Помоги проекту - поделись книгой:
Александр Филиппов
ЗАПРЕТНАЯ ЗОНА
Очерки тюремного быта
Радуясь, свирепствуя и мучась, хорошо живется на Руси.
Я не буду называть точного адреса, где расположена описанная здесь исправительно-трудовая колония. Скажу лишь, что находится она на границе Оренбуржья и Казахстана, в степной глуши. Обозначу это место условно как «Мелгора».
Многие из тех, кого вы встретите на странице очерков, еще продолжают служить, а зеки — увы, сидеть. По этой причине, чтобы не осложнять им дальнейшую жизнь, я вынужден изменить все фамилии и прозвища. Впрочем, те, кто так или иначе соприкасался с Мелгорой, без труда узнают себя. Тем же, кого Бог миловал от знакомства с «Пенитенциарной системой», это вовсе не обязательно…
В начале восьмидесятых годов число заключенных на Мелгоре достигало полутора тысяч. Колония относилась к усиленному виду режима, где содержались осужденные впервые за тяжкие преступления.
Жилая зона, где обитали заключенные, притулилась на склоне высившейся среди окрестных степных просторов горы.
Выбеленные домики общежитий, будто грибки, торчали из-за кирпичного, опутанного колючей проволокой забора. Гора действительно сплошь из мела и тянется километра на полтора, но один бок ее уже выгрыз карьер. Ковыряют здесь мел с незапамятных времен, но конца и края полезному ископаемому пока не видно.
Ниже колонии, у подножия горы, обосновался безымянный поселок. Тут обитает обслуживающий зону люд: колонийские и конвойные офицеры с семьями, вольнонаемные сотрудники, освободившиеся зеки, «химики» и прочий повязанный с неволей народ. Двухэтажные с облупившейся штукатуркой дома составляют единственную улицу.
Поселок довольно густо для степного безлесья усажен деревьями. Кое-где растет даже голубая ель. Рассказывают, что лет двадцать назад в зоне тянул срок какой-то лесовод. Он-то и сумел озеленить выжженную летом, промороженную зимой почву.
От зоны поселок отделяет овраг, вечно заваленный мусором, навозом. Почти все жители держат скотину. Нижние ветви деревьев обглоданы козами, которые бродят по поселку, забираясь в подъезды домов, и грохочут по ступенькам, рассыпая у порогов квартир «горошек». По улицам бродяг куры, утки, гуси. Вся эта живность летает, гогочет, сея в округе пух и перья.
Главная и единственная улица поселка заасфальтирована и даже освещена горящими через один «городскими» фонарями. Летними вечерами здесь до утра прогуливается молодежь, шныряют солдаты конвойного батальона, неторопливо проплывают местные красавицы в домашних халатах и шлепанцах.
Народ в поселке сложный. Наверное, многолетняя привычка командовать солдатами и помыкать зеками наложила отпечаток на здешних обитателей. И выработанная на службе манера поведения распространилась на окружающих.
Все жизнеобеспечение поселка шло от колонии. «Зона» давала свет, воду, тепло в дома, кормила жителей, возила детей в школу, чистила зимой дороги, чтобы снежные бураны не отрезали напрочь от остального мира.
Из общественных заведений в поселке функционировали баня, гостиница для приезжих, сельповский и военторговский магазины, начальная школа и детский сад.
Несколько особняком на окраине стояла казарма, где размещался конвойный батальон внутренних войск.
К сожалению, мне так и не удалось узнать достоверную историю Мелгоры. Рассказывали, что до революции здесь кочевали казахи, которых называли тогда киргизами. Они добывали мел и на телегах, запряженных верблюдами, возили продавать в Оренбург. В окрестных деревушках обитали переселенцы с Украины, Молдавии, немцы и русские из центральных губерний. Земля в те годы еще не была так истощена, вытоптана овцами. Занимались огородничеством, выращивали арбузы, дыни.
Но был и в истории Мелгоры свой, поистине звездный час. В середине тридцатых годов случилось так, что именно отсюда, с единственной точки на земном шаре, можно было наблюдать полное солнечное затмение.
На Мелгору прибыла экспедиция, в которую входили знаменитые ученые всего мира… Впрочем, на горе это событие никак не отразилось. После недолгого затмения светило вновь засияло. Все так же тонко свистел ветер, гнал по степному бездорожью серые, похожие на бегущую волчью стаю кустики перекати-поля, а высокие белесоватые от солнца небеса взирали равнодушно на изрезанную оврагами степь…
Первых зеков пригнали сразу после войны Были это осужденные к двадцати пяти годам лишения свободы пожилые равнодушные мужики, уныло досиживающие срок. Опасности для окружающих они, видимо, не представляли, и охранял их, как рассказывают старожилы, единственный прихрамывающий после ранения старшина-конвоир. Зеки работали на карьере, а старшина, повесив на гвоздик свой ППШ, пил чай в будке неподалеку.
Недолго поковыряв мел, зеки попали под большую амнистию и частью разъехались, частью осели в близлежащих селениях, пригретые послевоенными вдовами.
Колония и поселок в их нынешнем виде появились в конце пятидесятых годов.
Помимо добычи мела, осужденные делали кирпич, для чего построили завод, обнесенный, как и зона, высоким забором с рядами колючей проволоки. Правда, завод оказался на расстоянии двенадцати километров от жилой зоны, и на работу заключенных возили в крытых металлических фургонах, переделанных из скотовозов. Там же, отделенные от запертых зеков решеткой, размещались солдаты конвоя.
Водителям таких «фур» платили мало, и потому управляли машинами бывшие зеки — «химики». Шоферы они, как известно, аховые. Несколько раз на моей памяти фургоны переворачивались, но все обходилось. Ошарашенные конвоиры снимали с решеток висячие замки, выпускали помятых зеков и вели пешком, проклиная севшего с похмелья за руль «химика».
На заводе заключенные формовали и обжигали кирпич, там же дробили мел, фасовали его в мешки и грузили в вагоны. Кроме этого, плели металлическую сетку, а в столярном цехе делали двери, рамы и прочие необходимые зоне и поселку вещи.
Когда-то мел добывали вручную. На карьере вольнонаемные мастера выдавали зекам кирки, ломы, носилки, отмеряли участок «отсюда до обеда», после чего заключенные выковыривали из горы глыбы — «ком», грузили в машины и отправляли в дробилку.
Но в последние годы на карьере работали только несколько бесконвойников: экскаваторщики, бульдозеристы, шоферы. Время от времени приезжали взрывники, закладывали в шурфы динамит. Мелгора, а вместе с ней и колония, и поселок подпрыгивали от взрыва, дребезжа стеклами окон, а над карьером поднималось белое облако меловой пыли.
Из всех оренбургских колоний в те годы Мелгора считалась каторжной зоной. Работа на кирпичном заводе была тяжелой.
А с дорогой, погрузкой заключенных, просчетами, нерасторопностью конвоя рабочий день длился около двенадцати часов. Первая смена выезжала на объект в половине восьмого утра, возвращалась иной раз к девяти вечера.
Несмотря на явное нарушение исправительно-трудового законодательства, установившего для осужденных восьмичасовой рабочий день при шестидневной трудовой неделе, зеки почти не роптали. Видимо, потому, что работа позволяла убить время, создавала иллюзию свободы, а все эти переезды, просчеты и построения вносили хоть какое-то разнообразие в неторопливое тюремное бытие.
На производственном объекте, хотя и за колючей проволокой, с часовыми на вышках, режим и надзор были несравненно мягче, чем в жилой эоне. Можно устроить перекур, сачкануть, «перетереть» с «кентами» возникшие проблемы. Здесь легче было получить «дачку» — нелегальную посылку. По воскресеньям завод пустовал, и любой мог, войдя на территорию, спрятать в заранее условленном укромном месте сверток с продуктами, сигаретами, выпивкой. Все это можно было почти безопасно «оприходовать» здесь же, на месте, ибо мастера редко «обнюхивали» зеков, а дежурный наряд просто не в силах уследить за всеми.
Но самым главным, наверное, было то, что на работе зек, пусть на время, превращался в обычного человека. Осужденные-специалисты — механики, электрики, слесари, шоферы — занимались своим профессиональным делом. С ними советовались офицеры-«производственники», общались на равных, вольнонаемные мастера здоровались за руку.
За выполнение нормы выработки прощались старые грехи, предоставлялись внеочередные свидания с родственниками, посылки, а хорошо работающий заключенный освобождался досрочно.
Тем не менее примерно треть осужденных работала из-под палки. Причем нередко в прямом смысле.
Есть такой зоновский анекдот. При распределении вновь прибывшего этапа начальник колонии спрашивает новичка:
— Какая специальность?
— Бригадир.
— А в нашем цехе работать сможешь?
— Да куда они, падлы, денутся…
Зачастую производственный план вышибался кулаками дюжих осужденных-бригадиров. При этом зоновский бригадир был действительно специалистом своего дела. Он, как правило, вовсе не разбирался в производственном процессе — формовке кирпича, обжиге или плетении сетки. Зато умел заставить работать других, «обломать» непокорного, походатайствовать перед начальством о поощрении «пахаря», прикрыть бездельничающего «блатного», приписать лишний процент к норме выработки, рассудить вспыхнувший между «мужиками» конфликт и еще массу полезных, важных для зоновской жизни дел.
Администрация не поощряла «кулачных» методов стимулирования труда, даже иной раз отдавала бригадиров под суд — за сломанные челюсти, ребра, но… все прекрасно понимали, что выполнить план только методом «воспитания и убеждения» практически невозможно.
Всяческие педагогические «прибамбасы» по перевоспитанию осужденных существовали только на страницах специального журнала для сотрудников под патетическим названием «К новой жизни». В реальной жизни об успехах в перевоспитании того или иного зека судили по тому, выполняет ли он норму выработки, не попадался ли на нарушениях режима. Впрочем, последние часто прощались передовикам производства.
Секрет выполнения прозводственного плана «буграми» — бригадирами — заключался еще и в том, что в своей деятельности они руководствовались зоновскими понятиями. И если зеку-«мужику» по колонийской жизни надлежало «пырять», он оставался «черным пахарем» до конца срока.
Усиленный режим отличался сложным составом заключенных. Дело в том, что приходили сюда зеки, осужденные за тяжкие преступления: убийства, изнасилования, разбои, грабежи. Никто из них раньше не сидел. «Наблатовавшись» на воле, наслушавшись рассказов судимых корешей, каждый из которых непременно врал, живописуя свою тюремную жизнь как «правильную», по «понятиям», попавшая за решетку молодежь пыталась качать права, стремясь занять в зоновской иерархии высшую ступень.
Как плох тот солдат, который не мечтает стать генералом, так и зек, если он не «опустился» еще в следственном изоляторе, «поднявшись» на зону, мнит себя будущим «вором в законе». Но процент последних ничтожно мал. Зона в конце концов ломает всех. Не на усиленном режиме, так на «строгом», или при неоднократных «ходках» — на «особом» или «тюремном».
Чтобы стать настоящим «авторитетом», зек должен отсидеть не один десяток лет, при этом ни дня не работать, не пользоваться никакими льготами, отбывать срок «от звонка до звонка», не претендуя на условно-досрочное освобождение, стойко вынести репрессии со стороны администрации, хрипеть, не сдаваясь, под дубинками «спецназа», иметь за спиной месяцы голодовок и годы, проведенные в тюремных карцерах, камерах штрафного изолятора и ПКТ — «бура».
Чтобы пройти через все это и не «зачуханиться», не сломаться, помимо железной воли, крепких кулаков, сметливого, изворотливого ума, требуется еще и мощная поддержка с воли.
Ибо альтруистов в зоне нет, и никто просто так не будет снабжать неработающего, рвущегося в «авторитеты», сигаретами, чаем, водкой, харчами, которые можно купить в зоновском «ларьке» только на заработанные деньги…
На «строгом» или «особом» режиме, где отбывают наказание неоднократно судимые, нет такого бурлящего котла самоутверждения. Каждый уже четко знает свое место в зоновской иерархии — «масть» — и не претендует на большее, следя только за тем, чтобы не скатиться ниже в колонийской «табели о рангах».
Это место каждый заключенный получает в результате своеобразного естественного отбора еще при первой «отсидке», и звание «пацана», «мужика», «козла», «черта» или «петуха» приклеивается к нему на всю оставшуюся жизнь.
Неоднократно судимые давным-давно поняли всю эфемерность «воровской романтики», «братства» и просто тянут свои сроки. Каждый — сам за себя. Человек человеку — волк…
Жизнь заключенного в колонии начинается с этапа. До этого он уже успевает насидеться в следственном изоляторе. Там, пока суд да дело, бывает, проходят годы. Но в среднем следствие и суд занимали шесть-восемь месяцев, и после вступления приговора в законную силу осужденного отправляли в места лишения свободы. Этап в колонию, как правило, комплектовали из двух-трех десятков человек, иногда — значительно больше. За ними на «воронках»-автозаках приезжал конвой — солдаты внутренних войск. Просчитав «по головам», сличив физиономии зеков с фотографиями на личных делах, старший конвоя давал команду на погрузку.
Заключенные с «сидорами» суетливо ныряли в томное нутро машины, где их рассаживали в специальные клетки. При этом несовершеннолетние, женщины помещались отдельно. Была еще одна категория осужденных — «активисты», «красные», которых тоже содержали раздельно с основной массой заключенных. На личных делах «активистов» в спецчасти следственного изолятора делалась пометка красным карандашом: «этапировать отдельно». В случае нарушения этого правила конвоиры рисковали доставить к месту назначения труп — во время этапа зеки мстили «активу», зная, что в колонии пугливые «красноперые» воспрянут, превратятся в бригадиров, дневальных и начнут в свою очередь «щемить» зоновскую «братву».
На вокзале заключенных грузили в «вагонзаки», прозванные «столыпинскими», и везли от станции к станции, где «своих» подопечных уже ждал конвой солдат-«чекистов» из близлежащих колоний.
Во время этапа «чекисты» не церемонились. В «вагонзаках» конвой нередко бывал поголовно пьян и «отрывался» на зеков по малейшему поводу.
Встречали прибывших тоже неласково — пинками, затрещинами — чтобы сразу поняли, куда попали…
«Новичков» подвозили к вахте, где после поголовного «шмона» переодевали в одежду специального образца и отправляли в «этапку» — отдельное, отгороженное от остальной части зоны помещение.
На Мелгоре в «этапке» командовал здоровенный зек-«активист» с пудовыми кулаками по фамилии Лебедев. О прибытии «авторитетных» заключенных администрацию и «зону» предупреждали заранее — естественно, по разным каналам. Но в годы, о которых я рассказываю, таких брали в оборот сразу и прятали в штрафной изолятор прямо с этапа — чтоб не мутили воду. В «этапке» оставалась основная масса «нормального спецконтингента».
Чтобы с ходу развеять иллюзии новичков в отношении будущей «карьеры» в зоновской иерархии, Лебедев еще в «карантине» гонял их на самые позорные работы, недопустимые для «авторитетного» зека, — уборку территории помойки, «запретки». Если кто-то из вновь прибывших заявлял, что такая работа ему «по понятиям не канает», Лебедев быстро ставил на место строптивого с помощью кулаков. Расставшись с мечтами о «воровской карьере», после «внушения» новичок угрюмо брел с лопатой на помойку и до конца своей тюремной жизни становился «мужиком» — зоновским «пахарем»…
Впрочем, Лебедев был не настолько твердолоб, чтобы очень уж ломать непокорных. Если после пары оплеух новичок твердо стоял на своем — «активист» отступал, писал докладную об отказе от работы, и строптивого наказывали уже официально, водворяя в шизо.
За время пребывания в карантине администрация знакомилась с личными делами осужденных, ставя на особый учет склонных к побегу, больных, инвалидов. А примерно через неделю собиралась комиссия по распределению этапа.
Заседала она в жилой зоне, в специальной комнате, где стоял длинный стол, заляпанный с незапамятных времен чернилами, — для представителей администрации. Напротив — ряды длинных скамеек для осужденных.
Возглавлял комиссию начальник колонии. Здесь же присутствовали заместитель по оперативной работе, замполит — так именовали заместителя начальника ИТК по политико-воспитательной работе, начальники режимной, оперативной, медицинской частей, директор производства, начальники отрядов.
Происходило это примерно так: восседавший во главе стола грузный седой подполковник Владимир Андреевич Медведь — «хозяин» зоны — берет из стопки лежащих перед ним личных дел верхнее, открывает, читает про себя, недовольно хмурясь, а потом объявляет громко:
— Осужденный… Жит…пис…баев! Правильно я назвал? Кто?!
Житписбаевым оказался длинный, унылый казах. Он поднимается, глядя под ноги и теребя в руке зоновскую кепку — «пидорку».
— Так… Ну давай почитаем всем, что ты натворил…
Медведь читает подшитую к личному делу копию приговора:
— Работая водителем в колхозе… во время перевозки зерна с тока… будучи в нетрезвом состоянии… посадил в кабину доярку Гульнару… Ага! Остановился в кукурузном поле, где совершил с ней насильственный половой акт. Было такое, Житписбаев?
Зек шмыгает носом и кивает.
— Уговорить не мог… — тихо хихикает кто-то из отрядников.
— Но, — продолжает Медведь, — это еще не все! Затем, на окраине села… это что ж, она с тобой, дура, дальше поехала?! На окраине села… предложил потерпевшей вновь совершить половой акт в извращенной форме… От чего она, естественно, отказалась! — с удовлетворением заключает начальник колонии и закрывает личное дело.
— Приговорен к семи годам лишения свободы, — продолжает Медведь. — Но! При условии хорошего поведения и добросовестной работы через пять лет мы можем направить вас, Житписбаев, на стройки народного хозяйства или в колонию-поселение… Ясно?
— По профессии шофер? — спрашивает директор производства.
Осужденный кивает.
— И права есть? Дома? Пусть пришлют. Машину мы тебе сейчас не доверим. Будешь водить тачку на кирпичном заводе. А там посмотрим. Как он себя ведет? — обращается Медведь к «активисту» Лебедеву.
— Нормально, гражданин начальник. От работы не отказывается.
— Как, Житписбаев, работать будешь? — спрашивает начальник заключенного.
— Буду… — бормочет тот.
— Прекрасный парень! — заключает Медведь.
— К тебе, Борисенко. В шестой отряд.
Начальник отряда капитан Борисенко записывает фамилию новичка в блокнот.
— Следующий… Иванов! — начальник колонии берет очередную папку, читает: — Младший сержант Иванов… самовольно оставил расположение войсковой части… Четыре года лишения свободы.
Иванов, остроносый белобрысый парнишка, встает.
— Убежал? — спрашивает начальник.
— Убежал… — соглашается Иванов.
— У нас за побег — пуля!
Иванов обреченно кивает. Подключается начальник оперчасти — капитан Александров:
— Владимир Андреевич, Иванов по личному делу проходит как склонный к побегу.
— Ничего, — машет рукой Медведь, — куда он от нас побежит? Давайте его в третий отряд. В ночную смену не назначать пока, а то еще правда полезет на забор сдуру. Профессии у тебя, сынок, конечно, нет?
— ПТУ закончил. На автослесаря… — говорит Иванов.
— Ну какой ты автослесарь! Будешь пока сетку плести, а там посмотрим…
Не обходится без курьеза. Среди вновь прибывших оказывается еще один военный — старший лейтенант. Срок — три года лишения свободы за хищение боеприпасов — гранат, толовых шашек. Старший лейтенант за магарыч продал их мужикам-колхозникам. Те глушили рыбу, с чем и попались, заложили своего поставщика.
Тут к работе комиссии активно подключается начальник режимной части майор Прокофьев. Ему уже пятьдесят, на Мелгору переведен недавно — проштрафился. За что — ясно: фиолетовый «спецзагар» на лице выдает пристрастие майора к алкоголю. Он уже дважды под ехидными взглядами отрядных приложился к стоявшему на столе графину с водой: сушит после вчерашнего.
Поделиться книгой: