Гибель отложим на завтра. Дилогия

Марина Аэзида

Гибель отложим на завтра

Дилогия

Часть 1

Гибель отложим на завтра

«И буря поднялась от хлопанья крылий — То брат мой явился на зов. И жертвенной кровью мы скалы кропили И скрылись от взора Богов» Сергей Калугин «Рассказ короля-ондатры о рыбной ловле»

Пролог

Смуглый, с давно нечесаными темными волосами и колючим взглядом, он больше походил на пирата со Скалистых Островов, чем на правителя.

— Ты не вовремя! — раздался его резкий голос, стоило Тардину откинуть полог походного шатра.

Да, повелитель явно был не в духе. Но с чего бы? Советник уже собрался с поклоном удалиться, когда кхан, передумав, раздраженно остановил его.

— Подожди. Присядь. Думаю, тебе можно доверить…

— Что-то случилось, мой Кхан?

— Имей терпение.

Тардин прекрасно знал властителя Отерхейна, а потому от него не ускользнула тревожность и смятение последнего. Недобрый, устремленный в очаг взгляд, напряженная фигура — все говорило о том, что произошла какая-то неприятность.

Тардин присел неподалеку и, как велит Придворное Уложение, склонил голову, ожидая, когда кхан соизволит обратиться к нему.

Однако тревожное молчание прервалось не раньше, чем двое стражников втолкнули в шатер человека в рваном тряпье, грубо повалили его на пол и, повинуясь жесту кхана, удалились. Пленник, руки которого были крепко связаны за спиной, попытался подняться. Со второго раза ему это удалось, он выпрямился и с вызовом уставился на правителя.

— Тардин, — кхан указал на раба, — ты видел его прежде?

Тардин уже открыл рот для вопроса, но правитель резко прервал его:

— Ни о чем не спрашивай. Мне просто нужен ответ.

Советник кивнул и, окинув раба изучающим взглядом, подошел к нему ближе, намереваясь рассмотреть внимательнее. Он не понимал, отчего какой-то раб так сильно заинтересовал кхана. Но человек действительно выглядел странно: лохмотья, грязные волосы и кожа — это все как полагается. Вот только слишком высокомерное для раба лицо. Впрочем, и в этом мало удивительного: видимо, он когда-то принадлежал к благородному сословию, не такой уж редкий случай. Но присутствовало еще и нечто почти неуловимое: ненависть во взгляде властителя (к какому-то рабу?) и едва прикрытая насмешка в глазах оборванца. Они оба, казалось, знали то, чего не знал он, Тардин.

Что ж, это он выяснит позднее. А пока — правитель ждет ответа.

— Этот человек явно из благородных. Но не припомню, чтобы я видел его когда-нибудь прежде.

Кхан с облегчением выдохнул, но тут же переспросил:

— Ты уверен?

— Да. Никогда его не видел.

— Что ж, в таком случае…

Речь его прервал насмешливый хохот: смеялся раб. Он посмел смеяться:

— Элимер, твоего верного пса подводит нюх?

— Давай-давай, — зло прервал его кхан, — наговорись на всю оставшуюся жизнь, болтать тебе недолго осталось.

Тардин успел заметить разлившуюся по лицу раба бледность, хотя тот изо всех сил пытался не показать своего страха и даже нашел в себе силы для очередной насмешки:

— Ты даже прикончить меня не сумел. Неумно для Великого Кхана. Не подумай, будто я жажду умереть, мне просто интересно: неужели ты настолько глуп, что не боишься?

— Бояться тебя, ничтожество? Не надейся, — злобно рассмеялся правитель. — Ты уже ничего не успеешь ни сказать, ни сделать.

Мучительная бледность высветлила лицо раба так явственно, что это стало заметно даже в неверном полумраке шатра. Дерганая судорога уродливо перекосила его черты, и раб в гневе бросился на кхана. Неизвестно, на что рассчитывал глупец со связанными за спиной руками: видимо, ненависть и страх лишили его разума. Впрочем, за это он поплатился незамедлительно: одно резкое и быстрое движение Элимера — и вот пленник крепко прижат к полу его коленом.

— Грязный раб! Помни свое место! Оно в пыли. У моих ног.

— Я тебя ненавижу, — прошипел тот.

— Это правильно. Только сильного можно ненавидеть. Слабого возможно лишь презирать. Но ты даже презрения моего не стоишь.

Однако поведение Элимера явно противоречило его же словам. Жгучую ненависть кхана к этому странному рабу Тардин ощущал разве что не кожей.

— Знаешь, — обратился к несчастному Элимер, — я сохраню тебе жизнь. Снова. Очень уж приятно видеть глубину твоего унижения, и я не имею никакого желания избавлять тебя от этой позорной участи. Несколько шрамов на твоей смазливой физиономии и отрезанный язык лишат тебя возможности мне навредить: ты превратишься в жалкого, немого, уродливого раба.

Пленник снова зашипел что-то нечленораздельное.

— Молчать! — кхан схватил беднягу за волосы и сильно ударил его лицом о землю. Тот застонал, и лишь тогда Элимер оставил его в покое и выглянул из шатра.

— Рест, — спокойно окликнул он одного из своих телохранителей, — приведи немого Горта.

Гнев кхана — причины его Тардин так и не понял — наконец-то улегся. Элимер опустился на свое место, вновь устремив взгляд в огонь, больше не обращая внимания на пленника, который пытался подняться с земли, отплевывая изо рта пыль и кровь. Но советник пока избегал о чем-либо спрашивать своего бывшего воспитанника и нынешнего повелителя.

Спустя короткое время в шатер с поклоном вошел немой Горт — палач. Кхан оживился.

— Горт, — обратился он к нему, — слушай меня очень внимательно и запоминай, если не хочешь расстаться с жизнью. Я уверен — тебе знаком этот человек, — Элимер небрежным жестом указал в сторону раба, который на этот раз так и не сумел подняться с пола: отчаяние лишило его последних сил.

Горт нервно кивнул.

— Тогда забудь о том, что ты его знаешь. Ты — немой, но этого недостаточно. Ты должен заставить себя забыть. Это — просто раб без имени. Сейчас ты уведешь его как можно дальше за пределы лагеря. Но будь осторожен: даже в таком состоянии он хитер как Ханке, так что смотри, чтобы не сбежал. Головой отвечаешь. Отрежь ему язык, выколи глаза и изуродуй лицо так, чтобы никто его не узнал, даже я. И не забудь про это… — Элимер постучал себя указательным пальцем по виску, многозначительно поглядывая на палача.

Горт снова склонил голову в знак понимания.

— Это не все, — продолжил Элимер. — Проследи, чтобы он не умер от потери крови или заражения. А когда опасность для жизни минует, приведи ко мне. Я хочу увидеть, каким он станет. Дальнейшей его судьбой займутся уже другие. И учти — об этом никто не должен знать.

Тардин мельком посмотрел на пленника и увидел, как дрожат его губы. Будто он пытается что-то сказать, но язык его не слушается.

Немой Горт крепко ухватил светловолосого юношу под руки и почти потащил к выходу, ибо ноги последнего, так же как и язык, отказывались повиноваться своему хозяину.

Глава 1

В хищной стае может быть лишь один вожак

В наших краях день быстро сгорает, не балует нас солнце. С утра до полудня оно безжалостно иссушает землю, сводит с ума людей и скот, но несколько часов спустя стремительно исчезает. Старики рассказывают: съедает его черный змей, что сидит в глубинах у корней Горы, обхватив ее длинным телом и, до времени, хранит порядок в мире, принимает во чрево души умерших. Но придет последний день, так утверждают старики, у змея отрастут крылья, покинет он свои глубины — и мир рухнет.

Но день этот еще не скоро, пока ничего не меняется, и солнце по-прежнему нас не любит. Когда оно догорает, от жары не остается и следа. Белесая дымка поднимается от земли, вода покрывается корочкой льда, а пожухлая степная трава — изморосью. Да-да, и такое бывает. А потом, днем, снова невыносимый зной. Так и живем. Привыкли. Другое дело, благодатные западные земли — вот где обитают любимцы неба! Хотя и нам жаловаться ни к чему. Велик и богат Отерхейн, несмотря на злое солнце и недобрую ночь.

Да, у нас нет плодородных посевов, как на западе, нет и садов, как на востоке, и зерно с вином мы закупаем у соседей. Зато у нас лучшие кузнецы — прямые потомки Великого Гхарта, что отлил мир во Вселенском Горне. У нас лучшее оружие, руда и выносливые жеребцы, про которых говорят, будто они потомки крылатых коней. Но больше всего славится Отерхейн воинами: нас опасаются соседние народы, зато готовы нанять заморские страны. Наши порой уходят в наемники, но редко: здесь и своих войн хватает. Кхан решил расширить империю, захватить новые земли, поэтому в походах мы бываем часто, и добычи хватает.

Вот и сейчас взяли целую долину, на которой жили остатки диких племен. Кхан решил основать здесь новый город, а потому дикарям пришлось уйти в леса, как когда-то их далеким сородичам.

Задержались мы в долине почти на месяц, с окраин империи сюда свезли мастеров, рабов, заставили трудиться пленных.

А мы лагерем неподалеку от строительства встали. Пора бы уже двинуться обратно, в столицу, засиделись тут, того и гляди воевать разучимся. Скучно. А кхан молчит, не говорит, когда домой отправимся. Но разве кто спросить у него осмелится? Уж больно он лютый, не улыбнется никогда, слова лишнего не скажет.

Эх, быстрее бы до Инзара добраться, сходить в трактир, выпить пива. Да и по женщинам соскучился. Дикарки не в счет, эти посреди ночи и прирезать могут, не чета нашим робким податливым девицам.

Время уже за полночь, мы жмемся поближе к костру, травим обычные байки да бродим туда-сюда от безделья. Ничего скучнее нет, чем стоять на страже лагеря по ночам, да еще и в спокойное время.

Ого! Хоть какое-то разнообразие — немой Горт. Нечасто его увидишь. Выводит из кханова шатра какого-то пленника. Убивать, должно быть, ведет. Что уж говорить, скор наш правитель на расправу.

А Тардин там, внутри, остался. Обсуждают, наверное, чего-нибудь. Тардин! С ним, поговаривают, тоже шутки плохи. Все его опасаются, я не исключение. Нет, старик не то чтобы страшный или злобный, но он главный советник кхана, высоко летает, а с такими всегда настороже надо быть.

Смена моя, однако, к концу подошла. Спать пора. А то с утра учения. Позор случится, если буду зенками от недосыпа моргать да рот разевать.

* * *

Тардин знал: в свое время для многих оказалось неожиданностью, что Элимер — некогда угрюмый диковатый мальчишка — стал Великим Кханом. Советник по-своему любил былого воспитанника, однако не мог не видеть, сколько тот пролил крови, зачастую невинной, и сколько сил потратил, чтобы все признали его повелителем: и простонародье, и военная знать. О нем говорили, что он деспот. И были правы. Говорили, что он жесток — в этом также не было лжи. Подозрительный, скрытный, безжалостный, он требовал беспрекословного повиновения и не вызывал любви своих подданных. Многие его боялись, а некоторые — ненавидели. Все это верно. Но также верно и то, что за всю, пусть и не очень долгую, историю имперской династии, не рождалось в государстве правителя сильнее. Да и войско Элимера уважало, без лишних размышлений выполняя его приказы. А в юном государстве, ведущем захват чужих земель, это ценилось куда больше, чем любовь простого народа.

Сейчас кхан сидел, погрузившись в себя, и не реагировал на присутствие советника. Тардин уже хотел произнести привычное: «Да будут благосклонны к тебе Боги, Великий Кхан» и удалиться, когда Элимер первым нарушил тишину:

— Если желаешь о чем-то спросить, то спрашивай сейчас, советник. Потом я могу передумать.

И Тардин не выдержал:

— Да, желаю. Объясни, что это было?! Я много раз видел, как ты убивал и пытал врагов, однако никогда не думал, что ты с таким упоением можешь наслаждаться их муками. Что такого страшного сделал тебе этот раб?

Кхан не разозлился, только слегка поджал губы.

— Это не просто раб, Тардин… — охрипшим, будто простуженным голосом, ответил он. — Я, видишь ли, полагал, будто он давно мертв…

— Кто мертв?

Элимер посмотрел советнику в глаза, потом резко отвернулся, словно смутившись или испугавшись чего-то:

— Аданэй.

— Ты шутишь? — вне себя от изумления воскликнул Тардин.

— Разве на эту тему можно шутить? — горько усмехнулся Элимер. — Увы, это он. Наследник, кханади Отерхейна, мой родной брат и злейший враг. Аданэй.

— Как такое возможно? Ведь ты убил его.

— Я думал, что он мертв, это так. Но я не убил его тогда. Точнее, не совсем убил.

— Как можно «не совсем убить»?

Кхан только пожал плечами и не стал ничего пояснять.

— Хорошо, а почему ты пощадил его и на этот раз? — осторожно поинтересовался Тардин.

— Мысль, что он проведет остаток жизни уродливым рабом, показалась мне очень заманчивой.

— А ты уверен, что палач сделает свое дело? Может, стоило проследить за ним?

— По-твоему, немой Горт станет рисковать жизнью ради спасения Аданэя? — кхан криво усмехнулся. — Нет, не такой он дурак. Он безжалостное чудовище, на то он и палач. И этот палач мне верен. Он еще ни разу не ослушался приказа.

— Я не спорю с этим, мой Кхан. Но я не понял, почему ты вообще поручил это палачу? Он, конечно, немой, да и грамоте не обучен, никому ничего не сможет рассказать и, вероятно, не захочет. Но порою случается даже невозможное. Не надежнее ли было сделать это самому?

— Нет. В этом вопросе Горту я доверяю больше, чем себе. Один раз моя рука дрогнула, а я так до сих пор и не смог понять — почему. Как знать, не дрогнет ли она снова? Нет уж, пусть немой сделает свое дело, а потом я проверю. Думаю, новая внешность брата мне понравится.

— Ты никогда не говорил мне о брате. Я — мы все — думали, что он мертв. И это я могу понять: у власти должен стоять лишь один. Но странная ненависть, которую я увидел — она откуда?

— Это скучная история. И довольно длинная. Ты уверен, что тебе хватит терпения ее выслушать?

— Это я обещаю.

— Что ж, как знаешь. Мы с братом, видишь ли, с раннего детства друг с другом не ладили. Но за наши ссоры приходилось расплачиваться именно мне: отец всегда вставал на сторону Аданэя. Впрочем, наша мать, напротив, отчего-то меня любила больше. Но кханне Отерхейна была очень тихой женщиной и всегда побаивалась отца, потому никогда даже не пыталась защитить меня от его гнева, — Элимер задумался и умолк, однако скоро его голос вновь раздался под сводами шатра:

— Конечно, все мальчишки ссорятся и дерутся в детстве — и это хорошо, это закаляет в них воинов. Но у нас с Аданэем все происходило всерьез, словно мы уже тогда мечтали друг друга убить. Я не любил брата, не доверял отцу. А тут еще наша мать погибла, когда мне исполнилось восемь. Умерла, рожая отцу очередного наследника. Ребенок, впрочем, тоже не выжил. А у меня возникло ощущение, будто я нахожусь среди врагов. После ее смерти я перестал разговаривать, это ты знаешь. Я почти не покидал замок, ко всему утратил интерес. Часто слышал смех Аданэя и не понимал, почему он веселится, когда у нас умерла мать. Потом, когда я стал старше, то понял: с чего Аданэю выглядеть огорченным, если они с матерью никогда не были близки? — Элимер усмехнулся. — Потом среди слуг поползли слухи о моем сумасшествии. Отец, дабы пресечь эти разговоры — тем более он уже сам начал думать, будто я свихнулся, — отправил меня в Долину Странствий, к тебе, якобы на воспитание. Так говорилось, но я знаю: он попросту решил избавиться от меня, не хотел стыдиться полоумного сына.

— Я понятия не имел, что все было так.

— Потому что тебе никто не рассказывал. Однако годы, проведенные в Долине, запомнились мне как самые счастливые. Я молчал, но никто не смотрел на меня странно, не шептался по углам. Именно благодаря вам, мудрецам, я наконец-то снова заговорил. И все было бы замечательно, но только когда мне исполнилось четырнадцать, я осознал, что провел в долине шесть долгих лет. И пусть эти годы казались счастливыми, но кое-что не давало мне покоя. Я понимал: от меня просто избавились, обо мне забыли, моего возвращения никто не ждет. Ты ведь не хуже моего знаешь, что ни отец, ни брат, ни разу не навестили меня. Мне грозило остаться в долине на всю жизнь, а я грезил о престоле! Мне хотелось находиться возле отца и доказать ему, что я, а не Аданэй, достоин трона. Наивные мечты! Наверное, тебе нелегко далось договориться с отцом о моем возвращении, но ты это сделал, и тем летом я все-таки вернулся в Отерхейн. Этакий изгнанник, я и не знал, могу ли по-прежнему называть его домом. Как я и предполагал, пышная встреча в Инзаре меня не ждала, хотя должна была, ведь вернулся один из наследников. Но отец не смог меня встретить. Или не захотел. Вместо него у главных ворот замка я столкнулся с Аданэем и тут же узнал его, хотя мы не виделись много лет. Высокий, довольно стройный, он выглядел лет на семнадцать, хотя на самом деле ему только-только пошел шестнадцатый год. Ты обратил внимание, как он красив, верно? Даже сейчас, в лохмотьях раба, даже в них… А тогда он прямо-таки поражал своей красотой, — кхан криво усмехнулся. — И меня это сильно раздражало. Слишком красив для мужчины и воина, но женщины от таких без ума. Я, помнится, еще в детстве слышал суеверные перешептывания кухарок, что его якобы выкрали у сказочных степных духов.

В день, когда я вернулся, Аданэй показал мои новые покои. Разговаривал он спокойно, если не сказать равнодушно, в его голосе я не услышал насмешки, к которой привык в детстве. Думаю, если бы мы росли в обычной семье, вполне могли бы не стать врагами. Но мы родились сыновьями Великого Кхана, занять его место мог лишь один из нас, и это только подхлестнуло вражду, немного поутихшую за годы, проведенные раздельно. Но все-таки поначалу я чувствовал всего лишь неприязнь. Ненависть появилась позднее. Нельзя выделить одну ее причину — этих причин было слишком много. Из того, что запомнилось: совет, на котором присутствовали мы с братом. Отец спросил нашего мнения по одному незначительному вопросу. И я видел, как он внимательно прислушивается к ответу Аданэя и как рассеянно слушает мой. Более того, когда я закончил говорить, отец лишь отмахнулся:

«Это хорошо, что ты пытаешься вникнуть в государственные дела, — сказал он, — но тебе еще много лет придется учиться понимать их по-настоящему, ведь в Долине тебя учили одному, а в Отерхейне требуется совсем другое. Ты не знаком ни с наукой войны, ни с искусством управлять нашими землями. Старайся прислушиваться к Аданэю, его пример всему тебя научит».

Это было несправедливо, ведь отец сам отправил меня в Долину! Меня бросило в краску от обиды и злости, а в глазах брата мелькнула знакомая мне насмешка. Но кое-чем этот унизительный случай все-таки помог мне. Я понял, что действительно не обладаю знаниями, необходимыми для кханади. В тот же день — после совета — я пригласил к себе лучшего из мастеров битв, а также других учителей. С этого момента почти все мои дни уходили на воинские тренировки, а вечера на то, чтобы вникнуть в дела государства. Я мало спал ночью, потому что читал летописи, манускрипты Отерхейна. Я даже пытался разговаривать с Аданэем, но он либо уходил от ответов, либо переводил все в шутку, иногда с великолепным презрением пожимал плечами. В общем, очень скоро я понял, что из всех родственников моему возвращению обрадовалась, пожалуй, одна лишь бабушка. Она приехала в Инзар, когда узнала, что я вернулся. Мы много разговаривали по вечерам, в основном делились воспоминаниями. А брата это почему-то раздражало: с бабушкой он разговаривал сквозь зубы, как и она с ним.

Помню еще случай. Мы стояли среди знаменитых воинов, шел разговор об охоте. Кто-то спросил меня, хочу ли я поехать. Я не успел и рта раскрыть, за меня ответил Аданэй: «Элимер обещал провести день с бабушкой. К тому же, охота для него пока слишком опасна, он совсем недавно выучился ездить верхом и владеть оружием. Вы ведь знаете, его долго не было среди нас. Достойным воином он сможет стать разве что через пару лет».

Все это он проговорил с самым невинным и серьезным видом. У Аданэя имелся один поразительный талант: он мог насмехаться надо мной в присутствии посторонних так, что никто, кроме меня, этой насмешки не замечал.

Такое случалось часто, всего уже и не вспомнить.

Но однажды произошло нечто, превратившее мою неприязнь в ненависть. Мне уже исполнилось семнадцать, к тому времени упорными тренировками я овладел воинским искусством и превзошел в нем многих, в том числе Аданэя. А еще я буквально помешался на историях о воителях древности. И примерно в это же время в замке появилась новая рабыня. Ее походка, жесты приковывали взгляд. Мне казалось, она похожа на царицу, а не на рабыню. Я уже практически придумал для себя ее историю: гордая воительница, попавшая в плен, не смирилась и продолжает строить тайные планы побега и мести. Я придумал, как она вдруг полюбит меня, и мы, два врага, станем мужем и женой, властителями Отерхейна. Но все вышло иначе. Мой брат забрал ее себе. И, кажется, она даже влюбилась в Аданэя. Впрочем, его многие любили: и женщины, и некоторые мужчины. Он знал свою силу и нередко пользовался ею. Когда он заметил, как я отношусь к его новой наложнице — право, это несложно было заметить, — то нашел еще один способ мучить меня. Однажды я не выдержал и решил поговорить с ним. Я хотел, чтобы Аданэй оставил девушку. Я хотел, чтобы она стала моей. И я до сих пор помню его ответ, словно все это происходило вчера.

— Нет, братишка, — ответил он мне тогда, — так не пойдет. Ты должен хорошо попросить меня об этом. Ведь ей будет очень тяжело, если я ее брошу.

Его слова попали в цель. Увы, я сознавал, что она действительно влюблена в Аданэя. Должно быть, мои мысли отразились на лице, так как он злорадно усмехнулся и сказал:

— Знаешь, как ты должен меня попросить? Встань на колени передо мною, как перед господином. Я должен понять, действительно ли девчонка так дорога тебе.

В ярости я едва не бросился на него, но в последнюю минуту сдержался, ведь драка ничего не решила бы. Мы долго спорили, кричали друг на друга, но все-таки я унизился. Я — будущий Великий Кхан — встал перед будущим рабом на колени. До сих пор не могу вспоминать об этом, не презирая себя. Аданэй тогда небрежно бросил: «Она твоя», а потом быстро ушел. Я побежал за ним. Кричал, спрашивал, за что он так меня ненавидит. И случилось то, чего я совсем не ожидал. Аданэй остановился, положил руку мне на затылок, как-то нервно потрепал волосы и сказал: