскую часть и начальника отряда.
Все скончавшиеся в колонии обязательно направлялись на судебно-медицинскую экспертизу, которая никак не зависела от администрации.
По факту смерти обязательно проводилась прокурорская проверка, а потому скрыть что-либо, втихаря «списать» погибшего администрация не имела возможности.
Умершего в зоне на носилках санитары несли к вахте и клали у входа. Начкар на КПП, пугливо взирая на тело, все-таки обязательно трогал его носком сапога, недоверчиво косясь на докторов:
— Он че, точно крякнул? А то убежит еще…
Выслушав заверения сопровождающего, что крякнул без всяких сомнений, часовой открывал двери вахты, и со стороны воли носилки принимали уже бесконвойники.
С шутками и прибаутками — смерть в зоне обычно не вызывала ни уважения, ни сочувствия — покойника отвозили на пожарку и запирали в сарай. После чего отрядник начинал хлопотать, заказывая в столярке гроб, выписывал на складе новое белье и робу.
Сопровождать труп на судебно-медицинскую экспертизу, которую проводили в соседнем районе, поручали обычно мне. Выделяли грузовую машину, почему-то всегда с одним и тем же придурковатым шофером, который до дрожи боялся покойников. Тело клали в гроб, сбитый из наскоро обструганных сырых досок и оттого неподъемный, грузили в кузов, и мы трогались. Водитель с застывшим от ужаса лицом гнал автомобиль, рискуя доставить вместо одного покойника трех. Раза два нас останавливала ГАИ, но, взглянув в кузов, милиционер махал рукой: езжайте от греха…
В морге заправлял всем санитар-татарин, из бывших зеков, вечно пьяный и по отношению к ментам особенно наглый.
— Привез? — всякий раз недовольно спрашивал он, радуясь возможности покуражиться перед зоновским доктором. — А на хрена мне ваш жмурик? Вон их сколько валяется, сегодня не вскроем… Ну ладно, тащи его на тот стол — пусть до завтра лежит, не протухнет.
Сделать его сговорчивым позволяла только бутылка медицинского спирта. Увидав ее, санитар улыбался уже приветливо, торопливо наливал спирт в мутный стакан, стоящий на столике среди перепачканных кровью инструментов, спрашивая всякий раз:
— Ты будешь? Ну а я поправлюсь слегка, болею после вчерашнего…
Выпив спирт, радостно потирал руки:
— Ну где там братан? Пошли, командир, принесем.
Водитель отрешенно бродил в отдалении, а мы вдвоем с санитаром снимали тяжелый гроб с кузова, и, матерясь сквозь зубы, волокли в морг.
— Одежку привез? Давай переодену братана, будет выглядеть как огурчик!
В те годы существовал приказ МВД, запрещающий отдавать умерших заключенных родственникам. Бригада бесконвойников на райцентровском кладбище рыла могилу и в присутствии начальника отряда предавала грешные останки земле. После этого отрядный обычно напивался, помянув погибшего, а бесконвойники возвращались с кладбища с набитыми карманами — их угощали сердобольные старушки, да и сами они не стеснялись прихватить с могилок съестное. И, колупая трофейные яйца, бормотали: «Вот и освободился кореш…»
Удивительно, но особенно трепетно относились к своему здоровью осужденные за самые жестокие, садистские преступления.
Помню, как намучились доктора и медсестры с заключенным, на чьей совести было три человеческих жизни. Будучи шестнадцатилетним, он убил обрезком трубы двух стариков, попытавшихся прогнать его с дачного участка, куда юноша забрел пьяным. Суд приговорил несовершеннолетнего к максимальному сроку наказания — десяти годам лишения свободы. Оказавшись на «малолетке», он задушил сокамерника, завернул его в одеяло и поджег. Ему добавили год или два — до тех же десяти. С этим сроком он и пришел во взрослую колонию. Так вот, постоянно жалуясь на здоровье, этот юноша падал в обморок от одного вида шприца…
Другой заключенный ежедневно скрупулезно записывал в тетрадь свое состояние — пульс, артериальное давление, температуру тела. Туда же он заносил все прегрешения администрации: в столовой выдали прокисшее молоко, в порции мяса оказалась косточка, медсестра на пятнадцать минут позже выдала назначенное лекарство…
На основании своих записей он составлял длиннейшие, написанные бисерным, аккуратным почерком жалобы в прокуратуру по надзору за ИТУ, партийные органы, народным депутатам.
Пятнадцатилетний срок наказания этот осужденный отбывал за то, что изнасиловал, задушил и ограбил родную бабушку.
Другого жалобщика я запомнил особенно хорошо, потому что схлопотал за него выговор. Фамилия его была Каров, родом, кажется, из Бузулукского района. Свои тринадцать лет усиленного режима он получил за изнасилование падчерицы. Девочка училась в первом классе. На следствии Каров, не моргнув глазом, предъявил в свое оправдание расписку. В ней старательно выведенными буквами только что научившегося писать ребенка сообщалось, что она «вступает в половую связь добровольно».
Каров тоже любил лечиться, ежедневно отираясь в коридорах санчасти. Как-то раз я застал этого сорокалетнего заскорузлого мужичонку за подглядыванием. Присев на корточки, он сквозь щель в двери наблюдал за медсестрой, которая неосторожно нагнулась, раскладывая лекарства. Изо рта его текла струйка слюны…
Конечно, врач должен быть гуманистом, чутким, внимательным, всепрощающе добрым… Но всему бывает предел… В общем, в формулировке приказа о моем наказании была фраза: «За допущенное рукоприкладство…»
Но встречались среди жалобщиков и чудаки, эдакие зоновские бессребреники, «адвокаты преступного мира». На Мелгоре к этой категории относился татарин Хайрулла.
Срок он отбывал тоже за изнасилование, но история там была темная. Тщедушного Хайруллу обвинили в изнасиловании… одновременно двух взрослых женщин. До этого они втроем пили водку, и, честно говоря, ознакомившись из любопытства с его уголовным делом, я так и не понял, кто кого изнасиловал…
Тем не менее Хайрулле припаяли девять лет усиленного режима, из которых к моменту нашего знакомства он отсидел семь.
Это был невероятно энергичный, хлопотливый зек. Карманы его огромных, не по росту, отродясь неглаженых штанов пузырились от замусоленных газетных вырезок, вырванных из журналов статей, каких-то писем, записок. Почти ежедневно он входил ко мне в кабинет и торжествующе клал на стол очередную вырезку из газеты. Все они были на одну тему: о преступлениях или просто нарушениях закона представителями власти. А поскольку о подобных вещах в начале восьмидесятых годов писали не часто, Хайрулла выписывал невероятное количество центральных газет и журналов. Наиболее вопиющие факты он старательно подчеркивал, обводил в рамку и, тыча грязным пальцем, вещал:
— Читайте, гражданин начальник, что ваши коммунисты вытворяют!
И хотя я никогда не был коммунистом, Хайрулла клеймил меня как пособника «преступной власти», восклицая с пафосом:
— Как вы, порядочный человек, врач, можете служить преступному режиму?!
Но прославился Хайрулла на всю область и, кажется, даже Союз не поэтому. Все свои обвинения в адрес администрации колонии, руководителей УВД он фиксировал в виде татуировок на теле. На лбу вкривь и вкось красовалась надпись «Медведь-убийца». Из-за оригинальности фамилии «хозяину» зоны это утверждение смахивало на подпись под клеткой в зоопарке. А при тщедушности Хайруллы выглядело и вовсе комично.
На груди Хайруллы было вытатуировано «письмо председателю КГБ СССР Ю. В. Андропову» с текстом, разоблачающим происки оренбургских тюремщиков. На остальных частях тела красовались фамилии ответственных работников УВД с комментариями: «пособник Берии», «фашист», «душитель свободы», «убийца».
Несмотря на наши вполне доброжелательные отношения он обвинял меня в «преднамеренном заражении заключенных туберкулезом». Видимо, руководствовался принципом «Платон мне друг, но истина дороже…»
Сроки лишения свободы у заключенных на Мелгоре были огромные — десять, пятнадцать лет лишения свободы. Приговоры в три, четыре года считались тогда среди зеков смехотворными, про них говорили: «Такой срок на одной ноге простоять можно».
Само преступление поминалось осужденным только однажды — при распределении этапа. Больше администрация к вопросу «за что сидишь?» не возвращалась. В практическом плане суть преступления, статья, по которой осуждался тот или иной заключенный, действительно не имели большого значения. Смертельно опасным в зоне мог оказаться бывший спекулянт, а бандит, вроде упомянутого мною дневального Гоши-Людоеда, — надежным помощником администрации. Конечно, в той мере, в которой можно доверять любому осужденному.
Помню, в разгар перестройки, когда по зонам начал витать дух «гуманизации», пошли волной забастовки, массовые голодовки и захваты заложников, несколько «авторитетов» решили «разморозить сучью зону» — Мелгору. Для этой цели подыскали «торпеду» — готового пойти на все дебиловатого цыгана, осужденного на три года лишения свободы. Ему дали заточенный электрод, которым он должен был «завалить» любого сотрудника. После этого, по разумению «авторитетов», в зоне могли начаться массовые беспорядки.
Олигофрен, недолго думая, заявился с этим электродом в санчасть. Жертвой могли стать врачи, медсестры. Но «торпеду» нейтрализовал Гоша, отобрав заточку и накостыляв по шее. И уже позже оперативники докопались до истинной подоплеки этого «иницидента».
Что касается приговоров, которые администрация практически не принимала во внимание, строя взаимоотношения с тем или иным осужденным, то была в этом и доля вины нашего судопроизводства. В зоны косяком шла молодежь, схлопотавшая срок за изнасилование по обоюдному согласию, часто попадались осужденные за кражу мешка комбикорма колхозники.
Помню, я как-то разговорился со стариком-заключенным. Деду было под семьдесят, а статья, указанная на медицинской карточке, свидетельствовала, что осужден он… за разбой! Срок — девять лет лишения свободы.
Вытирая трясущимися руками старческие слезы, «разбойник» поведал свою историю. Работал он сторожем, охранял колхозный ток. Было это в районе Тоцкого полигона. Ночью к старику подъехал на мотоцикле зять, и они насыпали полную люльку зерна. Кражу заметил солдат-часовой из расположенной радом войсковой части. Движимый чувством долга, он по телефону сообщил о случившемся начальнику караула. Тот примчался к месту преступления. При этом зачем-то пристрелил бросившуюся ему под ноги собаку-дворняжку деда. Сторож с перепугу пальнул вверх из берданки. В итоге старику «пришили» вооруженный грабеж государственного имущества и осудили «на всю катушку».
В середине восьмидесятых в зону стали приходить отголоски андроповского правления — работники торговли, общепита, хозяйственные руководители. Общественность тех лет приветствовала крутые меры борьбы с расхитителями социалистической собственности. По центральному телевидению был показан документальный фильм, рассказывающий о разоблачении, аресте и осуждении целого ряда крупных руководителей Краснодарского края, Ростовской области, Ставрополья. Был в этом телефильме сюжет, где корреспондент беседует в камере смертников с приговоренным к высшей мере наказания директором птицефабрики по фамилии Гуркин.
А еще через несколько дней старый еврей Гуркин стоял на распределении этапа в нашей колонии. Оказывается, его помиловали и заменили «вышку» пятнадцатью годами усиленного режима. В личном деле осужденного была подшита наложенная кем-то из высоких московских чиновников резолюция: «В связи с исключительной опасностью совершенного преступления направить для отбывания наказания в одну из отдаленных колоний Российской Федерации…» Так особо опасный Гуркин оказался на Мелгоре.
Удивлял необычно огромный по тем временам денежный иск, который должен был погашать заключенный, — миллион двести тысяч рублей. Кстати, в соответствии с действовавшим законодательством, лица пенсионного возраста в местах лишения свободы обязаны были трудиться. Впрочем, Гуркин и не собирался отлынивать. Будучи по зоновским меркам глубоким стариком — возраст под семьдесят, он категорически отказался идти в «инвалидный» отряд, куда собирали всех больных, стариков.
— Я без дела с ума сойду, гражданин начальник, — заявил он Медведю.
— Хорошо, — согласился «хозяин», — посоветуемся с доктором, подыщем что-нибудь по силам…
В тот же день Гуркин появился в моем кабинете. Вежливо поздоровался, теребя в руках шапчонку, присел на краешек стула.
— Мы, Александр Геннадьевич (узнал уже имя-отчество!), донские казаки, — народ благодарный. Сегодня вы мне поможете, а завтра, глядишь, и я пригожусь. У меня сын в Москве большие связи имеет. Не вечно же вам в этой дыре служить! Если надо — похлопочем о переводе. Куда-нибудь на юг…
— Мы, дорогой казак Гуркин, свой Урал любим, — ответил я старику в его же манере. — Давайте подумаем, чем вас в зоне занять. Что вы умеете?
— Все! — с гордостью встрепенулся Гуркин. — Я умею руководить людьми! А люди у нас в стране, я вам скажу, золотые! Если их организовать, они способны даже здесь, в неволе, выполнить любые задачи!
— Вот и возьмитесь за банно-прачечный комплекс, — предложил я ему. — У нас там вечные проблемы. Белье стирают плохо, не проглаживают, дезкамера ломается, душевые не работают, в бане грязно… Только вот не уверен, что вы сумеете воодушевить наших парней…
— Смогу! — заявил Гуркин. — Организую все в лучшем виде!
Между прочим, действительно смог! Вначале он, нацепив очки и шевеля губами, внимательно прочел все имевшиеся у меня инструкции и справочники по постановке банного дела в местах лишения свободы. Потом подобрал себе среди заключенных умелых ребят, отремонтировал с их помощью стиральные машины, утюги. Нашел парикмахера — бывшего дамского мастера, который умудрялся стричь наголо так, что лысина выглядела модельной прической.
Баня и прачечная превратились в чистенькое, хорошо отлаженное хозяйство. Сам Гуркин попивал чаек в оборудованном здесь же уютном кабинетике, на двери которого появилась аккуратная дощечка с надписью: «Заведующий банно-прачечным комплексом». Руководитель!
Периодически он появлялся в санчасти.
— Там, Александр Геннадьевич, ваши дневальные постельное белье и пижамочки из стационара стирать принесли. Так я дал своим хлопцам команду кое-где подштопать. Да вот шторки в вашем кабинете… невзрачные какие-то. У меня есть в заначке новые, тюлевые. Я скажу, чтобы поменяли… Кстати, просьбочка будет к вам. Я тут списочек приготовил моих подчиненных. Вы уж походатайствуйте перед «хозяином» об их поощрении. Ну там посылочка внеочередная, свидание. Ребята хорошо работают, к праздничку отметить бы надо…
Вообще, массовый приход хозяйственников в зону оказался на благо колонии. Сноровистые, умные мужики с огромным сроком ставили перед собой одну цель — освободиться досрочно.
Так, подсобным хозяйством заведовал бывший директор общепита города Сочи Дутов. В свои пятьдесят лет он умел, кажется, все. Водил грузовик, трактор, лечил коров, запрягал лошадей, построил теплицу, в которой среди зимы выращивал огурцы и помидоры.
Для меня так и осталось тайной, где мог научиться этому крупный делец-теневик из курортного города, осужденный за взятки и хищения к двенадцати годам лишения свободы. Долгое время не удавалось навести порядок в столовой. Вольнонаемная заведующая вконец проворовалась. Однажды оперативники по «наколке» задержали ее с краденым. Запершись в туалете столовой, дамочка попыталась запихнуть в унитаз пять килограммов «сэкономленного» ею на зековских порциях сливочного масла… Другой вольнонаемный заведующий сам не брал ничего, но позволял растаскивать пищу кому попало. Целый день из столовой в отряды шныряли гонцы, неся миски и бачки с мясом, жареной картошкой для «активистов» и «блатных».
Один повар, умыкнув под носом ДПНК несколько пачек чая, которые должен был «запарить» на завтрак в котле, стал прятать их в ящике электрощита. И коснулся лысой головой оголенных контактов. От удара током бедолага умер мгновенно, присыпанный черными чаинками из разорванных в конвульсиях пачек…
Порядок в столовой навел осужденный к четырнадцати годам лишения свободы бывший генеральный директор объединенного треста столовых и ресторанов Краснодара Шведенко. Молодой, холеный, умудрявшийся выглядеть вальяжно даже в зоновской робе, Шведенко как-то незаметно отвадил от котлов всех — и «активистов», и «блатных». А вскоре заверещали и складские бабенки. Знающий свое дело зек категорически отказался принимать в столовую залежавшиеся продукты, которые за бесценок скупала где-то и скармливала зекам интендантская служба…
Кстати, в конце восьмидесятых годов все хозяйственники попали под амнистию, и с полученным в зоне опытом, хваткой наверняка хорошо вписались в нынешнюю экономику…
А вот Гуркин умер в зоне, не дожив до амнистии несколько месяцев. Дутов скончался от инфаркта через год после освобождения…
Однажды на вахте Медведь с раздражением наблюдал за возней четверых сотрудников, пытавшихся надеть наручники на разбушевавшегося пьяного зека. Здоровенного парня били под дых, крутили руки, но тот всякий раз стряхивал с себя дежурный наряд. Наконец один из прапорщиков направил в лицо пьяного струю «черемухи», но тот только вращал бешено красными глазами и скалил фиксатые зубы.
Зато вся дежурка мгновенно наполнилась режущей глаза вонью, и сотрудники, бросив зека, выскочили вон.
Медведь, взяв за воротник буяна, выволок его из комнаты и не по инструкции послал в нокаут ударом кулака в челюсть. А потом, оглядев утирающих слезы офицеров, приказал в сердцах:
— Чтобы завтра, мать вашу, все были на спортподготовке! Позор! Толпой с одним зеком справиться не можете!
Впрочем, ничего путного из этой затеи не вышло. Несколько вечеров колонийские офицеры собирались в наскоро оборудованной под спортзал комнате и, помахав для вида руками, брались за кий и гоняли шары на стоящем здесь же бильярдном столе. Потом откуда-то появлялась бутылка водки, другая… На этом спортивные занятия кончались.
Весной и осенью из УВД приезжали подтянутые, щеголеватые проверяющие. Колонийские офицеры, будто на замедленной съемке, демонстрировали им знание приемов самбо, потом, хрипло дыша, вялой трусцой преодолевали километровую дистанцию, болтались на турнике, показывая, «как на базаре мясо висит». В довершение бабахали в карьере по мишеням из взятых напрокат в батальоне пистолетов — личного оружия сотрудникам колонии не полагалось.
Проверяющие, презрительно кривясь, рисовали в своих журналах двойки и тройки, после чего убывали, а в колонии о спортподготовке никто не вспоминал еще полгода.
Впрочем, напряженная колонийская служба не оставляла времени для таких «глупостей», как спорт. Бесконечные дежурства, наряды, «усиления», тревоги выматывали так, что впору до дома бы дотащиться. А были еще огороды, хозяйство…
На каком-то субботнике, выпив, офицеры затеяли шутливую борьбу. Распалившийся Колька Мамбетов принялся демонстрировать окружающим приемы малоизвестного в ту пору каратэ, предложил побороться здоровяку Медведю.
Начальник колонии только хмыкнул добродушно, но Колькиных «выпендронов» не забыл. И вскоре на очередном собрании объявил громогласно:
— Тут нам с УВД разнарядка пришла — направить одного человека на первенство управления по борьбе самбо. Мы посоветовались и решили послать самого достойного — капитана Мамбетова.
Колька уехал на соревнования — и пропал. Прошла неделя. Встревоженный Медведь поручил мне выяснить, в чем дело. Я пошел навестить Мамбетова дома, благо жил он здесь же, в поселке. Во дворе меня встретил Колькин отец — старый казах.
— Здрасьте, дедушка! Что-то Николая на службе нет. Начальник велел узнать: может, случилось что? — спросил я.
— Ой-ой, — запричитал дед. — Балной Колка, савсем балной!
— Что с ним?
— Ой, Колка — дурак! На соревнованиях баролся! Теперь двери зубами открывает…
Оказалось, что капитан Мамбетов пал жертвой своего гонора. Прибыв на соревнования, большинство участников которых составляли такие же, как он, колонийские неумехи, Колька выкатил грудь колесом и усиленно изображал из себя опытного борца. На том и попался. Организаторы состязаний приняли его за серьезного спортсмена и в первой же схватке свели с настоящим самбистом-разрядником. Тот, введенный в заблуждение самоуверенным видом соперника, крутанул и шварканул его от души. В результате у Кольки оказались вывихнутыми сразу обе руки.
Позже, разобравшись что к чему, самбист извинялся, укоряя Мамбетова:
— Ты бы шепнул мне, что приемов не знаешь, я бы тебя аккуратненько уложил. А то подумал, что ты и впрямь чемпион какой-то…
Конечно, профессионализм тюремщика состоит вовсе не в том, чтобы метко стрелять или колоть ударами кулака кирпичи. Применение силы против осужденного — ситуация хотя и вполне вероятная, но все же достаточно редкая, ибо настоящий тюремщик просто не допустит, чтобы заключенный вышел из повиновения до такой степени, когда требуется лупить его палкой.
Вот почему колонийские офицеры с таким пренебрежением относились ко всяческим военным атрибутам — умению маршировать, метко стрелять или подтягиваться на перекладине. Главным во все времена оставалось выйти победителем в психологической борьбе с зеком, не прибегая к угрозам, насилию, заставить его выполнять все законные требования.
Тот же горе-самбист Николай Мамбетов прекрасно справлялся с отрядом, в котором насчитывалось две сотни заключенных.
Я часто задумывался: почему полторы, а то и две-три тысячи опаснейших преступников в общем-то довольно смирно годами сидят в ограниченном колонийским забором пространстве? Ведь по большому счету не автоматчики на вышках удерживают их от попыток вырваться на свободу! Даже в ходе многочисленных бунтов, сотрясавших колонии в конце восьмидесятых годов, зеки чаще всего ограничивались тем, что крушили все внутри зоны, не стремясь особо на волю…
Поделиться книгой: