Помоги проекту - поделись книгой:
Рассказывают, что, когда российские колонии посетили коллеги-тюремщики из Германии, они долго дивились на многочисленные заборы внутри зоны, не в силах постигнуть предназначения локальных секторов. Когда им наконец растолковали принцип разобщения осужденных для ужесточения надзора, немцы предложили просто повесить таблички с надписью: «Проход запрещен». Это в наших-то зонах, где за ночь зеки умудрялись выломать стальные прутья «локалок» толщиной в палец просто затем, чтобы сбегать попить чайку в соседний отряд…
Локальные сектора в разных отрядах обустраивались на свой лад. В отряде Мамбетова соорудили спортплощадку, где можно было погонять мяч, повисеть на перекладине и качнуть самодельную штангу.
«Локалка» бесконвойников, работавших за пределами зоны, благоухала роскошными цветами.
Были отряды-грязнули, где зачуханные зеки с утра до вечера вяло шоркали метлами заплеванную территорию, гоняя из конца в конец неистребимый мусор.
Распорядок дня в зоне планировался примерно так: подъем — в шесть часов утра, в половине седьмого — утренний просчет и завтрак, в восемь утра — выезд на работу. Обед в жилой зоне и на объектах — с часу до двух, в шесть вечера — очередная проверка, затем ужин. В десять часов — отбой.
Днем проверки заключенных проводились на плацу, ночью прапорщики-контролеры считали спящих «по головам».
Проведение просчетов возлагалось на дежурный наряд, состоящий из нескольких контролеров-прапорщиков и офицера, помощника начальника колонии.
Наряд нес службу по двенадцатичасовому графику. Были смены, где прапорщики вечно путали счет, количество «наличных» зеков не совпадало со списочным, проверка затягивалась на два-три часа.
Летом это не имело особого значения, а вот зимой, под пронизывающим ветром, осужденные роптали, крыли контролеров матом, а те бегали по отрядам, разыскивая недостающего, чаще всего прикемарившего в каком-нибудь закутке зека. Если такового в конце концов находили, то будили пинками и волокли, очумевшего от сна и града обрушившихся вдруг ударов, в штрафной изолятор.
Самым курьезным было то, что при двух ночных побегах из жилой зоны на моей памяти проверки сходились и бежавших спохватывались лишь много часов спустя.
Я уже говорил, что главным в деятельности любой исправительно-трудовой колонии был производственный план. Но существовала одна сила, которой было наплевать на производственные и воспитательные проблемы. Это охранявшие зону конвойные войска.
Главной задачей конвоя во все времена оставалось не допустить побег с охраняемой территории. А поскольку надежнее всего охранялась жилая зона, идеальным положением для войск было то, при котором зеки сидели за крепким, спутанным «колючкой», «егозой» и сигнализацией забором, а не мотались по стройкам, цехам, подсобным хозяйствам. Бежать с производственных объектов было намного легче, да и бежали. Дважды в течение десяти лет с кирпичного завода «уходили» на тепловозе. Подгадав удобный момент, зеки раскочегаривали мощную машину и, вышибив ворота, оказывались на свободе…
Надзор на удаленных объектах был слабее, охранные сооружения — временные, хлипкие. К тому же, оказавшись вдали от отцов-командиров, солдаты несли службу спустя рукава, а прапорщики-контролеры, помаявшись от безделья час-другой, напивались прихваченной заранее или изъятой кстати у заключенных водкой.
Зная все это, командование конвойного батальона строило бесчисленные козни, чтобы совсем не выпустить либо ограничить число осужденных, выезжающих на объект.
То конвою не нравились поданные для перевозки зеков фургоны, то требовали подлатать забор вокруг производства, добавить колючей проволоки, осветительных фонарей по периметру…
Случались и вовсе дикие сцены.
Утро. В решетчатом «загоне» колонийских ворот — «предбаннике» — стоит полторы сотни заключенных. Зеки покуривают, ежась под утренним ветерком. Вывод задерживается. Командир батальона подполковник Вайнер, сославшись на какие-то непорядки в охранных заграждениях, запретил конвою выпускать заключенных на объект.
Директор производства Сидор Петрович Зубов, тоже подполковник, но колонийский, приказывает дежурному офицеру открыть ворота предзонника. Тот подчиняется.
Встав во главе колонны зеков, Сидор Петрович командует:
— За мной! На работу шагом марш!
Из караульного помещения высыпают солдаты с автоматами, собаками. Ими командует лейтенант — начальник караула. Солдаты разворачиваются в цепь, выставив вперед оружие, и загораживают дорогу колонне.
— Стоять! — орет начкар. — Стрелять буду!
— Вперед! Твою мать! — кричит директор производства.
Если зеки не попадут на объект — пропадет целый рабочий день, сорвется план декады и месяца, за что тюремное начальство и местное, партийное, снимет с директора если не голову, то погоны.
Зеки, хихикая, переминаются с ноги на ногу.
— Убери солдат, сопляк! — требует от начкара Сидор Петрович и решительно шагает навстречу шеренге.
Неожиданно один из солдат, то ли случайно, то ли по злому умыслу, отпускает поводок хрипящий от злобы овчарки. Та одним махом бросается на директора, рвет ему руку…
Мирить тюремщиков двух ведомств приходилось высокому областному начальству…
В отсутствие заключенных конвойные солдаты любили пошуровать на производстве, тырили оттуда для отцов-командиров или собственных нужд все мало-мальски ценное: инструменты, стройматериалы, краску. Но стоило колонийским офицерам задержать солдатика на краже, как со стороны командования батальона следовали ответные меры.
Комбат своей властью «закрывал» бесконвойников, запрещая караулу выпускать из зоны работавших в подсобном хозяйстве заключенных. Визжали голодные свиньи, стоял на приколе трактор, развозивший обед…
В ответ начальник колонии приказывал отключить казарму от электроэнергии.
Такие разборки тянулись месяцами.
Периодически Медведь и Вайнер встречались на «нейтральной территории», пили водку, мирились, но разница задач конвоя и производства вскоре вновь приводила к ссорам и взаимным «подлянкам».
Конвойные офицеры, в отличие от колонийских, служили по войсковой системе. Их часто переводили с места на место, отчего они не успевали обрастать хозяйством, огородами. Колонийские офицеры практически до пенсии работали в одном и том же «учреждении», как правило, были родом из близлежащих деревень, обосновывались прочно, по крестьянской привычке крепко обрастали хозяйством, дачами, гаражами, сараями.
Большинство конвойщиков заканчивали училище внутренних войск и считали себя профессиональными военными. А потому к разношерстной «аттестованной» колонийской братии — бывшим шоферам, зоотехникам, строителям, дослужившимся к пенсии до капитанов и майоров, — относились высокомерно и презрительно дразнили «профсоюзниками».
При этом конвойные офицеры непосредственно с осужденными не работали, на охраняемую территорию никогда не входили и смотрели на зеков только через прицел автомата. Это, в свою очередь, давало колонийскому начсоставу право именовать конвойных «вояками» и считать ничего не смыслящими в зоновской жизни.
Заключенные звали солдат «чекистами», а солдаты зеков — «жуликами». Ни те, ни другие ничего обидного для себя в таких кличках не усматривали. Обоюдной неприязни между ними, по-моему, не существовало. В рассказы об избиении солдат внутренних войск на гражданке не верится, ибо, к чести заключенных, на моей памяти ни один «тюремщик» не подвергся целенаправленной мести со стороны освободившихся зеков. В зоне — да, бывало всякое. Впрочем, я говорю сейчас о прошлом…
В сущности, и солдаты, и зеки находились почти на одинаково подневольном положении, а в быту заключенные жили даже лучше.
Странно было наблюдать, когда рано утром с визгом открывались тяжелые колонийские ворота и строем, по пятеркам, в предзонник выходили сытые, рослые, в щеголевато подогнанных и отутюженных робах заключенные. Сапоги и тяжелые, с заклепками ботинки надраены до блеска, подбиты для форса высокими каблуками с бряцающими по асфальту подковами.
А поодаль ежились на ветру худые, низкорослые солдатики с цыплячьими шеями, торчащими из мешковатых, не по росту, гимнастерок, с заплатами на коленках и задницах, в ржавых от пыли, стоптанных вкривь и вкось «кирзухах» и нахлобученных до ушей выгоревших, замасленных, как блин, пилотках.
— Привет, чуханы! Когда на дембель? — кричали им весело зеки, поблескивая рондолевыми фиксами, а солдаты отмахивались, шмыгали влажно носами и баюкали казавшиеся непомерно тяжелыми для них автоматы.
Дедовщина в конвойных войсках процветала страшная. Старослужащие по многу часов не меняли «салаг» на открытых, продуваемых со всех сторон (чтоб не спали) вышках. И какой-нибудь таджик, сутки не евший, не спавший, ошалевший от свирепых уральских морозов, буквально выл на посту, и вой этот (или песня — не разберешь) — плыл по ночам над заснувшей зоной и колонийским поселком.
Иногда отношения между «чекистами» и «жуликами» перерастали прямо-таки в дружеские, основанные на полном взаимном доверии. Мало того, что солдаты снабжали зеков чаем, водкой, перебрасывали все это через забор в обмен на «шарабежки» — поделки. Один дневальный рассказал мне историю, от которой отцы-командиры, узнай об этом, могли бы сойти с ума. Осужденный к восьми годам за разбой Шура Коровин… заступал часовым на вышку.
Происходило это на кирпичном заводе. Среди солдат оказался земляк из соседней деревни. Шура давал ему деньги, и, пока «чекист» бегал за водкой в близлежащий райцентр, «жулик» с автоматом бдительно охранял периметр. Водку делили по-честному — бутылку солдату, две — Шурику…
Я не поверил бы в эту историю, если бы не был сам очевидцем чего-то подобного.
Однажды зимой навалившийся внезапно буран мгновенно замел степные дороги. Два «КамАЗа», выехавшие с кирпичного завода с двумя сотнями зеков, увязли на полпути в сугробах. Связи с колонией не было. Зеки стали замерзать в железобетонных будках, сидевшие там же через решетку чекисты и вовсе околевали на открытом ветру. До жилой зоны оставалось километров шесть. Посланная на разведку из колонии пожарная машина тоже где-то увязла. Тогда конвой и сопровождавшие машины колонийские офицеры решили выпустить заключенных и добираться пешком…
Я был на вахте, когда глубокой ночью на освещенное прожекторами пространство у ворот вдруг вывалила из снежной кутерьмы черная толпа и, по пояс в снегу, вломилась в «предзонник». Дошли! При этом часть зеков несла на себе ослабевших «чекистов», часть волокла их автоматы с подсумками…
В местах лишения свободы действовали так называемые общественные организации осужденных. Были зоны, в которых заключенных загоняли в такие объединения или секции чуть ли не палками. Например, с этапа новичка заставляли писать заявление о «добровольном» вступлении в СПП — секцию профилактики правонарушений, что-то вроде народной дружины. Надо ли говорить, что состоять в них считалось «позорным».
В Оренбургской области, насколько мне известно, такого беспредела в зонах не существовало. По крайней мере, на Мелгоре к вступлению в ту или иную секцию особо не принуждали. Все заключенные, становившиеся завхозами, дневальными, бригадирами, работавшие в хозобслуге, автоматически зачислялись в СПП.
Существовали и другие секции. Например, СКМР — секция культурно-массовой работы, СБС — санитарно бытовая секция, СОКМГ — секция общественных корреспондентов (!) многотиражных газет, СФСР — секция физкультурно-спортивной работы.
Положенную члену СПП повязку на рукаве никто из заключенных не носил. Помню, перед какой-то проверкой из области Медведь поручил замполиту зоны подполковнику Елизарову обеспечить всем «активистам» должный внешний вид. Замполит передал команду ДПНК, тот — завхозам отрядов. Когда Елизаров повел комиссию на территорию жилой зоны, у входа на вахту стояла шеренга бравых ребят с повязками на рукавах.
Гости, среди которых помимо тюремного начальства были партийные и комсомольские работники, в том числе дамы, стали оживленно расспрашивать «положительных» зеков. Те чинно и благородно отвечали на вопросы, рассказывали, как борются с нарушителями дисциплины в колонии.
В ходе этой беседы замполит находился в состоянии, близком к обмороку. Ибо шеренга «активистов» сплошь состояла из зоновских «петухов».
Получив приказ ДПНК, завхозы, не слишком утруждая себя, выдали повязки отрядным «пидорам» и послали их поприветствовать комиссию…
Впрочем, были в колонии и энтузиасты художественной самодеятельности, спортсмены, которые действительно организовывали концерты, футбольные турниры, но — для души, а не по принуждению.
Так, завклубом работал бывший певец из Москонцерта, а в библиотеке хозяйничал работник Краснодарского обкома партии, большой любитель книг, осужденный за взятки.
По-настоящему зона делилась не на секции, а на множество ячеек, которые назывались «семьями». Члены одной «семьи» подбирались по принципу землячества, совместной работы, просто взаимным симпатиям. Никакого сексуального смысла в понятии «семья» не было.
Ее члены поддерживали друг друга, делились посылками, «ларьком», а в случае необходимости кулаками защищали «семьянина», не давая в обиду.
Были маленькие «семьи», состоящие из двух-трех затурканных бедолаг, и большие — из десяти и более человек.
Я не раз наблюдал, с какой трогательной заботой друг о друге садилась за ужин такая маленькая «семья». Кто-то старательно резал заточенным черенком алюминиевой ложки сало — чтобы всем поровну; другой, обжигаясь, нес кружку свежезаваренного чая. Кто-то, сдувая табачные крошки, раскладывал грязные липкие конфеты-«ландорики».
В санчасти «семьей» из трех человек жили дневальные: бывший хоккеист, осужденный за разбой, Шура Коровин, убийца Виталий Виноградов и насильник Володя Кузнецов.
Шура Коровин был физически очень силен, но, как часто случается среди спортсменов, до изумления простоват. Свои восемь лет он схлопотал, по сути, за… приставание к прохожей девчонке. Будучи пьяным, встретил на улице приглянувшуюся девицу, попытался завязать знакомство, но сделал это по простоте душевной хамским образом: снял с нее солнцезащитные очки и водрузил на свой картофелеобразный нос. Девушка убежала. Шура погнался за ней, намереваясь отдать ненужные ему очки… тут-то и подвернулся навстречу милицейский патруль. Девица указала на грабителя, Шуре стали крутить руки, он накостылял милиционерам. При этом у него нашли нож…
Виталий Виноградов — умный, осторожно-вкрадчивый, в драке убил незнакомого парня, угодив ему в голову кирпичом. Срок — десять лет лишения свободы.
— Расстояние было метров пять, — рассказывал убийца. — Я уже семь лет сижу, и все кирпичи в цель швыряю. Ни разу с такого расстояния не попал. А в тот день, пьяный, — наповал…
Вовка Кузнецов — орчанин из бывших «блатных». Шесть лет лишения свободы за групповое изнасилование. Шестнадцатилетняя девица пошла с тремя парнями ночью на дачу пить водку. Что там было и как — Вовка не помнит. На следующий день девчонка призналась в своих похождениях матери, та — в милицию…
Несмотря на разность характеров жили дневальные дружно. Только однажды видел я, как поссорились Коровин и Кузнецов. У Вовки был день «отоваривания» — когда он раз в месяц мог по безналичному расчету набрать в зоновском ларьке продуктов питания на восемь рублей.
Ассортимент ларька небогат: дешевые сигареты, рыбные консервы, письменные принадлежности, трусы, майки, тапочки. Был чай, но его выдавали не более ста граммов на человека.
Вовка припер в каптерку санчасти наполненный в ларьке «сидор». Вскоре я услышал крики, шум. Войдя в закуток, где жили дневальные, увидел красного от ярости Шуру, обиженного Володьку и хохочущего Виталика.
— Вы чего тут разорались? — сердито поинтересовался я.
— Дык… я ему говорю: возьми повидлы! — в сердцах принялся объяснять Шура. — А он шампунь купил. Три рубля флакон! Лучше бы он банку повидлы взял!
— Ну на хрена лысому шампунь! — покатывался с хохоту Виталик, поглаживая себя и Кузнецова по стриженным «под ноль» головам.
Впрочем, недоразумение вскоре прояснилось. Оказалось, что Кузнецов потратился на шампунь для кота, пригревшегося в санчасти. Тот, невзирая на забор, сигнализацию, каждую ночь бегал на волю — в поселок. Вот и нахватался от своих подружек блох. И Володька решил помыть «донжуана» шампунем…
Во время обхода палат в санчасти я обратил внимание на заключенного по кличке Мартышка. Худощавый симпатичный парень сидел, притулившись к тумбочке, и что-то быстро писал. Увидев меня, вскочил, захлопал испуганно глазами.
— Письмо, что ли, пишешь? — поинтересовался я.
— Да, маме. В стихах.
— Ну прочти!
Мартышка охотно, с выражением стал читать. На мой взгляд, стихи были плохие, но искренние. Я похвалил автора. Тот радостно вскинулся:
— Я уже посылал стихи маме. Она пишет: ты прямо поэтом стал!
— Пидором ты стал, а не поэтом! — грубо прерывает его Коровин.
Мартышка гаснет, втягивает голову в плечи.
Ну что тут поделаешь?!
«Опущенные», «петухи», они же «обиженные», «пидоры» были низшими, абсолютно бесправными существами в зоновской иерархии.
Если в женских колониях однополая «любовь» действительно похожа на это чувство — с объятиями, ревностью, ухаживаниями, то в мужских зонах все наоборот. Предмет своих же домогательств втаптывали в грязь, презирали.
Далеко не все «опущенные» были гомосексуалистами. Чаще всего «обижали» насильно, за какие-то прегрешения, нарушение зоновского «этикета», воровство у товарищей — «крысятничество». Однажды в зоновской стенгазете встретил такой стишок, сочиненный каким-то «активистом», предостерегающий читателей от картежных игр:
Ничего не скажешь, доходчивая пропаганда.
«Опущенный», даже насильно, незаслуженно, оставался таким навсегда, сколько бы раз не доводилось ему потом сидеть. За сокрытие «масти» могли убить. С ним, «по понятиям», нельзя было разговаривать, есть за одним столом, прикуривать от его сигареты, здороваться за руку, пользоваться его вещами. Впрочем, эти запреты не распространялись на сексуальные контакты.
В отрядах им отводились отдельные спальные места — у порога, есть разрешалось только за специальным столом, особняком от других. Посуда для «опущенных» помечалась особыми насечками — чтобы не перепутать с «чистой». Любой, даже случайно вступивший в бытовой контакт с «опущенным», сам превращался в «петуха».
На ступень выше по положению стояли «черти». Среди них было множество тех, кто, как говорили в зоне, «загнался» — упал духом, затосковал, перестал следить за собой, умываться, стирать и гладить одежду, завшивел.
Оказывались в этой «масти» и те, кого называли «кишкой», проще говоря, обжоры. По зоновскому этикету требовалось эдакое показное равнодушие к пище. «Еда — дело свинячье». Уважающий себя зек никогда не уписывает лагерную похлебку за обе щеки, а ест будто нехотя, с отвращением, не торопясь.
Но встречались обжоры, которые, съев свою пайку, вылизывали тарелку, охотно доедая за соседом. Помню, как в категорию «чертей» перевели дневального, съевшего отрядного… кота!
К собачатине в зонах еще со времен сталинских лагерей относились с уважением. В мое время собак тоже ели — уже не от голода, а из зоновского шика. Был случай, когда зеки на кирпичном заводе умудрились вытащить из запретки и сожрать… караульного пса, мстительно повесив шкуру на колючую проволоку. Происшедшее было расценено как ЧП, в батальон нагрянула комиссия…
Зоновские «опера» быстро вычислили едоков, но помалкивали из вредности…
А вот вкусивший кошатины опускался в глазах братвы «ниже канализации».
Поделиться книгой: