Гибель отложим на завтра. Дилогия

— Это неправда. Ты мой брат, и я люблю тебя.

Пока я недоумевал, Аданэй отвернулся и ушел. Я до сих пор не понял, зачем он мне сказал это. Думал, я поверю? Думал, что сможет надо мной посмеяться? В любом случае, на следующий день все оставалось как прежде, только теперь на его надменной физиономии появилась еще и отвратительная, всезнающая ухмылка. А эту девицу он мне отдал. Но я видел, с каким восхищением она смотрела на Аданэя, и с каким страхом, едва ли не отвращением — на меня. И еще я понял, что за внешностью и повадками царицы скрывалась очередная рабыня. Скоро она мне надоела, но унижение, которому подверг меня Аданэй, я ему не простил. И ей не простил тоже. Потом у меня было немало женщин, но все они, я заметил, в чем-то походили друг на друга — в лицемерии: всегда имели наготове подлость, стоило только на минуту забыться.

— Но ведь когда-нибудь Отерхейну потребуется наследник, и тебе придется жениться.

— Я женюсь. Может, через год или два. Выберу себе смазливую дочку какого-нибудь царского рода. Она родит мне наследников. Это все, что от нее будет требоваться.

— Я думаю, ты еще очень молод, мой Кхан. Однако мы сбились с темы.

— Верно. Так вот, когда мне исполнилось девятнадцать, наш отец скончался. А ты ведь знаешь, у нас власть не по старшинству передается. Отец должен был назвать наследника, но опоздал. Я до сих пор не могу понять, как он допустил такую оплошность. Вероятно, он просто никогда не принимал меня всерьез. Как показали дальнейшие события — зря. Единственное, что он успел сказать перед смертью, было: «Аданэй, я оставляю трон тебе. Ты станешь мудрым правителем. Элимер, почитай старшего брата». Но в тот момент в покоях находились только мы с Аданэем, и после обряда сожжения я стал отрицать слова отца. Я выдавал ложь за правду и призывал в свидетели Богов. Аданэю не удалось уличить меня во лжи. Впрочем, как и мне — его. Теперь нам предстояло поступить согласно древнему обычаю — наследию кровавых времен, а именно — уехать в безлюдное место для смертельного поединка. Считается, что в таком случае выбор делают Боги. Так что однажды утром мы отправились к подножию гор, где заканчивались людские поселения. Мы решили, что именно здесь и произойдет наш поединок. Мне до сих пор кажется, что это странный обычай: наверное, не все братья так ненавидели друг друга, как мы с Аданэем. И не все так сильно хотели власти. Неужели ни у кого из подданных никогда не возникало подозрений, что один брат может просто отпустить другого? — спросил Элимер сам себя и сам же ответил: — Наверное, когда-то давно у этого обряда был некий сакральный смысл — чем еще объяснить, что наследникам полагается уезжать лишь вдвоем, и что тело убитого остается на месте поединка?

Мы оба были уверены в победе: я — потому что лучше Аданэя владел воинским искусством, он — потому что считал, будто правда, а значит, и Боги на его стороне. Что ж, они ему не помогли, и я победил. Вернулся в Инзар спустя день, а следующим утром состоялась коронация. Мне обрили виски, волосы собрали в высокий хвост, чтобы все увидели знак нашей династии, — Элимер усмехнулся. — Всего лишь маленькая татуировка, сделанная особой краской, а сколько церемоний! Я стал Великим Кханом, убившим соперника в честном поединке, доказал свое право на власть, но все-таки обязан был соблюсти все старые обычаи. Они сильнее даже нас, правителей.

Но, видишь ли, на самом деле я не убил Аданэя. Я действительно победил, он лежал у моих ног, без сознания, со страшной раной, но еще живой. Я уже занес меч для решающего удара, но, к сожалению, бросил взгляд на его лицо: с него исчезло все то, что я ненавидел, черты стали мягче и словно бы добрее. И — удивительно — меня кольнула жалость. Я не смог. Я наклонился, срезал прядь его волос, пробормотал что-то вроде: «Все равно ты уже мертвец», — и уехал. Всю дорогу я думал, почему в последний момент не смог убить — не брата — врага? Ведь никогда после я не останавливался перед убийством, если считал его необходимым. Так почему, когда так важно было убить Аданэя, я не смог этого сделать? Может, узы крови оказались сильнее, чем я думал? Или эта его странная сила опять сыграла ему на руку, защитила?

— Что за сила, Элимер? — Тардин вдруг заволновался.

— Сила? Да я сам не знаю, как ее назвать. Та сила, которая многих заставляла любить его. И дело тут не только и не столько в красоте. Словно какие-то чары влекли к нему людей… Но не о том речь. Так или иначе, я знал — скорее всего, Аданэй умрет. Однако допущение «скорее всего» не давало мне покоя. И один раз я не выдержал и снова отправился туда. Я хотел убедиться, что брат действительно мертв. Ведь я прекрасно понимал свою ошибку. Было крайне неразумно оставлять его на пороге смерти, но все-таки живым. Если бы он выжил — а он, как ты видишь, выжил, — это представляло бы для меня большую угрозу. Когда я доехал до гор, то из ближайшей пещеры высыпала шайка разбойников, я насилу унес ноги. Добрался до Урича — это маленький городок неподалеку — и уже часа через два вернулся обратно с отрядом. Шайка все еще находилась там. Я допросил главаря. Наедине. Хотел узнать, видели они труп, когда сюда пришли, или нет. Главарь сказал, что недели две назад они действительно нашли окровавленное, еще теплое тело. Как он выразился — белобрысенького юнца из богатых. Он сказал, что его ребята поснимали с мертвого все драгоценности и пояс с оружием. Добавил, что спустя недолгое время после этого здесь прошел старик, которому приплачивают, чтобы он убирал в окрестностях города трупы нищих и доставлял их к мертвецкой яме. Я подумал — это как раз та участь, которую мой брат заслуживает. И успокоился.

Но вот — сегодня я его увидел. Когда проходил по лагерю, мой взгляд случайно упал на раба. Он быстро отвернулся и хотел затеряться в толпе, но не успел: я уже узнал его. Его ни с кем невозможно спутать, слишком уж необычная внешность. Удивительно, но годы рабства почти не изменили ее. Ну, а остальное ты видел.

Тардин, оторвав взгляд от земли, осторожно откликнулся:

— Мой Кхан, я думаю, ты правильно сделал, что не убил своего брата.

— Тебе тоже показалась привлекательной мысль о его скором уродстве?

— Дело не в этом, — поморщился советник, — просто мне кажется, неспроста твоя рука дрогнула. Не стоит его убивать. По крайней мере, пока.

— Это еще почему? — нахмурился кхан.

— Я сам не до конца понимаю. Словно его смерть может как-то повлиять на порядок вещей. Считай это предчувствием. Оно обманывает меня крайне редко.

— Это неудивительно: тебе открыты тайные знания. Странно, что ты почти не пользуешься ими.

— Мир наш слишком хрупок, Элимер, очень неверные силы поддерживают его в равновесии, а любой необдуманный поступок способен пошатнуть, — Тардин задумчиво покачал головой.

* * *

За разговором время летит незаметно. На посеревшем небе уже начали бледнеть звезды, когда кхан с советником вышли из шатра. Долго стояли они молча, вдыхая ночные ароматы, каждый погрузившись в собственные мысли. Все вокруг уже давно затихло и одновременно наполнилось теми загадочно-прекрасными звуками, которые делают мистическую ночь живой и притягательной, будто давая возможность проникнуть в ее тайны, на самом деле не доступные людям с их каждодневными заботами и битвами.

— До завтра, старший советник, — несколько рассеянно и почти шепотом промолвил Элимер.

— До завтра, Великий Кхан. Да будут благосклонны к тебе Боги.

Советник удалился, а кхан долго еще стоял, обдуваемый холодным предутренним ветром, размышляя о том, кого ненавидел до сих пор. И только когда лицо и руки его начали коченеть от холода, он вернулся в шатер, к теплому очагу. Никого не осталось снаружи в эту промозглую ночь, кроме зябко нахохлившейся стражи, обязанной до утра наблюдать за уснувшим лагерем, раскинувшимся в предрассветной степи.

* * *

— Горт, дорогой мой Горт! Ведь ты меня знаешь, — тихо воззвал к палачу Аданэй, когда тот вывел кобылу, к седлу которой и был привязан пленник, за пределы лагеря. Насколько он понимал, именно на этой кобыле его, изуродованного и истекающего кровью, Горт доставит обратно: — Ведь ты помнишь, чем мне обязан? Если бы не я, то мой отец казнил бы тебя. Но я помог тебе, Горт, я спас тебя. Так теперь и ты помоги мне! Придумай что-нибудь и помоги. Неужели в тебе нет ни капли благодарности?

Палач промычал что-то раздраженно, пожал плечами и качнул из стороны в сторону головой, словно давая понять — не в его власти идти против воли кхана. Аданэй взвыл от отчаяния и злости:

— Да помоги же ты мне, неблагодарный сукин сын!

Горт только еще крепче перехватил поводья и еще решительнее повел лошадь дальше в степь.

Аданэй всю дорогу продолжал взывать к совести палача, то извергая самые грязные ругательства, то шепча самые проникновенные мольбы. Но немой притворился еще и глухим. Горт довел лошадь до небольшой чахлой рощицы, остановился, отвязал пленника от седла и, словно куль, бросил на землю. Аданэй взревел, пытаясь вырваться, когда палач начал привязывать его к дереву, но много ли он мог сделать со стянутыми за спиной руками?

— Эй, Горт, — предпринял еще одну отчаянную попытку Аданэй, — благодарность тебе неведома, я понял. А страх? Как насчет страха смерти? Твоей смерти?

Палач уже занес было клинок над лицом Аданэя, но услышав последние слова своей жертвы, остановился и заметно напрягся. Аданэй получил последнюю — и весьма слабую — возможность заставить Горта ослушаться приказа.

— Я скрыл твою страшную тайну от отца. Но я открою ее Элимеру, если ты мне не поможешь! Я, в отличие от тебя, умею писать. Я клянусь тебе, что найду способ передать твоему повелителю коротенькую записку. А уж он обязательно проверит, правдива ли она, и очень скоро убедится в твоей вине. Он не простит тебя, ты знаешь. И пусть я стану уродливый и немой, но буду жить. А ты будешь болтаться в петле, и мухи отложат в твоем теле личинки! Как тебе такое будущее, Горт? Нравится? Ты можешь, впрочем, меня убить, чтобы я тебя не выдал. Но и в этом случае тебя ждет казнь. Ведь ты слышал желание кхана оставить меня в живых? А если я умру, он взамен возьмет твою жизнь, ведь ты хорошо его знаешь, не так ли?

Палача явно начали одолевать сомнения, а у Аданэя в груди зашевелилась слабая надежда.

— Ну же, Горт, решайся! Спаси нас. Себя и меня. Придумай что-нибудь!

Но палач в гневе зарычал и снова приблизил кинжал к лицу пленника.

— Не смей! — хриплый крик вырвался у Аданэя из глотки. — Не смей, иначе я все сделаю, чтобы ты сдох! Ты сдохнешь, сукин сын, мразь, я клянусь тебе, сдохнешь!

Горт снова зарычал и наотмашь ударил Аданэя по лицу. Потом, схватившись за голову и не переставая издавать яростные звуки, бросился к лошади, вскочил на нее и пустил галопом по направлению к лагерю.

Огромный кулак палача оглушил Аданэя и заставил на несколько минут потерять сознание.

Когда он очнулся, то рядом никого не обнаружил. Но облегчение, которое он почувствовал от этого открытия, быстро сменилось страхом. Аданэй попытался выпутаться из веревок, которыми был привязан к дереву, но не тут-то было — скрутили его на славу.

— Горт, — тихо позвал он. — Горт, где ты?

Не услышав ответа, он выругался.

— Безмозглый олух, тупой неудачник, да чтоб тебя Ханке поимел! Горт!!!

Тишина. Только эхо разнеслось по степи, и Аданэй тут же поспешил умолкнуть. Его и так найдут здесь самое позднее на рассвете, ни к чему приближать время собственной казни, рискуя быть услышанным. Вдруг еще случится чудо. Горт, похоже, совсем свихнулся и вместо того, чтобы помочь Аданэю, просто сбежал из страха за свою жизнь. Идиот! Неужели палач надеется, что сможет избежать ярости Элимера и его не догонят здесь, в степи?

Аданэй отчаянно застонал, еще раз рванулся в надежде разорвать веревки и безнадежно повис на них. Бесполезно. Чуда ждать не приходилось. Скоро его найдут, и тогда все будет кончено. Исчезнет кханади, останется лишь жалкий раб.

«Элимер, проклятый! Как я тебя ненавижу!»

Ждать пришлось недолго. Еще даже не рассвело, когда вдали показались лошадь со всадником и человек, идущий рядом с ней, в котором Аданэй быстро распознал Горта. И надежда, пробудившаяся в душе, вступила в яростную битву с обездвиживающим, лишающим воли страхом.

Что несут ему эти двое — смерть или спасение?

Глава 2

Скрепленные заговором, они обрели удачу

Недоброе солнце стояло высоко в побледневшем от зноя, словно бы выцветшем небе, горизонт застилало дрожащей дымкой, раскаленный воздух, насыщенный пылью, казался сухим и неприятно горячим. Тучами роилась мошкара.

Вдали, на пыльной тропе, показались двое всадников в поношенных плащах с капюшонами, защищающими лицо от злых солнечных ожогов. Ехали они уже довольно долго, опущенные плечи выдавали усталость: путешествие по знойной равнине всегда утомительно. Из-под копыт лошадей летел мелкий песок, норовя попасть в глаза и ноздри, так что путникам постоянно приходилось протирать лицо руками.

Эти пожилые мужчина с женщиной в седле держались уверенно — они привыкли к долгим переездам. Волосы женщины казались совершенно белыми, отчего еще ярче выделялись на запыленном лице пронзительно-синие глаза. В молодости она считалась настоящей красавицей и свела с ума немало мужчин.

Голову ее спутника также посеребрила седина, но его осанка и сила бросались в глаза даже под бесформенным плащом, выдавая в нем воина.

— Гиллара, — тихо обратился он к женщине, продолжая начатый незадолго до этого разговор, — мне показалось, Аззира не в порядке. Бледная какая-то, вялая…

Женщина фыркнула:

— Тебе показалось. Не обращай внимания, Ниррас. Моя дочь всегда такая.

— Наша дочь, — с нажимом и как будто бы угрожающе изрек мужчина.

— Молчи, — недовольно процедила Гиллара. — Пока жива царица, пока Аззира не взошла на трон — молчи.

— Да тут кроме нас — никого, — хмыкнул Ниррас.

— Мало ли… — неопределенно пробормотала женщина.

— Ты скоро собственной тени начнешь бояться.

— Не начну, родимый, — умильно проворковала Гиллара. — Ведь у меня ты есть. Я уверена, ты не позволишь Лиммене причинить вред мне или моей дочери. Но все равно лучше поостеречься: царица слишком уж мнительна. Она ведь неспроста отправила тебя следить за нами. Снова.

— Неспроста, это верно. Она подозревает… — задумчиво протянул Ниррас. — Всегда была умна, иначе не удержалась бы на троне.

— Благодаря подлости, яду и золоту она там удержалась! — раздраженно воскликнула женщина.

Мужчина улыбнулся, лукаво покосился на спутницу, но ничего не ответил. В конце концов, Гиллару можно было понять. Она приходилась сестрой умершему царю Илирина и вкусила власть, пока ее безвольный брат не женился на юной тогда еще Лиммене, которая быстро и ловко подчинила себе мужа. Две женщины так и не смогли ужиться друг с другом в столице, а потому после смерти царя Гиллару с дочерью ожидала позорная ссылка, в которой они находились и по сей день.

Сам же Ниррас, напротив, был обласкан правительницей Илирина. Ему, одному из немногих, царица доверяла. Несколько лет назад назначила военачальником и главным советником, а заодно поручила изредка навещать Гиллару с Аззирой, дабы те находились под наблюдением. Однако Лиммена не подозревала, что отправляла его к любовнице и дочери. Не могла она знать и о том, что коварный, а порой и жестокий Ниррас был искренне привязан к Гилларе, которая обладала достаточным умом и дальновидностью, чтобы ценить это.

Сейчас двое путников возвращались из крошечного замка Аззиры на задворках государства. Возвращались тайно, ибо и Гилларе, и ее дочери запрещено было покидать пределы провинций, в которые их сослали.

Всадники устали, зной замучил их, и они решили немного сократить путь, проехав через каменоломни, где трудились полчища рабов во благо Илирина Великого. Медленно проезжали они дорогой, вдоль которой стояли столбы с привязанными к ним за какие-то провинности рабами. Гиллара и Ниррас даже не смотрели в их сторону, пока до их слуха не донесся отчаянный, хриплый не то стон, не то плач:

— Пожалуйста… Я не раб… Помогите! Вы должны…помочь! Я не раб…

— Все они так говорят, а? — хохотнул Ниррас, обращаясь к спутнице.

Гиллара кивнула и уже собралась проехать мимо, однако что-то вдруг привлекло ее в заговорившем человеке, и она придержала коня, пристально вглядевшись в лицо связанного юноши. Затем резво для своих пятидесяти с лишним лет соскочила с лошади и медленно приблизилась к столбу, не отвечая на вопрошающий взгляд Нирраса. Но тот и не стал ее удерживать: раз Гиллару что-то заинтересовало, значит это «что-то» чего-нибудь стоило.

На теле раба, еле-еле прикрытом лохмотьями, красовались многочисленные ссадины и кровоподтеки, светлые волосы слиплись и потемнели от пота и пыли, насекомые тучами роились над ранами, деловито копошились в них и снова улетали. Гиллара брезгливо поморщилась и зажала пальцами нос. Но потом зачем-то приподняла волосы раба и вгляделась в него еще пристальней. Спустя мгновение радостно вскрикнула и, тут же забыв о собственном отвращении, ласково погладила его по голове, приговаривая:

— Конечно, ты не раб, бедный мой мальчик. Все будет хорошо, мы сейчас отвяжем тебя от этого мерзкого столба. Ты, главное, верь мне, я твой друг.

Впрочем, парень в своем состоянии вряд ли способен был ее понять. Женщина уже собиралась перерезать связывающие его веревки, но не успела даже кинжал достать, как ее грубо окликнул грузный чернобородый мужчина.

— Кто такая?! — гаркнул он. — Чего здесь рыщешь?!

Ниррас тут же спрыгнул с коня и подошел к Гилларе, намереваясь защитить любовницу, но та остановила его взглядом и обратилась к надсмотрщику.

— О, глубокоуважаемый господин, — пропела, приветливо улыбаясь, — прости мое самовольство. Но я хотела бы поговорить с тобой.

— Со мной?! Чего тебе, оборванка? Работать не возьму, стариков не держим!

Ниррас, услышав это, побагровел, однако сдержался. Он доверял хитрости Гиллары.

— Уважаемый, — женщина приосанилась, и голос ее прозвучал властно. Надсмотрщик осекся: он умел по интонации отличить аристократов от тех, кто только притворялся таковыми. — Умные люди не судят других по одежде. Сам пойми, дороги нынче неспокойны, благородным людям куда безопаснее путешествовать в одежде бедняков. Однако не о том речь. Скажи мне, ты помнишь, откуда привезли этого раба?

Надсмотрщик фыркнул:

— А чего это я должен помнить?

Гиллара осторожно подошла к мужчине, протянула ему серебряную монету и доверительно шепнула:

— Считай мой вопрос простым любопытством.

Надсмотрщик, повертев серебряник в пальцах, убрал его в кошель и лениво откликнулся:

— Из Отерхейна пригнали. Эти варвары понабрали рабов для какого-то строительства, город они там строили, а потом, как не нужны стали… До сих пор вон еще караваны оттудова приходят.

Гиллара оборвала собеседника на полуслове:

— Я хочу купить его, — она небрежно махнула рукой в сторону связанного юноши и добавила: — Ну и телегу, чтобы его перевезти. Я хорошо заплачу.

— Нам нельзя продавать рабов без приказа хозяев.

— Никто не узнает. Скажи, что мальчик умер. Чего стоит один жалкий раб? А за деньгами я не постою — дам тебе втрое больше против стоимости здорового. Этот же все равно дня через два к праотцам уйдет, если только мы не увезем его. Ты ничего не потеряешь.

Надсмотрщик удивленно помолчал, затем, с подозрением растягивая слова, произнес:

— А зачем это он тебе? Да еще за такие деньги?

— О, видишь ли, — Гиллара смущенно потупилась, — он красивый. Даже в таком виде. А если я его отмою да одену, он доставит мне немалое удовольствие. Ну, подумай, зачем нужен красивый мальчишка такой старой женщине, как я?

— Я не знаю, я не уверен…

— Мне. Нужен. Этот. Раб. Сейчас!

Гиллару сильно вымотала долгая дорога, а потому привычная сдержанность изменила ей, женщина потеряла терпение и слишком рано перешла от просьб к приказам.

Надсмотрщику, который только что смотрел на нее хоть и с подозрением, но все же подумывал принять предложение, явно не понравилась ее интонация. Он глумливо осклабился и хохотнул:

— Нет уж, пусть он подыхает! Вали-ка отсюда. Богатых похотливых старух — ненавижу! И вообще…

Он не успел договорить. А Гиллара не успела возмутиться. Только вскрикнула и отшатнулась, когда в шею надсмотрщика по самую рукоять вонзился метательный нож, и мужчина, громко булькая кровью, осел на землю.

Гиллара резко обернулась к своему спутнику: