Помоги проекту - поделись книгой:
К слову, коль речь зашла о еде. В некоторых детских колониях «западло» было есть… помидоры или курить сигареты «Прима». Дело в том, что и те, и другие были красного цвета, который считался… позорным! Детишки могли отказаться от свидания с матерью, если она приезжала в красном платье, туфлях или косынке. Во взрослых зонах таких «понятий» уже не существовало.
«Опущенные» приносили массу неприятностей администрации колонии, а завхозам — хлопоты. Приходилось морочить голову с их трудоустройством, ибо из бригад их гнали. Завхозы, матерясь, водили в баню, «прожаривали» в дезкамере от вшей и чесотки постельное белье. Сами «опущенные» постоянно ссорились и дрались между собой.
Видимо, всеобщее презрение снимало с них последние нравственные запреты. Они постоянно что-то крали друг у друга, жаловались, «стучали» оперативникам на всех подряд.
Впрочем, даже в их среде был свой «начальник», «козырный пидор», который разбирался в склоках, мирил.
Я как-то поинтересовался у заключенных, распространяется ли такое отношение к «опущенным» на вольную жизнь и как они поступят, оказавшись, например, с ним за одним столом на чьей-нибудь свадьбе. Неужто примутся оскорблять, прогонять? Ведь этот человек на воле может быть вполне уважаемым отцом семейства. Оказывается, предъявлять какие-либо претензии на воле нельзя, но и общаться — тоже. Нужно просто встать из-за стола и уйти, не объясняя причины…
Активистов в зоне называли «козлами», «красными», «ссучившимися». У старых зеков где-нибудь на «особом режиме» еще можно было встретить на груди татуировку с аббревиатурой «БАРС».
Накалывали ее в энкавэдэвских лагерях, и означала она: «Бей актив, режь сук», то есть «активистов».
По зоновской иерархии «козлы» располагаются где-то возле «чертей»; но фактически положение их неизмеримо выше. «Активисты» работали завхозами, дневальными, бригадирами и ущербность свою ощущали разве что на этапе да в штрафном изоляторе, где их содержали отдельно от других категорий осужденных.
По московским циркулярам, в «активисты» следовало зачислять осужденных, «твердо ставших на путь исправления и перевоспитания, осознавших свою вину перед обществом и оказывающих положительное влияние на других заключенных». Те же МВДэшные инструкции требовали «решительно избавляться от активистов из числа приспособленцев, преследующих при сотрудничестве с администрацией корыстные цели». Но… других в зоне просто не было! Ибо сами «активисты» не скрывали, что сотрудничать с администрацией их заставили сложившиеся обстоятельства.
— Поднялся я на зону, — рассказывал мне завхоз одного отряда, бывший десантный прапорщик, досиживающий за убийство 15-летний срок, — меня в хорошую «семью» приняли, не то чтобы «блатную», но авторитетную, из крепких «мужиков». Поездил я на кирпичный завод с полгодика, потолкал тачку, а потом говорю своим: «Все. У меня „пятнашка“, за это время я от такой работы загнусь». И пошел в «актив». Тут легче. Был дневальным в отряде, «локальщиком», теперь вот завхозом. Все-таки сыт, в тепле, пырять по-черному не приходится. Досижу. Кстати, вы не знаете: амнистия участникам войны на меня не распространяется? Я чехов в 68-м на уши ставил…
Бывший десантник, которого в зоне уважительно звали по отчеству — Романыч, зарезал колхозного агронома.
— Я в отпуск к матери в деревню приехал, — рассказывает он. — А дело к Новому году. Полдеревни стало к празднику свиней резать. У меня лучше всех получалось. Говорят, рука тяжелая. Всажу нож, и не пикнет, сразу наповал. Ну и резал всем подряд. В каждом доме по этому случаю угощение, выпивка. Однажды сидим за столом после забоя, выпиваем, я им про Чехословакию рассказываю. В газетах-то писали, что мы там прямо как ангелы были, войска то есть. А на самом деле навели шороха.
Помню, построили на аэродроме полк под утро, светало уже, сейчас, говорят, командующий приедет. Точно, прикатил генерал, походил перед строем, посмотрел, а потом как заорет: «Это вы кого тут поставили?! Почетный караул или десант?! Расс-стегнуть гимнастерки! Тельняшки показать! Засучить рукава до локтей! Вперед, сынки! На выстрел отвечать тысячью выстрелов!»
Я рассказываю, а рядом агроном сидит. «Вы, — кричит, — палачи свободолюбивого народа!» «Ах ты, — говорю, — сука, интеллигент херов!»
Башку у меня от обиды переклинило. Взял я со стола нож, каким свинью резал, и засадил ему в грудь. Насквозь, аж к стене приколол…
Виталий Виноградов «активистом» стал так:
— Когда осудили, мне еще 18 лет не было. Отправили на зону для «малолеток». В первый же день в карантине дневальный подходит и спрашивает: «Ты кем по этой жизни стать хочешь?» Я отвечаю: «Пацаном!» Блатным то есть. А он мне: «Ну тогда пошли, пацан, потолкуем за жизнь». И повел в каптерку. Только зашел туда — мне табуретом по башке как дали! Я — с копыт и выстегнулся.
Очнулся, смотрю — вы не поверите! — табуретка деревянная, тяжелая — на куски разлетелась. А дневальный щерится: «Вставай, пацан, вот тебе тряпка, начинай полы мыть». В общем, били на «малолетке» не по-человечески…
У орчанина Володьки Кузнецова другая беда.
— На воле-то я с «блатными» крутился. Пахан мой в «авторитете» был, семь «ходок» на зону. Там и помер. Я его видел-то только на свиданках, в полосатом прикиде. Сейчас, наверное, в гробу переворачивается, узнав, что сын по «козьей тропе» пошел.
Я ведь как раньше думал: блатная братва — все за одного. Романтиком пришел на зону, у меня «пионерская зорька» в заднице играла. Попал в «семью» «отрицаловки». На объект выехали, бригадир на тачку показывает: впрягайся! Я ему: от работы кони дохнут! А бригадиром тоже орчанин был, он освободился уже, а потом его на воле замочили по пьяному делу. Здоровый бычара! Отмордовал он меня. Я — к корешам. Так, мол, и так, заступитесь. А они мне: ты сходи в санчасть, сними побои, а потом напиши жалобу «хозяину». Бригадира снимут за избиение, тогда мы с ним разберемся.
Я потом понял, конечно, что «бугор» этот их прикрывал от работы, вот они с ним и не хотели цепляться. Ну я и плюнул: какие вы, говорю, блатные! Суки вы, а не «пацаны». И пошел в «актив».
Охотно пополняли ряды «активистов» «случайные пассажиры» на зоновском корабле: бывшие офицеры, инженеры, врачи, осужденные хозяйственники — расхитители социалистической собственности, взяточники и просто влетевшие «по бытовухе» работяги и колхозники. Зачисление в «актив» давало им кроме относительно легкого житья возможность досрочного освобождения, выхода на «химию».
Кстати, помнится, как еще недавно на оренбуржцев наводили страх так называемые «химики» — осужденные условно с направлением на стройки народного хозяйства. А ведь среди них в основном были «активисты» и зоновские «пахари-мужики», «прочно вставшие на путь исправления». «Отрицаловка» на «химию» не попадала…
Основная масса осужденных относилась к категории «мужиков». Именно они работали на производстве, выполняли план, принося благосостояние колонии. По «понятиям», зоновский «мужик» обязан добросовестно трудиться, за что администрация, в свою очередь, должна была расстараться и обеспечить его всем необходимым. «Сначала отдай положняковое, потом требуй!» — вот главный принцип отношения массы «мужиков» с администрацией.
Осужденные этой категории не встревали во всяческие внутризоновские разборки, не претендовали на роли «авторитетов». Целью большинства из них было отсидеть как положено и скорее освободиться.
Именно за влияние на эту группу осужденных, составляющих до 80 процентов всех содержащихся в колонии, боролись администрация и лидеры «отрицаловки».
При этом администрация чаще всего оставалась в проигрыше, ибо уже в силу своего должностного положения была обязана «закручивать гайки» — укреплять режим содержания, дисциплину, наказывать, «вышибать» план. Да и «отдать положняковое» удавалось далеко не всегда. Перебои в снабжении, неурядицы на производстве, вороватые повара — каждый норовил ухватить кусок из зековского пайка. Бывало, снабженцы закупали по дешевке какую-то тухлую рыбу, сомнительного качества мясо и норовили скормить все это зоне.
На этом и строили свою политику «авторитеты», тщательно фиксируя все промахи и недостатки в работе администрации, подзуживая «мужиков» против ущемления их прав, выступая в роли защитников от произвола и зоновского беспредела.
За это от «мужиков» требовалось отчислять в «общак» часть продуктов из ларька, посылок, пронесенных нелегально со «свиданки» денег. Все это предназначалось на «подогрев» содержащихся в штрафном изоляторе, приобретение спиртного, подкуп сотрудников колонии.
В те годы о «всероссийском воровском общаке» ходили только слухи. На Мелгоре сколотить его так и не удавалось — зона считалась «сучьей», «красной», где власть крепко держали «активисты».
Никаких «воров в законе» на усиленном режиме тогда не было, да и быть не могло, поскольку здесь отбывали наказание осужденные впервые. Существовала так называемая «отрицаловка», «пацаны», которые пытались придерживаться воровских традиций, но это им удавалось редко. Особо рьяных, которые «не гладились», то есть не поддавались ни кнуту, ни прянику, администрация прятала в штрафной изолятор, ПКТ, а затем отправляла на тюремный режим.
Многих «раскручивали» по введенной тогда в уголовный кодекс статье за злостное нарушение режима при отбывании наказания в ИТУ.
Из числа «отрицаловки» на сходках воровских авторитетов в зону обычно назначался «смотритель», призванный следить за тем, чтобы администрация не плодила беспредел. Он же был судьей во внутризоновских разборках.
По данным оперчасти, человека два из нашей колонии претендовали на эту роль, но чем-то не приглянулись «авторитетам», и их кандидатуры не утвердили.
Однажды на Мелгоре появился армянин, прибывший этапом из другой зоны. Он быстренько наехал на уши местной «отрицаловке», представившись посланником легендарного вора в законе Васи Бриллианта. «Кумовья», возмутившись такой наглостью, подбросили в зону информацию, что новичок — бывший «активист», переведенный к нам по оперативным соображениям.
Обычно это делалось с целью спасти жизнь намутившему в зоне заключенному. Таких переводили от греха подальше в другие колонии за пределы республики.
Этот армянчик, которого все звали Ара, был патологическим вруном. После развенчания самозванца Медведь приказал мне спрятать его в санчасть — чтобы не проломили башку или не прирезали в отряде.
В тот же день Ара пожаловал в мой кабинет. Оглянувшись по сторонам, представился шепотом:
— Товарищ капитан! Я старший лейтенант КГБ. Под видом заключенного выполняю специальное задание правительства!
В ту пору среди зеков и администрации действительно ходили легенды про кагэбистов, разъезжающих с зековскими документами по зонам с целью разоблачения каких-то серьезных преступников, а заодно и нечистых на руку сотрудников колонии.
Я прогнал «кагэбешника» и поручил дневальным пристроить его ухаживать за тяжелобольными. Через день его отлупили, так как он стал воровать продукты питания. Пришлось потребовать у начальника колонии убрать его из санчасти, ибо и здесь уже не могли гарантировать неприкосновенность «крысятника».
Узнав, что его собираются перевести в шизо, Ара наглотался сапожных гвоздей, иголок — на рентгеновском снимке я насчитал их штук тридцать. Неделю он изображал умирающего, хватался за живот, закатывал глаза, но на повторном снимке инородных тел в желудке и кишечнике уже не было. Как говорят доктора, «отошли естественным путем».
Чувствуя, что штрафного изолятора не избежать, Ара где-то раздобыл молоток, два гвоздя и прибил себе ступни к полу. Когда мне сообщили об этом, страдальца уже освободил Шура Коровин. Не мудря с плоскогубцами, он просто взял Ару в охапку и оторвал от пола.
«Сучьей» зоной Мелгора стала после крупных разборок «активистов» с блатными.
Оперативники проморгали назревший конфликт, и ночью несколько десятков «активистов», вооружившись палками, металлическими прутьями, пошли по отрядам «мочить» «отрицаловку» Заходя в помещение, орали: «Блатным — встать! Мужикам и пидорам — лежать!»
Тех, кто поднимался, били, лежавших не трогали, но отныне они считались «разворованными». Несколько человек попали в санчасть, одного «пацана» чуть не убили — его спас, прикрыв собой, ДПНК…
С тех пор власть в зоне принадлежала «активу», но «авторитетные» зеки, конечно, остались.
Помню, был такой орчанин по фамилии Сухов. К нему бегали за советом заключенные, в том числе и «отрицаловка», прапора-контролеры относились с уважением и по пустякам не трогали. Сухов был убийца, ушел из-под «вышки» и пять лет провел в «крытой» — на тюремном режиме.
В то же время, оказавшись в санчасти, он охотно общался с дневальными, мастерил на досуге, как простой «мужик», какие-то цветочки из ниток и проволоки, дарил их медсестрам.
— Слушай, Сухов, — спросил я его, — что-то не пойму: ты блатной или как?
— Я, гражданин доктор, папа римский. Живу как хочу, общаюсь с кем хочу. Меня во многих зонах знают. Если что не так — глотку любому перегрызу. А все эти «масти», воровские понятия — ерунда. Главное — человеком оставаться.
По многолетней традиции понедельник у начальника медицинской части — черный день. С утра начинается обход и врачебный прием осужденных, содержащихся в шизо и ПКТ. В этом обычно мне помогал санитар по кличке Гоша-Людоед.
На самом деле его зовут Герихан, он ингуш по национальности, осужденный за разбойное нападение и убийство к пятнадцати годам лишения свободы. Гоша родился в Казахстане, куда сослали его семью после войны. Позже родители вернулись на Кавказ, а Гоша работал на шабашках по колхозам, потом сколотил банду и после нескольких преступлений сел. Мается за колючей проволокой он уже больше десяти лет. Своей кличке обязан внешностью: высокий, физиономия зверская, на большой лысой голове торчат здоровенные толстые уши.
Гоша бережно несет сумку, в которой хранятся медицинские инструменты, лекарства.
Перед обходом мы поднимаемся на вахту. Сегодня дежурный по колонии — капитан Батов.
— Прэвэт, дарагой! — говорит он мне. — Сейчас в крякушник пайдем!
Потом нажимает кнопку на стоящем перед ним пульте:
— Дядя Ваня! Аткрывай шизо, доктор идет!
Штрафной изолятор и помещения камерного типа отгораживались от основной территории колонии забором. В одноэтажном домике размещалось десять камер изолятора и четыре — ПКТ. Камеры шизо представляли собой помещение примерно два на четыре метра с массивными, окованными полосами металла дверями, снабженными смотровым глазком и форточкой для подачи пищи — «кормушкой». За основной дверью находилась еще одна, решетчатая, сваренная из толстых металлических прутьев. Никаких столов, скамеек не полагалось.
Небольшое окошко закрывалось толстой, крепкой решеткой, затем плетенной из проволоки сеткой и уже снаружи — козырьком жалюзи и практически не пропускало дневного света.
Утопленная в специальной нише в стене и тоже закрытая решеткой лампочка не могла разогнать царящий в камере полумрак.
Шершавые, оштукатуренные «под шубу» стены, голый цементный пол, откидные деревянные нары, привинченные на день к стене, ржавый чан в углу — параша — вот и вся обстановка камер изолятора.
В ПКТ было «уютнее». Камеры оборудовались столом, длинной скамьей, нары не убирались на день, а полы были деревянные. Кроме того, в помещениях камерного типа разрешалось иметь письменные принадлежности, кое-какие продукты, сигареты, спички. Сюда ежедневно давали газеты — центральные и колонийскую многотиражку «За честный труд!», прозванную зеками «Сучий вестник».
Такая разница в условиях содержания объяснялась тем, что в шизо водворяли на срок не более пятнадцати суток, а в ПКТ — до шести месяцев. Правда, в случае нарушения режима можно было схлопотать дополнительную «пятнашку», а из ПКТ не вылезать годами.
Нормы питания в «буре» были занижены, а в шизо и вовсе кормили через раз. В «летный» день выдавалось четыреста граммов серого хлеба, кипяток и соль «по вкусу».
Но особенно тяжело переносили заключенные запрет на курение.
При водворении их «шмонали», переодевали в специальную одежду, так что не было возможности пронести даже табачные крошки.
Сопровождавший нас прапорщик открыл калитку, и мы прошли на территорию изолятора. У входа встретил контролер по прозвищу Полтора Ивана. Он согнулся в дверном проеме — низковатом для двухметрового с гаком дяди Вани.
Мы входим внутрь. В нос привычно шибает застоявшийся запах дыма, параши, немытых тел. Дядя Ваня лениво «шмонает» Гошу: доверяй, но проверяй, чтоб не передал чего в камеры…
— Стучат? — спрашивает Батов.
— Да утихли вроде, а щас вон опять колотят, козлы! — возмущается прапорщик.
Узнаю, в чем дело. Дневальный по штрафному изолятору оказался стойким «активистом» и отказался втихаря передавать в камеры посылки и «малявки» — записки из зоны. Он разносил заключенным пищу, и такая возможность у него была. В отместку зеки плеснули на него из «кормушки» мочой и теперь требовали сменить дневального, надеясь на приход более покладистого. И отказались принимать пищу из рук «опущенного».
Из камер доносился стук, крики: «Давай хозяина!»
— Вы у меня достукаетэсь, аборигены! — кричит в коридор Батов. — Сэйчас «чэкыстов» вызову!
В случае массовых беспорядков в зону вводили солдат, экипированных щитами и резиновыми палками. Делалось это не часто, на моей памяти было лишь однажды и расценивалось как ЧП. Что бы не нервировать высокое начальство, обычно после таких акций в Москву докладывали «о проведении тактических учений конвойных войск по пресечению массовых беспорядков на базе такой-то колонии».
В тот день все обошлось. Дневального сменили, зеки успокоились, и я начал прием. Содержалось в шизо и ПКТ обычно человек шестьдесят-семьдесят, к врачу записывалось не менее сорока.
Работать приходилось в тесной комнатушке, где были только стол и две привинченные к полу табуретки. При обнаружении серьезного заболевания врач имел право ходатайствовать перед начальником колонии о переводе осужденного в санчасть.
Заключенные входили по одному. Контролеры и ДПНК обычно не утруждали себя присутствием и занимались своими делами, а я оставался один на один с осужденными. Подстраховывал меня от всяких неожиданностей только Гоша.
Я не верю в сказки о неприкосновенности медиков в колониях, бывало всякое. Впрочем, за все годы службы нападений не случалось. Иногда считавшие себя в чем-то ущемленными заключенные скандалили, «брали на горло», доказывая наличие болезней, или наоборот, «давили на слезу», но обычно все решалось миром…
Вообще, штрафной изолятор был тем гадюшником, где годами копила злобу «отрицаловка», плодились болезни, психические нарушения у осужденных. Поэтому контролерами сюда ставили опытных прапорщиков, старых служак. Но проколы случались.
Помню, как-то в шизо зеки задушили сокамерника. На прогулку содержащихся в изоляторе не выводят, пересчитывают утром и вечером «по головам», а потому того, что один из заключенных мертв, никто не заметил. Дня три сокамерники перетаскивали его утром с нар на пол, ночью водружали обратно, лопали его пайку, а дежурный наряд при проверке не догадывался потормошить «спящего». На четвертый день зеки не выдержали и заколотили в дверь.
— Эй, командир, забирай «жмурика», он уже, в натуре, воняет!
После этого случая заключенных при каждой проверке непременно заставляли выстраиваться в камере, а дежурный контролер, заглядывая в форточку, считал:
— Один… два… Эй, покажись! Ты там весь целый или только голова на палку надета?
Администрация постоянно ждала от шизо неприятностей. Содержащиеся там частенько объявляли голодовки — групповые и индивидуальные.
При этом шли на ухищрения, чтобы не слишком страдать. Один «голодающий» загодя вымочил белую нательную майку… в сахарном сиропе. И потом посасывал в камере клочки, изображал из себя умирающего голодной смертью.
Иногда, отправляясь в шизо, прятали во рту «мойку» — кусочек лезвия бритвы, которым можно было в подходящий момент «покопаться», «вскрыться», порезав кожу на предплечьях или животе.
Обычно такие раны обрабатывали прямо в изоляторе, накладывали повязку и возвращали членовредителя в камеру. Впрочем, бывало, что резались серьезно, выпуская себе кишки. Таких выносили в санчасть, зашивали, а через некоторое время возвращали в шизо — за членовредительство по тогдашнему закону накладывалось дополнительное взыскание…
Для вольного человека врачи не играют такой роли, как в зоне. В колонии медицинская часть оказывается в самом центре событий. Она одинаково важна для заключенных и администрации.
В силу своего должностного положения колонийские врачи контролируют практически все сферы жизни колонии: питание, бытовые условия, трудоустройство, производственный процесс. Если большинство сотрудников находилось в жилой зоне время от времени — была работа и в штабе, и на производственных объектах, то врач, медсестра все рабочее время проводили среди заключенных.
При этом медработники часто оказывались в двусмысленном положении. С одной стороны, будучи людьми гуманной профессии, они обязаны были всемерно заботиться о здоровье осужденных. С другой — как офицеры, сотрудники ИТК, должны способствовать укреплению режима содержания, выявлению симулянтов, членовредителей, лиц, незаконно уклоняющихся от общественно полезного труда.
Поделиться книгой: