Помоги проекту - поделись книгой:
Связано это, скорее всего, с тем, что при внешней браваде, отрицании законов в глубине души каждый из преступников сознает свою вину и согласен с фактом изоляции от общества.
Вот здесь-то и кроется преимущество сотрудника колонии. Если тюремщик честно, добросовестно исполняет свой долг — заключенный в конце концов всегда окажется в моральном проигрыше.
Будучи в большинстве своем людьми нечестными, совершившими в прошлом самые дикие и мерзкие преступления, зеки особенно щепетильно и придирчиво следят за тем, чтобы сотрудники оставались непогрешимы. Вот почему офицер с незапятнанной репутацией всегда пользуется в зоне уважением, а соблазнившийся на подачки крохобор, вступивший с заключенными или их родственниками в незаконную связь, особенно ненавидим и презираем зеками.
Тем не менее осужденные активно ищут таких сотрудников, вербуют, что, кроме прочего, дает им право тешить себя заявлениями типа: «Вот видите, все люди сволочи! И мы, преступники, не хуже других…»
Чтобы понять все это, тюремщику требуется многолетний опыт. Наверное, поэтому колонийские офицеры даже внешне чем-то неуловимо похожи друг на друга. Да и бывшие зеки, встречая их случайно на воле, несмотря на похожую «зеленую» форму, никогда не спутают тюремщика с пожарным или «кадровиком» УВД…
Помню, будучи в командировке, шел я по шумной московской улице. Вдруг откуда-то чуть ли не с объятиями на меня кинулся незнакомый мужик. Безошибочно «вычислив» среди многочисленного служивого люда зоновского офицера, он обрадовался мне как родному:
— Командир! Слушай, я три дня как «от хозяина» откинулся! Хожу по столице как дурак — кентов не осталось. Давай посидим, выпьем, за жизнь потолкуем!
Такой вот принцип единства и борьбы противоположностей…
Жизнь зоны контролировали две службы — режимная и оперативная. «Режимники» отвечали за охранные сооружения, изымали запрещенные предметы, следили за соблюдением правил внутреннего распорядка заключенными, проводили досмотры и обыски.
Оперативники, которых звали «кумовьями», работали тоньше… Их главной задачей было: знать все, что творилось в колонии и за ее пределами, пресекать готовящиеся массовые беспорядки, перекрывать каналы проникновения в зону запрещенных предметов — оружия, водки, наркотиков. Они же должны были «пасти» сотрудников, вступивших с заключенными или их родственниками в незаконную связь. Чтобы обладать информацией об этом, «кумовьям» приходилось вербовать себе агентуру не только среди зеков, но и сотрудников. За это их не любили в поселке. Ибо редко какой прапорщик не нырял на «подхоз» за комбикормами для скотины, а местные жители не брезговали стянуть что-либо из колонийских запасов для собственных нужд. При этом даже обычные для маленьких сел склоки между соседями приобретали порой колонийскую специфику.
Представьте себе: работают на складе две вольнонаемные женщины. Одна приворовывает, другая — нет. Нечистая на руку опасается, что честная в конце концов разоблачит воровство, и решает избавиться от нее с помощью оперчасти. Заметив, что сарай простушки не заперт, вороватая складская бабенка наливает ведро краски и велит зеку-бесконвойнику отнести и поставить ведро в сарай. После чего звонит в оперчасть и сообщает, что ее напарница совершила кражу. Похищенное хранится в сарае.
Оперативники прибегают, обнаруживают злосчастную краску, и ни в чем не повинную жертву интриги вышибают с работы с формулировкой «за утрату доверия».
В такие игры оказывалась втянутой даже местная детвора. Нередко пацаны сообщали важные сведения. Например, о том, что приехавшие на свидание к заключенному родственники зашли в дом к такому-то прапорщику с сумками, а вышли — без. После чего оперативникам оставалось только проследить, когда попавший в их поле зрения прапорщик попытается совершить нелегальную передачу.
Говорят, что заключенный в конечной итоге всегда способен перехитрить тюремщика. Потому что думает об этом круглые сутки на протяжении многих лет, а тюремщик — только в часы работы.
И действительно, возможности осужденных в различных ухищрениях кажутся беспредельными. Во время проведения обысков добычей режимников становились вещи самые неожиданные: электрические самогонные аппараты, радиоприемники, подслушивающие устройства.
Помню, меня всегда удивляла информированность зеков о жизни поселка, сотрудников. Они прекрасно знали, кто и в каком доме живет, с кем дружит, как проводит досуг, кто из офицеров накануне бывал в гостях и «болеет после вчерашнего»… Оказывается, зеки часами наблюдали за поселком в самодельные подзорные трубы. Изготовлялись они из линз для очков и картона.
Нередко «режимники» изымали у заключенных… рогатки. Из этого нехитрого детского оружия зек может извлечь немалую пользу. Ею легко запулить через забор на волю записку — «маляву». А можно методическим обстрелом довести до исступления часового на вышке, принуждая таким образом пойти на незаконную связь с зоной…
Даже зажигалка в умелых руках превращалась в мину замедленного действия. Например, если поставить ее, горящую, на бензобак заехавшего в зону автомобиля…
Из куска провода и двух ржавых металлических пластин изготовлялся кипятильник, которым можно даже в шизо «запарить» кружечку чая. А можно было и просто, добравшись до электролампочки в камере, подсоединить провод к замку двери. И с восторгом ждать, когда прапорщик-контролер коснется его железным ключом.
Из вполне доступных продуктов питания возможно заквасить к празднику брагу. Делается это так: в полиэтиленовый пакет наливается вода, засыпается сахар, добавляется хлеб. В идеале пакет хорошо засунуть в валенок и пристроить к жаркой сушилке.
Где-нибудь на производственном объекте брагу заквашивают в кислородных баллонах. Лежит он себе на солнцепеке, у всех на глазах — подходи и цеди кружку пенистого хмельного напитка!
Из пустого стержня от шариковой авторучки получается шприц, которым удобно вколоть себе дозу наркотика…
Вообще, зоновская голь на выдумку хитра.
Например, нанесение татуировок в те годы было строжайше запрещено. Более того, существовал приказ о принудительном удалении татуировок, носящих антисоветский или нецензурный характер. Естественно, что и приспособления для создания «картинок» на коже беспощадно изымались. Но все было напрасно. Заключенные продолжали расписывать свои тела, обходясь без туши, игл.
Краска для татуировки делалась так: сжигался кусок резины (например, каблук от ботинка), сажу разводили мочой и делали полученным раствором наколки, используя вместо иглы тонкую проволоку или гитарную струну.
Режимники и оперативники вели постоянную войну с проникновением в зону водки, наркотиков, сильнодействующих лекарственных средств. Все это частью изымалось при обысках, но кое-что все же попадало в зону.
Однажды ДПНК обратил внимание на то, что тракторист-бесконвойник везет зачем-то в жилзону старую ржавую батарею центрального отопления. При ближайшем рассмотрении оказалось, что она до краев залита… водкой!
Частенько заключенным с воли попадали сильнодействующие таблетки — «колеса». Их передавали во время свиданий, получали с посылками. Прятали таблетки внутри конфет, запекали в булки, печенье. При этом никакой инструкции, естественно, не прикладывалось. Чтобы выяснить их эффект и подобрать «оптимальную» для «кайфа» дозу, заключенные давали проглотить несколько таблеток какому-нибудь «черту» и наблюдали. Если тот валился с ног и попадал в санчасть, дозу для собственного употребления уменьшали…
В годы сухого закона у режимников и оперов к чисто служебному рвению по изъятию спиртного появлялся дополнительный стимул. Обнаруженные водка, самогон подлежали уничтожению. Нередко происходило это примерно так.
Поднимаюсь на вахту. В дежурке за столом в глубокой задумчивости сидят начальник режимной части майор Прокофьев и оперуполномоченный капитан Цыганов. Перед ними стоит пузатый графин, доверху наполненный мутноватой жидкостью.
— А, доктор? — радостно приветствует меня Прокофьев. — Ну-ка, определи, водка это или нет? Зашмонали в третьем отряде грелку, перелили и вот не поймем что-то…
Я наливаю в стакан, нюхаю.
— Похоже на разбавленный спирт…
— Да ты глотни, — вкрадчиво предлагает Цыганов.
— Ага, разбежался, — скептически хмыкаю я, ставя стакан.
Выход находит истомившийся от жажды Прокофьев.
— Шарик! Иди-ка сюда! — кричит он в комнату контролеров.
Шарик — запьянцовский, проспиртованный насквозь прапорщик — торопливо вбегает.
— Вызывали, товарищ майор?
— У меня сегодня день рождения, — грустно сообщает Прокофьев. — Вот, тяпни за здоровье именинника.
Шарик берет стакан, одним махом выливает в глотку, крякнет довольно.
— Ну как? — с надеждой интересуется «именинник». — Хорошо пошла?
— Годится! — отвечает Шарик, занюхивая рукавом шинели.
— Давай еще стопку! — предлагает коварный майор и наливает полстакана испытуемой жидкости.
Шарик выпивает уже не торопясь, морщится, закуривает.
Минут пятнадцать все пристально наблюдают за прапорщиком. Тот розовеет, пьяно покачивается.
— Ну ладно, иди, служи. — спроваживает его Прокофьев. После чего с наслаждением выпивает полный стакан. А вот Цыганову не везет. Едва он успевает поднести наполненный до краев стакан к губам, в дежурку входит начальник колонии. Капитану не остается ничего другого, как медленно, будто воду, выцедить спирт. После чего Цыганов отворачивается к окну и начинает бороться с подкатывающей тошнотой.
Не замечающий его гримас Медведь беседует о чем-то с ДПНК. Наконец, справившись со спиртом, Цыганов закуривает, поворачивает к нам покрытую красными пятнами физиономию.
— Так я пошел, — прощается наконец Медведь, — смотрите тут, чтоб нормально все было…
И, уже в дверях, оборачивается:
— Цыганов!
— Я!
— Отнеси-ка этот графин ко мне в кабинет…
Около трех часов меня вызвали из дома в зону. За много лет привыкнув к таким вызовам, я безропотно покинул теплую постель. Звонил ДПНК Батов.
— Слушай, дарагой! Извини, пажалуста, тут адин абориген в шизо руку сломал. Сидит, воет…
— Сейчас подойду…
В прихожей оделся, натянул сапоги, тяжелую, не просохшую еще от вчерашнего дождя шинель, вышел в ночную тьму.
Стояла поздняя осень. Ноябрьский, снеговой уже ветер гудел в вышине, срывая последние листья с деревьев. Поселок спал. Одинокий фонарь на столбе у подъезда ржаво скрипел, раскачивался под порывами ветра, бросая тусклые отблески на подернутую корочкой льда грязь, а дальше, во тьму, уходила раскисшая, за много лет хоженая-перехоженая тропинка в зону.
В отличие от погруженного в сонную глухую черноту поселка колония сияла по периметру забора ожерельем огней.
На вахте меня встретил капитан Батов.
— Пайдем в шизо, пасмотрим, — сказал он, потирая покрасневшие от бессонницы глаза.
В шизо дежурный прапорщик вывел из камеры охающего, баюкающего заботливо руку зека. Похоже на вывих.
— Сам или помогли? — спросил я.
— Сам, — сквозь зубы пробормотал страдалец.
— В санчасть его заберу, — сообщил я Батову.
— Да бери. Если закосил, казол, назад пасажу!
Зона еще спала, только в столовой светились огни, а из раскрытой двери валил пар — готовили завтрак.
Зек плелся рядом, поддерживая руку и бормоча:
— Я, гражданин доктор, в натуре, сам с нар навернулся. Спал и шмякнулся. Ну как дитя!
— Да мне-то какая разница! — успокаиваю его. — Пусть «кумовья» разбираются, кто там тебе руку выкрутил…
Через час, вправив вывих, я вернулся на вахту.
— Ну как? Все нэштяк? — поинтересовался Батов.
— Нормально. Давай покурим, — предложил я, протягивая пачку «Примы».
— Эх, еще неделя — и в отпуск, — попыхивая дымком, заявил Батов.
В отпуск он уходил неизменно зимой, так и не сумев привыкнуть к нашим морозам и пытаясь хоть так сократить длинную уральскую зиму.
— На Кавказ паеду! Там тепло-о… Атэц ждет, мать, братья… У мэня шесть братьев, панымаэшь? Всэ люды как люды — шофера, инженера, учитель. Адын я туремщик!
— А что ж на родину не переведешься? Что у вас там, зон нету?
— Как нэту? Есть турмы. Дэнги нада!
— Какие деньги?
— Ну взятка. Нада взятка в рэспубликанском эмвэдэ давать! Дэсять тысяч!
— Ни фига себе! — удивился я. — Где ж их взять-то?
— У нас на Кавказе все взятки бэрут. Не панымают, что в России честно служат! Гаварят: зачем в русской турма работаешь? В нашей тыща рублэй в месяц от зека иметь будэшь!
— Это за что же?
— Ну, у нас, у них то есть, на Кавказе, свиданка — зек тебе сто рублэй платит, родственники. Пасылка там, еще чэго… Нэ-эт… Я так нэ магу! Привык в России. Тут харашо, чэстно! Атэц Гаварит: служи с русскими, сынок, чэловеком будэшь! Он у меня тоже честный. Адевается так: сапоги, гимнастерка, портупея и фуражка. Красивый, как Сталин!
В дежурку вошел старый прапорщик Полтора-Ивана. Он уже с полгода собирается на пенсию и таскает за голенищем сапога затертый номер журнала внутренних войск «На боевом посту». Ничего другого прапорщик отродясь не читал, а в этом номере была статья, рассказывающая о порядке выхода на пенсию.
— Вы, доктор, человек грамотный, — обращается ко мне прапорщик. — Я что-то вот в этом месте не пойму насчет льгот… — Он сует мне растрепанный журнал, тычет пальцем в заляпанную жирными пятнами страницу. — И чо пишут, чо пишут! Написали бы прямо: корма для скотины будут мне в колхозе давать или нет?
Насчет кормов для скотины пенсионеров эмвэдэ в статье действительно ничего не сказано…
— Козлы! — ругает неведомое московское начальство прапорщик, и я соглашаюсь:
— Еще какие!
— А-а-а! — оживает вдруг радиоприемник на стене, изливая из себя звуки гимна. Шесть часов утра.
— Вот ведь работа у людей! — указывая на радио, сочувственно качает головой Полтора-Ивана. — Только шесть часов утра, а они уже поют! Это ж во сколько им на работу вставать приходится?!
— Кому? — не понял я.
— Да певцам этим…
— Да нэ встают ани, эта магнитафон, пэсня записана, и кагда нада — врубают! — объясняет ему Батов.
— Не-е-е… Я по телевизору видел, — настаивает на своем Полтора-Ивана. — У них вот такая штука стоит, микрофон называется, а хор напротив, и орет в него. А по проводам везде слышно!
— Господи… — бормочу я, сраженный железной логикой прапорщика, и ухожу, попрощавшись.
Поделиться книгой: