Помоги проекту - поделись книгой:
— Вы коммунист?! — грозно спрашивает зека майор.
— Так точно! Бывший! — рапортует старлей.
— Коммунист при всех обстоятельствах должен оставаться коммунистом! — напирает Прокофьев. — Я предлагаю вам ответственный участок работы — в столовой. Считайте это партийным поручением!
— Слушаюсь! — радостно соглашается бывший старлей.
Еще бы! Столовая — это вам не «вождение тачки» с кирпичами…
Распределение этапа закончено, но на столе еще два личных дела.
— Каракашвили… Саркисян… — читает Медведь.
— В шизо… — сообщает зам по оперработе. — Отказались от чистки картофеля, а Саркисян требует отправить его в Армению.
— Пусть считает нашу Мелгору Араратом, — хмыкает Медведь. — Мамбетов! Возьмешь обоих к себе.
Начальник пятого отряда капитан Мамбетов возмущенно вскакивает:
— Владимир Андреевич! У меня этих «зверей» уже пол-отряда! Всю шваль ко мне, а кто план выполнять будет?
— Ничего. Перевоспитаешь…
Мамбетов обреченно вздыхает.
У него один из самых сложных отрядов, но Колька Мамбетов справляется. С нарушителями дисциплины, отказчиками от работы разбирается лично. Для этого в кабинете у него хранятся кожаные перчатки.
— Смотри, займется тобой прокурор… — предупреждает Кольку начальство, но официальных жалоб на рукоприкладство от заключенных не поступает.
Несмотря на своеобразные методы воспитательного воздействия в отряд к нему идут охотно. «Мужиков»-работяг в обиду он не дает. У Мамбетова легче всего попасть на досрочное освобождение, на «химию». Он вовремя подготовит документы в суд, поможет написать слезливую «помиловку». А насчет рукоприкладства… Помню, привел он как-то на освидетельствование в санчасть пьяненького зека из своего отряда. Медики подтвердили — действительно пьян.
— Николай Давлетович! — взмолился зек. — Не «вешайте» взыскания! У меня через месяц срок на «химию» подходит. Лучше морду набейте!
— Ладно! — согласился отрядный и, взяв за шкирку раскаявшегося зека, поволок в отряд — на «разборки».
На все виды досрочного освобождения из колонии требовалось решение прокурора и суда. Если в личном деле осужденного оказывалось постановление о злостном нарушении режима — суд отказывал в досрочном освобождении. Так что, если и впрямь виноват, лучше получить неофициально по морде, чем «париться» в зоне лишние годы.
Кому-то покажутся дикими и возмутительными подобные «методы», но колонийская жизнь — особая. Добро и зло в ней часто меняются местами, превращаясь в свою противоположность.
Начальник отряда в колонии — должность самая непрестижная. Понимая это, эмвэдэшное руководство повысило «отрядным» денежное содержание, потолок звания до майора — но все попусту.
Начальник отряда отвечает практически за все — режим, выполнение производственного плана, санитарное состояние жилых помещении, наличие у всех подопечных обмундирования, постельных принадлежностей. Он должен вести, по крайней мере на бумаге, постоянную индивидуально-воспитательную работу, организовывать художественную самодеятельность, проводить политзанятия, переписываться и встречаться с родственниками заключенных, оформлять документы на досрочное освобождение, а иногда — женить или хоронить зеков…
С учетом того, что в среднем отряд насчитывал около ста двадцати заключенных, перспектив успеть переделать все вышеперечисленные дела и еще десятки других у «отрядника» практически не было.
В те годы на Мелгоре было десять отрядов. Один составляли старики-инвалиды и «хозобслуга» — заключенные, работавшие по обеспечению жизнедеятельности зоны — повара, кочегары, банщики. Еще один отряд — «бесконвойники», которые работали без охраны за пределами эоны. В их число входили, как правило, зеки «солидные», досиживающие свои сроки, не нарушающие дисциплину, специалисты — шоферы, трактористы, электрики, сантехники, связисты и прочий необходимый для жизни поселка люд.
В конце семидесятых годов чья-то светлая голова объявила мелгоровскую колонию зоной, специализированной по лечению туберкулеза. И потому сюда согнали «тубиков», осужденных на усиленный режим, со всей области. В то время зеков, больных туберкулезом легких, содержалось в колонии более трехсот. Для изоляции здоровых их разделили на два отряда. Один практически полностью лежал в стационаре — около ста пятидесяти больных активным туберкулезом легких — с кавернами, кровохарканьем, «бацилловыделением» и прочими симптомами цветущего туберкулеза.
Вторая половина — «неактивные тубики», работали в швейном цехе. Шили рукавицы, халаты, спецодежду.
Остальные отряды — «здоровые» — трудились на кирпичном заводе.
В жилой зоне заключенные размешались в двух- и трехэтажных общежитиях, представлявших собою большие спальные комнаты с полусотней двухъярусных кроватей. На каждую кровать полагалась тумбочка для личных вещей осужденного. При этом на тумбочке и кровати вывешивалась бирка с фамилией владельца. Делалось так потому, что спальное место, где осужденный проводил порой долгие годы, является особенно важным показателем его положения в отряде и зоне. Только начальник отрада имел право указать заключенному ту или иную койку, ярус, где зек обязан был спать. Однако на практике занимались этим «завхозы», которые быстренько размежевывали всех по «мастям», приятельским отношениям и земляческим симпатиям. Но при любом раскладе ближе к выходу всегда селили «опущенных», а солидные, уважаемые зеки устраивались в дальнем конце помещения, ближе к окошку и непременно на нижнем ярусе койки.
В отсутствие заключенных постели должны были тщательно заправляться. В это время дневальным надлежало мыть полы, протирать пыль, но занимались этим либо «опущенные», либо освобожденные от работы по болезни «мужики».
Кроме спального помещения, в каждом отряде были умывальные комнаты, туалеты, сушилки, бытовки и каптерки, где хранились «сидоры» — мешки и самодельные холщовые сумки с личными вещами осужденных. Каждый «сидор» снабжался биркой — табличкой с указанием фамилии владельца, номером отряда и бригады.
Несмотря на строгие запреты, в каждой каптерке непременно оборудовался топчан, на котором спал «завхоз», стол с электроплиткой, какой-нибудь спаянный из запасных частей проигрыватель с набором грампластинок и радиоприемник. Магнитофоны, радиоприемники иметь в зоне было запрещено.
Периодически «режимники» разносили в пух и прах этот зоновский уют, срывали со стен журнальные вырезки с изображением красавиц, шмякали об пол радиоаппаратуру, но уже на следующий день хлопотливые завхозы восстанавливали свои «биндюжки», украшая их пуще прежнего.
Начальники отрядов, в отличие от «режимников», смотрели сквозь пальцы на подобные закутки, ибо понимали, что заключенному, годами находящемуся буквально в толпе себе подобных, просто необходимо изредка уединяться. Но были правы и «режимники», потому что чаще всего в таких вот каптерках устраивались пьянки, всяческие «разборки» с поножовщиной, здесь «опускали» слабых и хранили запретные вещи.
Помимо «завхоза», которого назначали из числа самых толковых активистов, в отряде по штату предусматривалась должность дневального. Он должен был поддерживать санитарный порядок, но этим, как я уже говорил, всегда занималась зоновская голытьба. Дневальный — «шнырь» — по большей части был на посылках у завхоза, а в отсутствие — замещал его.
Если в помещение входил сотрудник колонии — «представитель администрации», дневальный обязан был подать команду: «Отряд, внимание!» — и доложить прибывшему о количестве находившихся в помещении заключенных, назвать фамилии больных и отсутствующих по уважительным причинам. Впрочем, докладывали далеко не каждому и начисто игнорировали «беспонтовых» сотрудников — тех, кто не имел права наказать заключенного или не мог как-то «подгадить» при случае. Дневальные лебезили и заискивали перед требовательными сотрудниками, другим, «мягким», могли запросто нахамить. Зона мгновенно раскусывала человека: перед каким-нибудь прапором-контролером трепетала и огрызалась на замечание майора, попавшего в разряд «беспонтовых».
Неуважаемые сотрудники, как правило, либо пожинали плоды своей беззубости, либо когда-то вляпались в незаконную связь, польстившись на зековские подачки. Таких зеки чувствовали нутром и глубочайшим образом презирали…
Среди отрядов устраивали «соцсоревнование», а победителям вручали призы — спортивный инвентарь, телевизоры… При подведении итогов соревнования учитывалось выполнение производственного плана бригадами отряда, количество дисциплинарных нарушений и санитарное состояние помещений.
За санитарное состояние отряда отвечали его начальник и завхоз. Примерно раз в месяц собиралась так называемая санитарная комиссия. В нее входили врач, представитель режимной части, инструктор по политико-воспитательной работе и инженер по технике безопасности.
От «режимников» чаще всего назначался Володя Цыганов — грузный молодой капитан с заметным животиком, от ПВР — капитан Музыкантский (вечный комсомольский вожак) и хмурый, неразговорчивый мужик — вольнонаемный инженер по ТБ Шванюк — и я как врач. Комиссия неторопливо брела в самые «грязные» отряды. Еще за полсотню метров до подхода начиналась беготня. Зеки выскакивали из помещения и торопливо мчались куда-то на зады, к запретке.
«Тарятся (прячутся), суки… — хмуро пробормотал Цыганов и, перехватив одного, грозно скомандовал: — А ну, ко мне!»
Зек покорно подошел, и капитан, равнодушно глядя куда-то поверх его головы, методично обшарил заключенного, время от времени приказывая:
— Расстегнись… Дай кепку… Сними правый сапог…
Извлекая из кармана осужденного какой-нибудь мундштучок или зажигалку, Цыганов равнодушно совал ее в прихваченную с собой для таких целей авоську и, сильно хлопнув зека по спине, напутствовал:
— Все, свободен…
При входе в отряд нас встречает вопль дневального:
— Отря-а-д! Внимание!
Затем, запыхавшись, выбегает и он сам. Торопливо зыркнув глазами по комиссии, испуганно таращась, докладывает Цыганову:
— Гражданин начальник! Отряд находится на работе. В помещении пять человек…
Цыганов останавливает его пренебрежительным жестом. При нашем подходе металось втрое больше…
Комиссия начинает работу. Я вхожу в спальное помещение, заглядываю под кровати, отодвигаю тумбочки, следом за мною с отрешенным видом слоняется второй дневальный, которому и указываю на грязь, пыль…
— Все, пишу постановление на лишение тебя ларька! — сердито говорю ему. — В прошлый раз предупреждал. Опять грязь, мусор.
Дневальный обреченно кивает.
— Когда начальник отряда последний раз заходил? — интересуюсь я.
— Да, кажись, на той неделе… Я ему, гражданин капитан, в натуре, говорю, давай мел — потолок побелим, а он не завезет никак…
— Ты мне про побелку не заливай! — злюсь я. — Полы мыть лучше надо! А мела мешок тебе любой бригадир привезет…
— Да… на вахте зашмонают… — канючит дневальный и тут же срывается на какого-то зека:
— А ты чего, бычара, ну-ка бери тряпку и пидорась по новой полы. И под шконками пыль вытри!
Пока я проверяю санитарное состояние, Музыкантский, чему-то странно улыбаясь, изучает стенную газету отряда под названием «На свободу — досрочно». Проходя мимо, интересуюсь: газета старая, выпущена еще к празднику 8 Марта. Рядом с передовицей, переписанной, кажется, с отрывного календаря, старательно, ровными буквами выведен матерщинный стих…
В это время Цыганов громит каптерку. Оттуда доносятся треск отдираемой фанеры и причитания завхоза Гафарова. Гафаров — бывший старшина милиции, уволенный за какую-то провинность еще до осуждения. Поэтому он отбывает наказание не в спецзоне, а на общих основаниях.
— Вытряхивай к чертям! — кричит Цыганов, и я вижу, как завхоз, постанывая, вырывает из консервной банки цветок. Комнатные цветы в отрядах строго запрещены — в горшочки закапывают наркотики, деньги…
Я записываю замечания по санитарному состоянию в блокнот. Позже эти записи лягут в основание приказа начальника колонии, в котором я уже запланировал влепить выговор начальнику отряда.
Работа санитарной комиссии продолжается…
Кстати, санитарное состояние находилось под пристальным вниманием не только местной администрации, но и медицинского отдела областного УВД. Главный санитарный доктор управления Николай Попов частенько объезжал учреждения, непременно обследуя все злачные колонийские места. По итогам таких проверок составлялась справка на имя начальника УВД, который делал оргвыводы уже в отношении руководства колонии.
Как-то раз Попов побывал в отряде упомянутого мною завхоза Гафарова. Облазив каптерку, санитарный доктор не нашел особых нарушений и все допрашивал дневального, есть ли в отряде насекомые — вши, тараканы. Честно глядя в глаза проверяющего, «шнырь» с возмущением всплеснул руками:
— Откуда, гражданин начальник?!!
Завхоза в отряде не было. Когда мы с Поповым вернулись в санчасть, в процедурном кабинете нас ждал пригорюнившийся Гафаров.
— Завхоз третьего отряда! — отрапортовал он, вскакивая навстречу. На мой вопрос, что случилось, ответил, потупившись.
— Да вот, гражданин доктор, пока спал, мне «стасик» в ухо заполз. Вытащить бы…
«Стасиками» в зоне называли тараканов. Ехидно улыбаясь, Попов достал блокнот и сделал пометочку. После она перекочевала в акт обследования санитарного состояния колонии: «В ходе проверки жилых помещений отрядов выявлено наличие тараканов…»
— Которые обитают в ушах ваших завхозов… — устно пояснил Попов начальнику колонии…
Кроме основного производства, каждый осужденный был обязан отработать не менее двух часов в неделю на хозяйственных работах — уборке прилегающей к отряду территории, чистке картофеля в столовой, вывозе мусора. Надо ли говорить, что работы эти считались позорными и реально занимались ими одни и те же осужденные. Зекам, придерживающимся «понятий», такой вид деятельности был «западло», и направление на кухонный наряд заканчивалось для них штрафным изолятором.
Выручали «мужики», которых за пачку сигарет или «замутку» чая можно было послать вместо себя. Но если у отрядного или завхоза был зуб именно на этого «блатного», то подмениться не давалось и приходилось собираться в шизо. На отказе от хозработ можно было постоянно подлавливать рвущихся в «авторитеты» зеков и гноить в изоляторе, обрубая все надежды на условно-досрочное освобождение. Никакие меры воспитательного воздействия при этом, естественно, не помогали.
Помню, как-то раз в колонию с группой проверяющих из области приехал сотрудник отдела ПВР (политико-воспитательной работы) молодой капитан-очкарик из партнабора. Были в ту пору такие методы отбора кадров для органов внутренних дел — по комсомольским и партийным путевкам. Вчерашний инструктор какого-то райкома партии, облаченный в погоны, впервые оказавшись в зоне, закусил удила. Весь день он вгонял в холодный пот отрядников, большинство из которых в свое время закончили СПТУ, требуя с них отчета о педагогических приемах и планах работы с воспитуемым спецконтингентом. Вечером, уставший и раздосадованный тупостью отрядных, для которых конспекты политзанятий писали, как правило, смышленые зеки, капитан пожаловал на вахту.
В тот вечер дежурным помощником начальника колонии был старший лейтенант Батов. Несколько минут назад завхоз привел ему зека из новичков. Будучи направленным на чистку картофеля, тот с гордостью отказался.
— Ты что, казол, — вкрадчиво спросил выходец с кавказских хребтов Батов, — западло тэбе, да-а?
Зек, насупившись, молчал.
— Сэйчас я тэбя в крякушник[1] заганю, пацан! — пригрозил Батов.
И, не дождавшись ответа, крикнул в комнату дежурных контролеров:
— Магомед! Хады сюда, дарагой! Закоцай его!
Магомед, прапорщик-контролер, азербайджанец, славился умением надевать наручники. Подойдя к зеку, контролер неприметно, отработанным движением ткнул его кулаком в живот. Когда отказчик, охнув, согнулся, прапорщик заломил ему руки за спину и, задрав рукава, защелкнул наручники высоко на предплечьях, почти у локтей. Затем ударом кулака затянул браслеты, которые крякнули, глубоко впиваясь в мышцы рук. От невыносимой боли у зека навернулись на глаза слезы.
— Пастой так, падумай! Мордой к стене! — скомандовал заключенному Батов.
Тут-то в дежурку и заявился инструктор политотдела.
— Что случилось? — удивленно подняв брови на уткнувшегося в угол комнаты зека, спросил политработник.
— Наказан! — коротко бросил Батов, не считая капитана из управления за серьезное начальство. — Картошку, понэмаешь, чистить не хочет!
Узрев благодатное поле для воспитательной деятельности, капитан подошел к зеку и, поправив очки, глубокомысленно начал:
— Повернитесь ко мне, гражданин осужденный! Как вам не стыдно! Ведь вы отказываетесь приготовить пищу для ваших же товарищей, которые работают сейчас на благо страны. Они что же, по вашей милости должны остаться голодными? Стыдно! Я вижу на ваших глазах слезы. Может быть, вы одумались?
Не выдержав дикой боли от сдавивших его наручников, зек обмочился в штаны и в отчаянии заорал:
— Гражданин дежурный! Ведите скорее в шизо и уберите этого очкастого пидора! А то я ему нос откушу!
Оскорбленный политработник отшатнулся и укоризненно покачал головой:
— Неисправимый тип…
— Да нэт, хароший пацан, — миролюбиво возразил Батов. — Подуркует мал-мал, пасыдит в камере — шелковый будет.
Все отряды выгораживались изолированными друг от друга локальными секторами. «Локалка» представляла из себя пространство, включающее здание общежития и территорию вокруг, обнесенные решетчатым забором из толстых стальных прутьев высотою около трех метров.
В локальный сектор вела калитка, которая запиралась на электрозамок. Здесь же строилась будочка, в которой сидел зек-«локальщик». У него была связь с центральным пультом, с которого отпирались замки. Таким образом, ни один заключенный теоретически не мог покинуть без разрешения дежурного офицера территорию своего отряда.
Но электрозамки ломались, «локальщики» орудовали ключами, и в принципе каждый зек, которому этого очень хотелось, мог бродить по всей зоне — стоило лишь договориться с «локальщиком». При этом можно было и просто обмануть дежурного, сказавшись больным и попросившись на прием в санчасть. После чего, вырвавшись на свободу, побродить по зоне, навестить «кентов» из других отрядов, «выморозить» чего-нибудь у другана — повара в столовой, а то и сбегать на вахту, «стукануть» дежурному наряду на своих приятелей…
Поделиться книгой: