Помоги проекту - поделись книгой:
Известно, что в Средние века религия была политикой, а политика — религией. Религиозная нетерпимость нередко сталкивалась с политической целесообразностью. И вторая обычно брала верх над первой. Добрые отношения с католиками необходимы были Руси и в силу той геополитической ситуации, которая сложилась в Восточной Европе к середине XIII столетия. Русские земли подверглись военному натиску с трёх сторон: со стороны Литвы, объединившейся под властью Миндовга в 1240 году; со стороны Ливонского ордена, остро нуждавшегося в новых землях и новых подданных; со стороны Орды, грозившей погромом за любое сопротивление. В этой обстановке здравый смысл подсказывал русским князьям необходимость союзнических (или вассальных) отношений хотя бы с одним из этих врагов. А вот с каким именно — над этим следовало тщательно поразмыслить.
С Орденом против Литвы? Так иногда поступали псковичи. Но для серьёзной игры Орден был слишком слабым и ненадёжным союзником.
С Литвой против Орды? Но Литва предпочитала прибирать к рукам не татарские степи, а земли восточных славян...
С Ордой против Ордена и Литвы? Но такие походы приносили князьям больше расходов и унижений, чем реальной пользы.
Вопрос повис в воздухе...
Сын Ярослава Всеволодовича Александр Невский продолжил тайную переписку с Римом. Однако вскоре он прекратил это опасное дело. Путешествие в Каракорум в 1248 году убедило его в могуществе монголов. Крестовый поход против степняков, который провозгласил папа и которого так ожидал Даниил Галицкий, оказался пустой затеей. Гордые рыцари не хотели идти на войну против непобедимых татар, а ханы жестоко карали русских князей за тайные контакты с Западом.
Александр Невский сделал свой исторический выбор. Вернувшись из Монголии, он твёрдой рукой повёл Русь тернистой тропой повиновения Орде. Возможно, это был единственный способ выживания русских как нации. Но за выживание пришлось платить независимостью. Отныне судьба Руси и её правителей решалась под куполом монгольской юрты...
Политику часто называют «искусством возможного». Оставив Божьему промыслу заботу об отмщении степнякам за гибель Ярослава Всеволодовича, князья занялись вопросом «о хлебе насущном». С кончиной Ярослава между его сыновьями — Александром Невским, Андреем Суздальским, Константином Галицким, Михаилом Хоробритом и Ярославом Переяславским — началась обычная борьба наследников за верховную власть и земли. Братья Ярославичи интриговали друг против друга и все вместе — против своего дяди князя Святослава Всеволодовича, занявшего в 1247 году по праву старшинства стольный Владимир. Каждый искал поддержки у Батыя, а кое-кто — и в далёком Каракоруме.
Не зная перипетий этой борьбы, мы знаем её результаты. В 1249 году Святослав Всеволодович был изгнан из Владимира Андреем Ярославичем, получившим ярлык на великое княжение Владимирское во время поездки в Орду в 1248/49 году. В 1252 году Александр Ярославич, изгнав Андрея при помощи татар, сам стал великим князем Владимирским. Полагают, что именно тогда Невский герой заставил брата Ярослава уступить ему Переяславль, а взамен дал ему свой удел — Тверь (85, 116).
Обмен этот был не вполне эквивалентным. Тверь при всём её стратегическом значении была окраиной тогдашней Владимиро-Суздальской Руси, а Переяславль — её второй столицей. Но за спиной Александра стояла благоволившая ему Орда (77, 262).
В итоге семейных разборок сыновей и внуков Всеволода Большое Гнездо младший брат Невского Ярослав Ярославич — отец героя нашей книги — не по своей воле стал первым в полном смысле слова тверским князем. Тверь стала его уделом — неотчуждаемой наследственной вотчиной.
КОД СУДЬБЫ
Судьба — вещь загадочная и
разумом не постижимая.
Время подобно змее, которая кусает собственный хвост. И всякое начало есть начало конца. Подвиг Михаила Тверского обусловлен всей его жизнью, начиная со дня рождения и дня крещения. И дело здесь не только в том, что, как известно, «человека формируют обстоятельства». И та и другая дата, согласно представлениям русского Средневековья, таила в себе некий код судьбы.
Древность не любила случайностей и во всём искала таинственные закономерности. Христиане относили ход событий на счёт непостижимого Божьего промысла. Но за пределами церковных стен жила и процветала древняя, как мир, астрология. Её изобретателем считался строитель Вавилонской башни мифический исполин Нимрод (45, 513).
Византийская Хроника Георгия Амартола, переведённая с греческого ещё книжниками Ярослава Мудрого, была одной из самых популярных книг Древней Руси. В ней содержалась всеобщая история, начиная от Сотворения мира и до современного автору хроники императора Михаила (842—867). В правление князя Михаила Ярославича в Твери был изготовлен иллюстрированный список знаменитого труда (98, 15). Надо полагать, что Михаил был хорошо знаком с этим произведением и черпал из него примеры царского поведения и житейской мудрости. Пользуясь Хроникой, переведённой на современный русский язык, мы можем до некоторой степени проникнуть в мировоззрение героя нашей книги.
Уже на первых страницах Хроники появляется загадочный Нимрод, который научил персов «звездозаконию и звездословию — якобы всё о рождённых предсказывается по небесному движению. От них науке о рождении научились эллины, которые начали возводить происходящее к движению звёзд» (1, 40).
Желание знать будущее — наряду с желанием бессмертия и власти над миром — одно из самых сильных человеческих желаний. Русские князья, безусловно, интересовались астрологией и тайком от своих духовников заказывали свои гороскопы. Летописцы, разумеется, замалчивают эту тему. Но князь Михаил Тверской, которого «премудрая мати» княгиня Ксения Юрьевна «научи святым книгам и всякой премудрости», был, конечно, увлечён тайнами познания (84, 130).
Итак, начало любой биографии — даты рождения и крещения. Обе заслуживают памяти. Так считали и на востоке, и на западе христианского мира. «Согласно христианскому обычаю... церковный праздник или святой покровитель в день рождения предопределяет судьбу новорождённого или, по крайней мере, гарантирует ему особо надёжного защитника перед Богом» (86, 29).
Не имея точных указаний в источниках, мы можем искать дату рождения Михаила Тверского путём окольных рассуждений. Для этого нам понадобится небольшой экскурс в область древнерусской хронологии, иначе говоря — «познания времени». Казалось бы, при некотором навыке нет ничего проще метаморфоз календаря, где все проблемы решаются методом вычитания или сложения. Однако в арифметических упражнениях на тему календаря внимательному взгляду открывается зияющая бездна.
Историк — если, конечно, он не простой ремесленник, а подлинный мастер своего дела — ощущает себя обладателем сокровенного знания. Он посвящён в тайну Времени. Он знает, какая бездна дремлет за расхожими суждениями о времени. Он — собеседник великих мыслителей прошлого, которые вслед за блаженным Августином стремились проникнуть в самую суть этой тайны.
«А мы только и говорим: “время и время, времена и времена”; “как долго он это говорил”; “как долго он это делал”; “какое долгое время я этого не видел”; “чтобы произнести этот слог, времени требуется вдвое больше, чем для того, краткого”. Мы и говорим это и слышим это; сами понимаем и нас понимают. Это яснее ясного, обычнее обычного, и это же так темно, что понять это — это открытие» (40, 223).
Средневековые алхимики любили украшать свой кабинет пожелтевшим от времени человеческим черепом — символом бренности всего живущего. Из его пустых глазниц на них глядело само беспощадное Время.
А где-то рядом с черепом стояли песочные часы — гениальный в своей простоте прибор для отсчёта времени, изобретение каких-то древних цивилизаций. Глядя на то, как тонкой струйкой вытекает песок из стеклянной колбы, даже самый легкомысленный человек смущённо умолкает и неотрывно следит за процессом. Быстрое и необратимое течение времени — а вместе с ним и человеческой жизни — представлено в этой тонкой струйке с беспощадной очевидностью. И чтобы скрыть шевельнувшуюся панику, человек растерянно тянет бессмысленное «да-а-а»...
Бесконечность времени так же непостижима, как и бесконечность пространства. Эта тайна унижает человека своей громадностью, вдавливает его в прах, из которого он создан.
Не желая признавать себя побеждённым, человек идёт на хитрость: делит время и пространство на
История — это жалкая попытка человека приручить время, очеловечить его и тем спастись от падения в бездну хаоса...
Воздав должное сомнениям блаженного Августина и рассуждениям доктора Фауста, вернёмся к колыбели нашего героя — князя Михаила Тверского. Пытаясь установить дату рождения будущего святого, историк с первых шагов вступает в густые заросли источниковедческих проблем. И первая из них — хронологическая... Подобно тому как, находясь в другой стране, мы постоянно переводим цену приглянувшегося нам товара или услуги в привычную для нас денежную систему, так и историк должен постоянно конвертировать старое летописное время в новое, современное.
Современный счёт лет, при котором год начинается с 1 января, а общая хронология — от Рождества Христова, введён в России Петром I. Летописцы, работавшие в допетровский период, начинали счёт лет «от Сотворения мира». Считалось, что между этой мистической датой и Рождеством Христовым прошло 5508 лет. Так, например, Куликовская битва в летописях датируется 6888 годом: «В лето 6888...»
Но это ещё не всё. Недоумения возникают на каждом шагу. Летописцы времён Михаила Тверского использовали три календарные системы: мартовскую, сентябрьскую и ультрамартовскую. И если, например, взять за точку отсчёта 6779 год — год рождения Михаила Тверского, то по мартовскому счёту он длился с 1 марта 1271 -го по 29 февраля 1272 года, по сентябрьскому — с 1 сентября 1270-го по 31 августа 1271 -го, а по ультрамартовскому — с 1 марта 1270-го по 28 февраля 1271-го. Историк может только догадываться, какую календарную систему предпочитал тот или иной летописец.
Компилятивный характер большинства летописей, создатели которых, подобно пчёлам, собирали свой «мёд» из разных «цветов», ещё более запутывает дело. Создатель нового обобщающего летописного труда
А бывало и так: создатель летописного свода
Как известно, «предупреждён — значит вооружён». Вооружившись этими первоначальными сведениями, возвратимся к интересующему нас вопросу — дате рождения князя Михаила Тверского.
Под 6779 годом от Сотворения мира многие летописи сообщают о рождении будущего святого. Установлено, что летописание ранней Твери (как, впрочем, и ранней Москвы) лучше всего сохранилось в составе так называемого Рогожского летописца (список 40-х годов XV века). Он «представляет собой наиболее авторитетный источник по истории Северо-Восточной Руси XIV — начала XV в.» (61, 3). Наряду с Симеоновской (1540-е годы) и Лаврентьевской (1377 год) летописями Рогожский летописец был использован историком М. Д. Приселковым для реконструкции погибшего в пожаре Москвы 1812 года ключевого памятника XIV столетия — Троицкой летописи (общерусского свода 1408 года).
Вот что сообщает о событиях 6779 года Рогожский летописец:
«В лето 6779 поидоша князи в Татары Ярослав, Василий, Дмитрий.
Того же лета родися Михаил Ярославич Тферскыи. Того же лета солнцу бысть погыбель.
Тое же зимы преставися великии князь Ярослав Тферскыи, идя ис Татар, дръжав великое княжение 7 лет по Александре. И положиша и (его. —
Современные исследования свидетельствуют о том, что не только сам Рогожский летописец, но и его источники носят компилятивный характер (61, 26). Летописец вместе с достоверными сведениями мог зачерпнуть и ошибочные датировки. Необходимо проверить хронологическую привязку отмеченных летописцем событий.
Для начала удалим из блока событий в статье 6779 (1271/72 мартовского) года солнечное затмение. О нём сообщают все тогдашние летописи. Однако астрономические подсчёты свидетельствуют о том, что оно произошло годом ранее — утром 23 марта 1270 года (115, 56).
Перемещение известия о затмении на год позже подлинной даты можно объяснить оплошностью летописца, а можно — его уверенностью в мистической связи этого знамения (затмения всегда воспринимались как знамения) с чередой драматических событий 1271 года. Для правильного понимания ситуации необходим небольшой экскурс в духовные представления домонгольской Руси.
Солнечное затмение издавна считалось предвестием беды. Знатоки Священного Писания напоминали, как померк солнечный свет в час распятия Спасителя. Любители книжности могли вспомнить и соответствующие места из «Слова о полку Игореве»: «Солнце ему (князю Игорю. —
Каждое затмение имело свои неповторимые особенности, могло быть полным и неполным. Особое впечатление производили затмения восходящего и заходящего солнца. «Полоса полного затмения 23 марта 1270 года... проходила через южную часть Киевской области, южнее самого Киева, и далее через нынешние Полтавскую, Курскую и Воронежскую губернии, шириною не более 2 градусов» (115, 56). Однако в районе Смоленска, например, оно было почти полным и на языке астрономов «составило 11,5 дюймов» при том, что «диаметр солнца принимается равным 12 дюймам» (115, 36). Троицкая летопись сообщает, что затмение было полным (35, 331), то есть особенно грозным.
Затмение 23 марта 1270 года вспомнили полтора года спустя и увидели в нём предвестие драмы Тверского княжеского дома — одновременной загадочной кончины великого князя Ярослава Ярославича и его сына Михаила Старшего. Оба находились тогда в расцвете сил. В год кончины Ярославу было около пятидесяти лет, а Михаилу — около двадцати.
В этой двойной смерти скрывалась какая-то уже непонятная нам трагедия. Источники хранят о ней глубокое молчание. Однако тот факт, что летописцы при всём феноменальном лаконизме своего повествования всё же отмечают особые обстоятельства смерти князя Ярослава Ярославича — умер, «идя ис Татар», то есть возвращаясь из Орды, — заставляет задуматься. Так умер и его отец, князь Ярослав Всеволодович, и его брат — Александр Ярославич Невский.
Что кроется за этим странным сходством финалов жизненного пути трёх великих князей Владимирских? Отложив в сторону метафизику, попробуем поискать объяснений на естественно-научной почве. Возможно, русских князей губил «природно-климатический фактор». Они вынуждены были подолгу жить в степях Нижнего Поволжья, среди непривычных климатических и бытовых условий, питаться непривычной пищей, испытывать постоянное нервное напряжение. Наконец, общение со степняками часто сопровождалось хмельным застольем. Случалось, что даже великие ханы умирали от белой горячки (62, 170).
Ощутив тяжкий недуг, князь начинал спешно собираться домой. Он надеялся, что родная земля вернёт ему уходящие силы, что домашняя обстановка поможет преодолеть недуг. Но если ему всё же суждено уйти в лучший мир, то перед уходом он должен проститься с родными и близкими, отдать последние распоряжения, помолиться в храме у могил предков. Словом, умирать князья предпочитали дома. Но обстоятельства — и в первую очередь долги — нередко заставляли тянуть с отъездом из Орды до последнего. В итоге занедуживший князь отправлялся домой уже едва живым. Именно поэтому кончина часто настигала его где-то в пути: на ямском дворе или просто в кибитке посреди заснеженной степи.
Драматизм этой ситуации — великий князь Владимирский, могущественный правитель Руси, умирающий словно изгнанник в далёких краях, — волновал летописца. Но философские отступления на вечные темы (судьба, доблесть, слава, честь), которые так любили античные историки, противоречили методу русского летописца. Не пускаясь в рассуждения, он несколькими словами (словно несколькими ударами кисти) рисует почти библейскую картину.
«Преставися великии князь Ярослав Тферскыи,
Указание на то, сколько лет правил умерший правитель, — обычная деталь не только византийских, но и античных исторических трудов.
Смерть правителя всегда вызывает толки и пересуды. На Руси обсуждали не только конкретные причины смерти Ярослава Ярославича и его сына Михаила, но и предвещавшие беду знамения. Затмение солнца было самым наглядным из них. Заметим, что по состоянию на 1270 год на Руси сильных затмений не было уже давно. Последнее состоялось незадолго до нашествия Батыя — 3 августа 1236 года (115, 55). Одновременно тогда происходили и другие необычные явления в природе. Всё это — конечно, задним числом — истолковали как предупреждение о приближении «последних времён», скором нашествии Гога и Магога и гибели многих русских князей.
Но вернёмся к внезапной кончине князя Ярослава Ярославича. Как это обычно бывает при работе с летописями, исследователи расходятся в датировке события. Современный историк Тверского княжества полагает, что князь Ярослав Ярославич с братом Василием Костромским и племянником Дмитрием Переяславским отправился в Орду зимой 1270/71 года, а возвращался домой и умер в дороге зимой 1271/72 года (70, 65). Основанием для такой датировки поездки князей в Орду служит ссылка на Троицкую летопись (35, 331). Однако при этой датировке возникает много вопросов. Ещё Н. Г. Бережков справедливо заметил: «...мало вероятно, что его (князя Ярослава Ярославича. —
В этой связи уместно привести свидетельство Новгородской Первой летописи. Заканчивая рассказ об остром конфликте новгородцев с князем Ярославом Ярославичем в 1270 мартовском году, летописец заключает: «Того же лета, на зиму, иде князь Ярослав в Володимир, и оттоле иде в Орду...» (5, 89, 321).
«По древнерусским представлениям о временах года, осенью считалось время с 24 сентября по 25 декабря» (85, 128). Соответственно, Ярослав Ярославич поехал из Новгорода во Владимир в конце декабря 1270 года, вероятно, полагая быть там к Рождеству Христову (25 декабря). Он пробыл во Владимире некоторое время, являясь народу в праздничных богослужениях, устраивая дела и собирая рождественские дани в качестве великого князя Владимирского.
Однако долго засиживаться во Владимире Ярослав Ярославич не мог. Ему надлежало спешно отправляться в Орду для объяснений с ханом Менгу-Тимуром относительно новгородских дел. Возмущённые горожане изгнали Ярослава и только благодаря поручительству митрополита Кирилла вернули ему новгородское княжение. Другим ответчиком по этому вопросу в Орде выступал младший брат Ярослава Василий Костромской. Он обвинял Ярослава в том, что тот не только нарушил традиционные нормы отношений великих князей с Новгородом, чем вызвал возмущение новгородцев, но и обманул хана, представив дело так, будто новгородцы подняли мятеж против власти Орды. Поверив Ярославу, хан отправил на Новгород карательную экспедицию, но, узнав от Василия Костромского и новгородских послов об истинном положении дел, вернул посланное войско с полдороги.
Обвинение в обмане хана могло привести к тяжёлым последствиям. Но едва ли добродушный Василий Костромской хотел подвести брата под нож ханского палача. Тут кроются иные страсти и иные расчёты. В этой поблекшей, как древняя фреска, истории скрыто от нас нечто принципиально важное. Помимо Василия Костромского против Ярослава выступили и новгородцы. Их голос всегда веско звучал в Орде. Всё это заставляло тверского князя поспешать с отъездом из Владимира в Сарай. Но и его соперники не хотели явиться к хану последними. Вероятно, их караван тронулся в путь практически одновременно с Ярославом.
Что касается точного времени его отправления, то здесь современный историк получает своего рода подсказку от своих далёких предшественников. Следует обратить внимание на соответствующий рассказ в авторитетном справочнике А. В. Экземплярского «Великие и удельные князья Северной Руси в татарский период». Приводим его суждение:
«В каких же отношениях к Ярославу оказался Василий Костромской? Указаний в летописях нет на это, — но есть известие, что в 1271 году великий князь ездил в Орду (может быть, судиться с братом) с Василием и Димитрием Александровичем Переяславским. На обратном пути из Орды, в том же 1271 году 16 сентября, Ярослав умер, приняв в схиме имя Афанасия, и погребён в церкви Святых Космы и Дамиана тверским епископом Симеоном» (147, 454).
Эти уникальные сведения — смерть Ярослава 16 сентября и принятие схимы под именем Афанасия — находим, помимо Экземплярского, у старого тверского краеведа, священника Тверского кафедрального собора Александра Соколова (119, 27). В летописях, на которые ссылается Экземплярский, и иных источниках нам не удалось найти сообщение о кончине Ярослава 16 сентября. Вероятно, оно извлечено из каких-то тверских источников позднего происхождения.
Что же касается принятия князем схимы под именем Афанасия, то здесь каким-то странным образом отразился реальный исторический факт: Ярослав Ярославич Тверской носил крестильное имя Афанасий (123, 224). Под этим именем он иногда появляется в летописях (17, 134; 36, 498; 2, 12; 24, 400). На княжеских печатях той эпохи обычно изображали на одной стороне святого патрона хозяина печати, а на другой — святого патрона его отца. Сохранилась печать князя Михаила Ярославича Тверского, где на одной стороне изображён архистратиг Михаил, а на другой — святой Афанасий Александрийский (2, 12).
Точно датированные известия — отрада историка. Опираясь на них, можно выстроить хронологию событий и цепь причинно-следственных связей. Но как слаба эта выстроенная по технологии карточного домика опора...
Итак, в конце 1270-го — начале 1271 года великий князь Ярослав Ярославич живёт во Владимире и готовится к долгому и трудному путешествию в Орду. Крайним сроком его отъезда из Владимира можно считать начало февраля 1271 года. К этому заключению приводит ещё одна дата, содержащаяся в позднем Похвальном слове Михаилу Ярославичу. Согласно этому источнику, будущий святой родился 1 ноября (76, 48). Соответственно, за девять месяцев до этого его отец должен был ещё быть на Руси. Своих жён князья в Орду обычно не брали.
Согласно некоторым летописям, Михаил Ярославич Тверской родился в год кончины отца, вскоре после неё. «Того же лета по преставлении великого князя Ярослава Ярославича родися сын его Михаил» (17, 150; 22, 74; 25, 89; 26, 101; 28, 93).
Зная дату кончины Ярослава Ярославича (16 сентября 1271 года), можно утверждать, что княгиня Ксения, мать Михаила, узнала о смерти мужа и даже успела похоронить его ещё до рождения сына.
Справедливости ради, следует напомнить, что в Рогожском летописце, чтения которого для этого периода предпочтительны как более древние, известие о рождении Михаила в ряду событий стоит ранее, чем о кончине его отца. Случайность это или отражение реальной последовательности событий — сказать трудно.
Хронологическая путаница — точнее, попытка её преодолеть — породила и ещё одно противоречие в летописях. Продолжительность правления Ярослава Ярославича в качестве великого князя Владимирского одни летописи определяют как семь лет, другие — как восемь (35, 331; 17, 150). Здесь угадывается некоторая скользкая арифметика. Если первым годом правления Ярослава Ярославича во Владимире летописец считал 6771 (1263) год — год кончины его предшественника на великокняжеском столе Александра Невского, то, прибавив цифру 7, получим 6778-й, то есть 1270 год, а прибавив 8 — 1271-й. Если же летописец первым годом великого княжения Ярослава Ярославича считал 6772 (1264) год, то семь лет заканчивались в 1271 году, а восемь лет — в 1272-м. Задача становится ещё более сложной, если учитывать возможность хронологических выкладок летописца по трём календарным системам — сентябрьской, мартовской и ультрамартовской. Отмечено, что Рогожский летописец (как и Симеоновская летопись) за этот период придерживается в основном мартовского счёта лет (61, 14). Однако некоторые события датируются как по сентябрьскому, так и по ультрамартовскому счёту.
Итак, подведём итоги. Первое точно датированное известие в интересующем нас ряду — солнечное затмение 23 марта 1270 года. Троицкая летопись даёт это известие под 6779 ультрамартовским годом, то есть с опережением на один год. Но для нас важно отметить, что затмение случилось до отъезда Ярослава Ярославича в Орду и служило грозным предупреждением князю о надвигающихся несчастьях.
Далее события выстраивались следующим порядком. В декабре 1270 года великий князь Ярослав Ярославич Владимирский и Тверской приезжает во Владимир. Пробыв здесь около месяца, он в воскресенье 16 января 1271 года отправился в Орду. О цели его поездки мы можем только догадываться.
Весну и лето 1271 года князь провёл в ставке правящего хана Менгу-Тимура — внука Батыя. Покончив с делами, он поехал домой и по дороге скончался 16 сентября 1271 года. Можно полагать, что на время своего путешествия в Орду Ярослав Ярославич передал домашние дела своему старшему сыну Святославу. Известно, что после кончины отца Святослав деятельно принялся за управление княжеством. Другой брат, Михаил Старший, вероятно, ездил с отцом в Орду и разделил его судьбу — внезапную и непонятную кончину где-то в Диком поле.
Между тем княгиня Ксения Юрьевна, вторая жена Ярослава Ярославича, 1 ноября 1271 года — через девять месяцев после отъезда мужа — родила ему сына, также названного Михаилом.
Наречение имени для княжеского сына было весьма ответственным делом. Здесь следовало проявить дальновидность и учесть целый ряд обстоятельств. Это и дата рождения, и имена предков, и русский перевод греческого имени. Нередко имена имели и определённый «подтекст», намекая на то положение, которое носитель имени должен был со временем занять в иерархии власти.
«Существенно, что имена, которые получали княжичи, были не только родовыми, но и династическими. Сыновьям князя предстояло унаследовать не только права на имущество, но и права на власть. Нередко эти права становились объектом борьбы и соперничества. Поэтому было чрезвычайно важно, кто из живых предков даёт имя и кто из умерших предков избирается в качестве “прототипа” для вновь появившегося члена рода. В сложной и многоступенчатой системе наследования столов, сложившейся на русской почве, имя нередко определяло те династические перспективы, на которые новорождённый мог рассчитывать по замыслу своих ближайших родственников. Так, если ребёнка называли в честь близкого родича, при жизни обладавшего определённым княжеским столом, то зачастую это означало, что его прочили на княжение в том же городе» (89, 13).
Иначе говоря, имя — это своего рода ключ к закрытой информации. А потому на устройстве этого «ключа» стоит остановиться подробнее.
Современные исследователи вопроса приходят к выводу, что «имя князя могло служить своеобразной формулой, связывающей его с предками, определяющей его династическую и индивидуальную судьбу» (89, 446). Обнаружив, таким образом, новый источник информации, историк мог бы захлопать в ладоши, если бы не это уклончивое «могло служить»...
Строка из стихотворения Пушкина всплывает в памяти как заставка к рассуждениям на тему именослова. Известно, что в княжеских семьях имена детям (и в первую очередь мальчикам) подбирали, исходя из семейных традиций и представления о «княжеских» именах. При этом греческие и вообще христианские имена постепенно вытесняли славянские. Первые использовались как крестильные, а вторые — как родовые (мирские).
Предполагаемая дата рождения Михаила Ярославича (1 ноября 1271 года) коррелируется с церковным календарём. Имя патронального святого выбирали таким образом, чтобы не отходить более чем на две недели от дня его памяти по месяцеслову. В святцах имя Михаил связывалось с двумя датами — Собором Михаила Архангела (8 ноября) и Чудом архистратига Михаила, «иже в Хонех» (6 сентября).
Люди Средневековья не любили отступать от родовой традиции. Так, например, в домонгольской Руси существовало неписаное представление, согласно которому нельзя называть ребёнка родовым именем живого отца или брата (89, 12). Отсюда следует, что к 1 ноября 1271 года Михаил Старший уже ушёл из жизни. Надо думать, что его смерть была каким-то образом связана со смертью Ярослава Ярославича...
На всех этажах общественного здания праздновали именины, то есть день памяти того святого, имя которого было дано человеку при крещении. Князья носили имя как флаг и как невидимый доспех, защищавший от врагов. Все знали рассказ о том, как Александр Македонский, «увидев юношу, своего тёзку, который боялся сражения, сказал ему: “Или привычку эту оставь, или имя себе измени”» (1, 52). Эту историю, основанную на «Жизнеописаниях» Плутарха, рассказывала Хроника Георгия Амартола.
Заметим, что имя Михаил в ту пору было довольно редким в княжеской среде. Так, на 125 потомков сына Ярослава Мудрого Всеволода, отмеченных источниками в период ХII—ХIII веков, было лишь четыре Михаила — племянник Юрия Долгорукого Михаил Вячеславич (ум. 1130), брат Всеволода Большое Гнездо Михалко (ум. 1176) и два внука Всеволода Михаил Ярославич Хоробрит (ум. 1248) и Михаил Иванович Стародубский (109, табл. 6). На 82 потомка другого сына Ярослава Мудрого Святослава (родоначальника Черниговского княжеского дома) приходятся всего три Михаила — князь-мученик Михаил Всеволодович Черниговский, казнённый в Орде в 1246 году, и два неприметных рязанских князя, отец и сын, первый из которых погиб во время рязанской резни 1217 года, а второй известен лишь по имени.
Изучение истории княжеских имён наталкивается на невидимые с первого взгляда «подводные камни». Так, например, нет ясности в вопросе о том, как долго сохранялась традиция наречения младенцу двух имён:
Однако традиция двуимённости сохранялась ещё некоторое время. Вероятно, в ней видели средство предохранить человека от злых чар и колдовских наговоров. Но при этом как первое, так и второе имя происходило из списка христианских имён месяцеслова. Так, например, суздальский князь Дмитрий Константинович — тесть Дмитрия Донского — имел второе имя Фома. Второе имя могло появиться у князя и в ходе предсмертного пострижения в схиму. Так Александр Невский стал Алексеем, а Иван Калита — Ананией.
Поделиться книгой: