Помоги проекту - поделись книгой:
Но и вполне «церковные» имена сильно различались по своему значению и месту в неофициальной, но всем известной иерархии именослова. Так, например, одно из самых значимых и насыщенных разного рода аллюзиями имён — Николай — почти никогда не давали детям в княжеских семьях. То же самое относится и к имени Пётр. О причинах этого можно только догадываться (135, 37). Напротив, имена Василий («царский», «царственный») и Иоанн («Божия благодать») были в большом употреблении в силу их значения, а имена Константин и Дмитрий — в силу связанных с ними христианских легенд.
Итак, наречение имени новорождённому младшему сыну Ярослава Ярославича Тверского было результатом долгих размышлений княгини-вдовы и бояр. На выбор имени Михаила повлияла династическая ситуация. «Михаил Ярославич появился на свет вскоре после смерти своего отца, однако, будучи посмертным ребёнком, не был наречён отцовским родовым именем. Со всей очевидностью он получил христианское имя другого родича, скончавшегося незадолго до его рождения, а именно — своего единокровного брата Михаила. Таким образом, имя Михаил в данном случае совмещало в себе функции родового и христианского» (89, 580).
Возможно, в наречении имени сыграло роль и желание княгини-вдовы Ксении Юрьевны таким образом сблизить своего сына с его сводным братом — князем Святославом. Младенец должен был стать для бездетного Святослава младшим братом. При этом княгиня учла и то, что в имени Михаил, как уже было сказано, довольно редком среди потомков Всеволода Большое Гнездо, трудно было усмотреть какую-либо политическую претензию, кроме одной, естественной претензии — на роль младшего брата правящего тверского князя Святослава.
Доискиваясь во всём таинственного смысла, древнерусские книжники любили рассуждать о символическом значении княжеских имён (36, 566). В них они видели знаки Провидения.
При наречении имени для нашего героя сыграло свою роль и символическое значение имени Михаил. Таинственную глубину этого имени услышал и передал словами Павел Флоренский в своём трактате об именах. Выстраивая ряд «земных» имён, философ замечает:
«Но есть и другие имена. Они созданы не для земли, не в земле живут их корни. Это — силы, природе которых чуждо воплощаться в плотных и тяжёлых земных средах. Они могут попадать и на землю, как семена, приносимые лучами солнца из небесных пространств; и, попадая на неприспособленную для них почву, они прорастают и образуют себе тело из земных стихий, входя тем самым в разные земные отношения и связи. Но, подчиняя себе, силою своей жизненности, сотканное из земных стихий тело, эти имена всё-таки остаются чуждыми миру, в котором они произрастали, и никогда не овладевают им вполне. Хорошие или плохие, носители таких имён не прилаживаются вплотную к окружающим их условиям земного существования и не способны приладиться, хотя бы и имели на то корыстные расчёты или преступные намерения.
Одно из таких имён — Михаил. Имя Архистратига Небесных Сил, первое из тварных имён духовного мира, Михаил, самой этимологией своей указывает на высшую меру духовности, на особливую близость к Вечному: оно значит “Кто как Бог”, или “Тот, Кто как Бог”. Оно означает, следовательно, наивысшую ступень богоподобия. Это — имя молниевой быстроты и непреодолимой мощи, имя энергии Божией в её осуществлении, в её посланничестве. Это — мгновенный и ничем не преодолимый огонь, кому — спасение, а кому — гибель. Оно “исполнено ангельской крепости”. Оно подвижнее пламени, послушное высшему велению, и несокрушимее алмаза Небесных Сфер, которыми держится Вселенная.
По своей природе имя Михаил — противоположность земной косности, с её и враждебным, и благодетельным торможением порывов и устремлений. И, попадая на землю, это имя живёт на ней как чуждое земле, к ней не приспособляющееся и не способное приспособиться. Михаил — одно из древнейших известных в истории имён. Но и за много тысяч лет своего пребывания на земле оно остаётся откровением на земле и не делается здесь своим, хотя и обросло житейскими связями и бытовыми наростами. Этому имени трудно осуществлять себя в земных средах, слишком для него плотных. Птице, если бы она и могла как-нибудь просуществовать на дне океана, не летать под водою на крыльях, приспособленных к гораздо более тонкой стихии — воздуху. Так же и небесное существо, Михаил, попадая на землю, становится медлительным и неуклюжим, хотя сам в себе несравненно подвижнее тех, кто его на земле окружает.
Небесное — не значит непременно хорошее, как и земное — не значит плохое. Деление по нравственной оценке идёт накрест делению по характеристике онтологической. Михаил, сам по себе, в порядке нравственном, ещё не плох и не хорош, а может стать и тем, и другим. Но каким бы ни стал он, в плотных и вязких земных средах двигаться ему и осуществлять свои решения затруднительно, он здесь неуклюж и неудачлив, хотя бы и продал себя миру, хотя бы направил свои усилия на приспособление к нему. Михаилу требуются большие внутренние усилия и соответственное напряжение воли, чтобы достигнуть в мире желаемого. Ему приходится карабкаться, прежде чем долезет он туда, куда большинство других приходит легко и почти не задумываясь» (138, 259-260).
Запомним эти характеристики. Следя за вехами и поворотами жизненного пути нашего героя, мы не раз будем замечать удивительную точность суждений философа. Что это, мистика или иная, ещё не ведомая нам реальность?
Известно, что предсказания цыганки-гадалки часто кажутся прозрением будущего благодаря их универсальности и неопределённости. Но здесь Флоренский дерзнул на метафизику совсем иного рода. Таинственная связь между формой и содержанием... Банальный, но оттого не менее верный тезис о том, что «форма определяет содержание»... Звуковая форма выражения духовной сущности... Музыка и происхождение гармонии... Сам философ определил свой подход к вопросу предельно просто и отчётливо. «Имя — тончайшая плоть, посредством которой объявляется духовная сущность» (138, 26).
Младший сын князя Ярослава был с самого начала обездолен судьбой, отнявшей у него отца. Но судьба всегда соблюдает некое таинственное равновесие своих даров. Недодав человеку в одном, она с избытком воздаёт в другом. Тоскливая безотцовщина, горькое одиночество, необходимость с малых лет самому принимать решения и самому прокладывать себе дорогу в жизни... Но в этой кузнице куётся железный характер. Среди разнообразного родового наследства Михаил получил от отца и деда, может быть, самое главное — генетическую матрицу героя.
В XIII столетии Тверь обладала собственной летописной и книжной традицией. В детстве Михаил общался с придворными книжниками, грамотными иноками городских монастырей. Помимо собственно Священного Писания и византийских хроник он слышал от своих наставников разнообразные легенды и предания на темы русской истории и христианской древности.
Одной из самых читаемых в ту пору на Руси книг было переводное апокрифическое
«Того же лета (1223) явишася языци, их же никто же добре ясно не весть, кто суть, и отколе изидоша, и что язык ихъ, и которого племени суть, и что вера их. И зовуть я татары, а инии глаголють таумены, а друзии печенези. Ини глаголють, яко се суть, о них же Мефодий, Патомьскый епископ, сведетельствует, яко си суть ишли суть ис пустыня Етриевьскы, суще межю встоком и севером» (7, 132).
Автор Откровения жил в III—IV веках н. э. в Малой Азии и был епископом города Патара...
Сегодня Патара пуста. Под ногами хрустит гравий насыпной дороги. На каменистом плато среди гор одиноко высятся ворота в виде триумфальной арки — парадный въезд в город. Поодаль — развалины античного театра и бесчисленные обломки камней, некогда составлявшие колоннады портиков и стены зданий цветущего города. На старом кладбище — почерневшие от времени каменные гробницы. Кругом — ни души. Патара лежит в стороне от экскурсионных маршрутов. Покой руин тревожат лишь юркие ящерицы, усыпавшие нагретые солнцем камни.
Безлюдье и глубокая тишина навевают мысли о вечном. Окружённая со всех сторон горами, древняя Патара привлекает любителей медитации и одиноких прогулок. В тишине, среди вечных пейзажей Востока яснее слышен голос Неба. Здесь епископ Мефодий увидел грядущие судьбы человечества. И может быть, одна из этих каменных гробниц некогда скрывала бренные останки пророка...
Основываясь на Библии и древних авторах, Мефодий написал величественный по тону и тёмный по содержанию трактат, посвящённый наступлению «последних времён» — то есть конца света. Эта тема по-разному воспринимается разными людьми. А потому для объективности суждений обратимся к научному справочнику.
«Откровение — краткий рассказ о истории мира от Адама до светопреставления, распределённый по тысячелетиям на семь периодов. Вторая половина Откровения, в которой повествуется о седьмом тысячелетии (в ней освещаются события, которые будут предшествовать кончине мира и происходить в последний период его существования, — царство антихриста, второе пришествие Христа, страшный суд), привлекала к себе наибольшее внимание средневековых читателей. Большое место как в исторической, так и в пророческой части Откровения занимает история борьбы израильтян с измаилтянами и рассказ о “нечистых” народах, заключённых Александром Македонским в неприступных горах. Племена измаилтян, разгромленные израильским вождём Гедеоном и бежавшие в Етривскую пустыню (сюжет этот восходит к Библии), в седьмом тысячелетии выйдут из Етривской пустыни и поработят многочисленные страны. После их нашествия в мире воцарится беззаконие, наступит полное падение нравов. Но со временем праведный
Откровение получило широкое распространение в византийской литературе. Сохранившиеся списки дают четыре редакции произведения; первая редакция представлена двумя вариантами. С греческого языка Откровение уже в ранний период своей литературной истории стало переводиться на латинский и славянский языки. Латинский текст Откровения сохранился в двух редакциях. С латинского текста памятник переводился на западноевропейские языки. На славянский язык Откровение переводилось дважды, оба раза в Болгарии, сербский перевод восходит к болгарскому оригиналу. В основу славянского перевода легла первая редакция греческого текста. Оба славянских перевода, не зависящие друг от друга, восходя! к различным вариантам первой греческой редакции Откровения, но в основе их лежат более древние и близкие к авторскому тексту списки, чем дошедшие до нашего времени. На Руси славянский перевод Откровения стал известен очень рано — не позже начала XII в.» (63, 283).
Мефодий Патарский не относится к классикам святоотеческой литературы. Жанр пророчества гораздо сильнее представлен в библейских книгах Ветхого Завета. Однако в определённых исторических обстоятельствах интерес читателей к его сочинению резко возрастал. Временами пророчества Мефодия оказывались весьма востребованными. Так, особой актуальностью звучала для Руси в XIII столетии тема нашествия и господства степных народов («измаилтян»). Уже в рассказе о нашествии Батыя летописец цитировал Мефодия Патарского. Русские люди с нетерпением ждали исполнения Мефодиева пророчества относительно «греческого царя», который прогонит поработителей и восстановит былое благоденствие.
Со временем в текст Откровения были сделаны интерполяции. Так, в некоторых списках произведения появилась не только тема «царя последних времён», но даже имя этого «греческого» (то есть православного) царя — Михаил. Своим происхождением имя, по-видимому, обязано Ветхому Завету (79, 235). В книге пророка Даниила о «царе последних времён» говорится следующее:
«И восстанет в то время Михаил, князь великий, стоящий за сынов народа твоего; и наступит время тяжкое, какого не бывало с тех пор, как существуют люди, до сего времени; но спасутся в это время из народа твоего все, которые найдены будут записанными в книге» (Дан. 12:1).
Всё это позволяет думать, что князь Михаил Ярославич уже в детстве — когда память так свежа, а восприятие так непосредственно — слышал вокруг разговоры о том, что ему суждена особая судьба. Именно он и есть тот «царь последних времён», о котором сообщали древние пророчества. Он — «Михаил, князь великий», стоящий за сынов избранного Богом русского народа.
Открыв свою провиденциальную миссию, Михаил Тверской должен был уяснить и свои повседневные задачи как тверского князя. Каким правителем он должен быть? Куда вести свой народ? Как строить отношения с «измаилтянами»? Понятно, что для ребёнка эти вопросы не имели значения. Но по мере того, как княжич Михаил взрослел, он всё чаще обращался к ним. И, вероятно, искал советов в древних книгах, в рассказах о правлении посланного Богом «царя последних времён» Михаила.
Книжники времён Михаила Тверского часто украшали свои рукописи миниатюрами и орнаментальными заставками в начале текста. Один из наиболее распространённых мотивов этих заставок — птицы, запутавшиеся в сетях, — служил аллегорией человека, опутанного сетями греха. Судьба этих птиц подстерегает историка, взявшегося выяснить первоначальный вид какого-либо популярного и потому много раз переписанного памятника древнерусской литературы.
В разнообразных списках и редакциях Откровения образ Михаила представлялся по-разному. В одних это чисто мистическая фигура, своего рода знак на путях Провидения, в других — идеальный правитель, установивший среди своих подданных порядок и справедливость. Приводим первую версию по изданному В. М. Истриным «Интерполированному» списку, датированному XVI—XVII веками, а вторую — по изданному Н. С. Тихонравовым списку из собрания А. С. Уварова, относящемуся к XVIII столетию. Начнём с более раннего. Для удобства читателя мы разделяем текст на смысловые блоки:
«Тогда (после появления антихриста. —
И тогда сбудется пророчество Давидово, глаголюще: “в
И взыдет людем видящим и царь Михаил предаст дух свои в руце Господеви и уснёт сном вечным; и тогда воскричат вси людие горце вопиюще: “горе нам братие, яко уже погибохом; днесь заиде полуденное солнце”» (68, 128—129).
Заметим, что последний абзац в несколько изменённом, но вполне узнаваемом виде встречается в Житии Александра Невского (80-е годы XIII века). Слова о «закатившемся солнце» агиограф вкладывает в уста митрополита Кирилла, встречавшего во Владимире гроб с телом князя Александра Ярославича.
Эта мистическая картина преуспеяния антихриста и трагической кончины «царя последних времён» наполняется конкретным содержанием в редакции, которую В. М. Истрин назвал «Интерполированной» за обилие в ней дополнительных сюжетов, отсутствующих в первоначальном составе Откровения Мефодия Патарского:
И будеть Михайлова царства 33 лета: по всей земли не будет ратей и никоего мятежа и начнут ходити путём до Иерусалима и до Индеи, и во вся страны устроятся пути вящши первых лет, иже бе при первых летех и царех; поновят грады разорённый и церкви созиждут и патриарха устроять и митрополиты и попы. И объявятся вей кладове тогда, иже от Адама сокровены суть. Царь же Михаил начнёт давати людем богатство всякое, и обогатеют вси людие. Тогда не будет ни татя, ни разбойника, ни резоимца, ни клеветника, ни завистника, ни чародея, ни скомороха: престанет бо тогда всякое дело и будет радость и веселие и тишина велия.
И начнут пити и ясти и упиватися без меры, и не знати начнут отца и матери и блуд будут творити с родом своим. И разгневается на них Господь Бог гневом великим за их беззаконие, и повелит Господь Михаилу царю скрытися во едином острововъ морских. И внидет царь Михайло в корабль, и отнесёт его Бог во един от остров морских и пребудет в нём до уреченнаго ему времени» (133, 257—259).
Нужно ли, недолго думая, отнести все эти подробности благого правления к фантазии поздних переписчиков Откровения? Или допустить древность этих картин, хотя и не подтверждённую документально? Привычная осторожность историка заставляет пойти по первому пути. Но есть одно соображение, позволяющее допустить как гипотезу и вторую версию. Легко заметить, что перечисление добродетелей правителя в этом списке весьма похоже на тот ряд добродетелей, за который современники хвалили другого «царя последних времён» — московского князя Ивана Калиту. В приписке к Сийскому Евангелию 1340 года писцы Мелентий и Прокоша ставят в заслугу уходящему в историю князю именно эти деяния. О них же свидетельствуют и другие источники времён Калиты. Князь Иван «иже исправи Русьскую землю от татей и от разбойник», прекратил надругательства «измайловичей» над Русью, установил «великую тишину», щедро раздавал людям своё богатство (5, 465, 561).
К этому остаётся добавить лишь одно: московский князь был младшим современником Михаила Тверского. Оба они жили в напряжённом ожидании Страшного суда. Оба читали или слушали рассказ Мефодия Патарского о «последних временах». Оба мечтали о «великой тишине» и «собирании Руси». Но судьба свела их как злейших врагов на узкой тропе единовластия.
Осознав себя историческим аналогом мистического героя — «Михаила, князя великого», Михаил Тверской строил жизнь с оглядкой на образ своего тёзки. И не в этих ли пророчествах Мефодия Патарского, воспринятых нашим героем как откровения, он черпал мужество для героического самопожертвования в Орде?
ВРЕМЯ ПОЗНАНИЯ
Деньги поработили оружие.
Мир, в который пришёл младенец, наречённый в святом крещении Михаилом, жил по определённому укладу. То был уклад личной и семейной жизни, уклад политической борьбы и церковный уклад. Познание этих укладов — выражаясь научным языком «структур повседневности» — составляет основное содержание детских лет человека. Так было и с нашим героем. Первые 12 лет его жизни были временем познания мира. И надо сказать, что мир в ту пору был весьма суровым...
Бедствия Батыева нашествия не исцелили, а, напротив, усугубили нравственные недуги русского общества. Лучшие представители правящего класса погибли с оружием в руках. Выжили прежде всего ловкие и беспринципные, сумевшие переждать грозу в каком-нибудь медвежьем углу или у родственников за рубежом. Вернувшись, они быстро сумели поладить с чужеземцами. Такой же «естественный отбор» произошёл, вероятно, и среди простонародья. Из этого оскудевшего человеческого материала гнетущие обстоятельства выдавливали последние остатки благородства.
Следствием военного поражения стала утрата страной независимости. Внешний диктат пагубно воздействовал на экономическое, политическое и культурное развитие Руси. Однако едва ли не самым печальным в сложившейся ситуации стала моральная деградация. Ощущение безысходности, постоянное унижение порождали слепую злобу на того, кто находился рядом.
Беспринципные карьеристы — часто это были младшие отпрыски правящих семейств — добивались своих целей путём заискивания перед чужеземцами. Они годами жили в Орде, заводили там дружеские и родственные связи, усваивали привычки и образ жизни победителей. Говорят, что сам Александр Невский побратался с сыном Батыя Сартаком (62, 173).
В итоге князья возвращались домой с ханским ярлыком на искомое княжение и татарским отрядом в качестве почётного эскорта, а в некоторых случаях и силовой поддержки. В полной мере испытав на себе высокомерие победителей, Рюриковичи теперь с таким же высокомерием относились к собственному народу.
Летописцы стыдливо замалчивают такое позорное явление, как торговля людьми — своими собственными соотечественниками, православными христианами, взятыми в плен в ходе княжеских войн или иными путями утратившими свободу. Знаменитый проповедник второй половины XIII столетия епископ Серапион Владимирский горько упрекал сильных мира сего в том, что они «братью» свою продают «в погань», то есть язычникам-степнякам (7, 448). Заметим, что продажа своих соотечественников в рабство к чужеземцам была весьма выгодным делом. В удельную эпоху князья промышляли этим совершенно безнаказанно. Объединив Русь и сбросив власть Орды, Иван III ополчился и против этого «чёрного рынка». Судебник 1497 года предусматривает смертную казнь за «головную татьбу» — похищение людей с целью их продажи в рабство за рубеж (42, 218).
С приходом монголов жизнь превратилась в выживание. Бесконечные княжеские войны и татарские набеги опустошали целые области. Дороги наполнились нищими, леса — разбойниками, а реки — пиратами-ушкуйниками. Торговля между городами стала почти невозможной. Цена человеческой жизни стремительно падала, а о таких понятиях, как честь и достоинство, уже почти никто не вспоминал. Клятвы, скреплённые целованием креста, нарушались с необыкновенной лёгкостью.
И всё же главным пороком того времени современники называли сребролюбие. Людьми овладела безграничная алчность. «Несытовьство имения (ненасытная жадность. — Н
За деньги в степях можно было купить многое, хотя и не всё. Не продавались земля и вода, воинская слава и удача, харизма лидера и доблесть. Но русским князьям при наличии денег можно было приобрести чужое княжение, а при их отсутствии — потерять собственное. С помощью серебра князья и бояре выкупали своих попавших в плен подданных, а порой — родных и близких. Щедрые дары ордынским вельможам могли спасти провинившегося князя от ханского палача. При этом коренным монголам торговля и связанные с ней товарно-денежные отношения казались чем-то низменным и даже позорным. Поручив это дело другим народам, они продолжали своё тысячелетнее кружение по Великой Степи, как дети, забавляясь пёстрыми подарками своих вассалов. Старики со вздохом вспоминали то время, когда монголы, завоевав Северный Китай, отливали из награбленного серебра кормушки для своих коней...
Но у Руси были свои воспоминания и свои проблемы. В стране, не располагавшей в ту пору собственными серебряными рудниками и золотыми приисками, единственным источником поступления этих металлов была внешняя торговля. Помимо
Во второй половине XIII века русская знать потеряла свой прежний блеск и превратилась в крохоборов у ханского стола. Стремление выжать деньги из тех, кто стоял ниже на социальной лестнице и не имел средств для защиты, становилось основным мотивом поведения правящей элиты. Люди, находящиеся на вершинах мира, всегда служили простым смертным образцом для подражания как в добродетели, так и в пороке. Их эгоизм и алчность, как зараза, быстро распространились и в других слоях общества. Домонгольское прошлое со всеми его невзгодами и неурядицами казалось теперь «золотым веком нравственности» (95, 339). Однако возврата к нему уже не было...
В одной из своих проповедей, произнесённой около 1275 года, Серапион Владимирский сравнил поведение татар и русских князей. И сравнение это оказалось не в пользу князей:
«Погании бо, закона Божия не ведуще, не убивают единоверних своих, ни ограбляють, ни обадят (обвиняют. —
Однако не следует думать, будто татары сознательно перестраивали русский мир по своим правилам и представлениям. Напротив. Подобно другим строителям варварских империй древности, Чингисхан не вмешивался во внутреннее устройство покорённых народов. Насладившись кровавым пиром победителей, он требовал от побеждённых в знак покорности уплачивать ежегодную дань и при необходимости посылать своих воинов в походы вместе с монголами. Та часть местной правящей верхушки, которая изъявляла покорность завоевателям, сохраняла свои права и привилегии.
Следуя заветам «Потрясателя Вселенной», потомки Чингисхана продолжали его имперскую политику. Суть этой политики, её тайная энергетика — в сочетании безумной мечты о завоевании мира с эффективной технологией власти. «Религией монголов и высшей целью является достижение могущества и господства над миром» (148, 16).
Что же касается русской знати (ибо о жизни простого народа в эту эпоху мы не знаем практически ничего), то она в монгольском имперском проекте могла рассчитывать лишь на второстепенную роль. Русские князья долгое время вообще не могли понять, куда влечёт их ход событий. Не зная, как поступить, они делали вид, будто ничего серьёзного не произошло. Они убеждали себя в том, что можно жить по-старому и рассматривать татар как новых половцев. Вынужденные как-то реагировать на новые вызовы, они шли по пути морального падения и умственной деградации.
«Со смертью Андрея Александровича (1304 год), — пишет английский исследователь средневековой Руси, — умерла целая эпоха. На землях Руси, раздираемых феодальными сварами, пришёл конец эры, по-видимому, крайней, свинцово-мрачной безнадёжности и бесцельности, когда правители как будто утратили всякие ориентиры. Это был конец эпохи хаоса разъединённости, раздробленности, слабосильных стремлений, военной неподготовленности и беспомощности. Слабость Руси XIII столетия была вызвана не столько внешними факторами или так называемым
Уважая знания специалиста, заметим, однако, что в этой картине гораздо больше категоричности и пессимизма, нежели позволяют данные источников. Но общие контуры схвачены верно...
Завоевав Северо-Восточную Русь в 1237—1239 годах, Батый ещё два года продолжал свой поход в Европу. Затем его внимание переключилось на борьбу вокруг трона великого хана в Монголии. И только два или три года спустя он нашёл время для русских дел. В сбивчивой хронологии этих страшных лет всплывает горькое признание летописца: «И оттоле нача работати Руская земля татаром» (32, 114; 33, 92). Иначе говоря, с этих времён Русская земля попала в рабство к татарам. Трудно выразить точнее и короче суть того двухвекового страдания Руси, которое историки назовут
Власть Орды над Русью отчеканилась в трёх уставах. Во-первых, Батый собрал одноразовую контрибуцию с покорённых земель, размер которой был примерно равен традиционной «десятине» — десятой части всего богатства. Во-вторых, в 1243 году он вызвал в свою ставку уцелевших во время нашествия русских князей и велел им платить ежегодную дань. В-третьих, он объявил, что сохраняет за Рюриковичами их право на родовое владение русскими землями. Это положение соответствовало представлению самих монголов о том, что верховная власть над миром принадлежит всему «золотому роду» потомков Чингисхана.
Наконец, в «русском улусе» сохранялся традиционный «лествичный» (от древнерусского «лествица» — лестница) порядок наследования великокняжеской власти — от брата к брату. В случае кончины великого князя Владимирского его титул, а вместе с ним права и обязанности, земли и доходные статьи переходили к следующему по старшинству родному брату умершего. В конце концов, владимирский венец получал младший из братьев. Когда братьев уже не оставалось, титул переходил к следующему поколению — старшему сыну старшего брата.
Эта на первый взгляд ясная и логичная схема родового владения Русью и властного преимущества старшего в роде таила в себе капкан безысходности. Она не позволяла сосредоточить власть и землю в руках одной княжеской семьи и, умножая этот потенциал, передавать его по наследству от отца к сыну и внуку. Некоторые историки считают её главным препятствием на пути объединения страны (137, 209).
Установленные Батыем правила в принципе могли стать основой для мирного существования Руси в рамках старых политических форм. Однако изменчивая реальность не укладывалась в старые схемы. Прежде всего стабильность властных отношений в правящей верхушке разрушал демографический фактор. Рюриковичей становилось всё больше и больше. Соответственно, размеры их наследственных вотчинных владений уменьшались, а княжеские споры становились всё более ожесточёнными. Быстрому размножению князей способствовало и традиционное русское добродушие. На Руси в отличие от Орды или Византии очень редко применяли такие «азиатские» методы борьбы за власть, как отравление или ослепление соперников, поголовное уничтожение целых семейств.
Спасаясь от нищеты, мельчавшие князья искали новых земель. Но возможности территориальной экспансии для правителей Северо-Восточной Руси были ограниченны. На юге их останавливали кочевники Дикого поля, на востоке — дремучие леса Заволжья, на севере — тайга и Ледовитый океан, на западе — сильные государства и государственные образования — Литва, Польша, Венгрия, Ливонский орден, Швеция. Русские князья питали надежду при помощи татар расширить свои владения на западе. Но жизнь показала, что завоевательная энергия степняков уже иссякла. И в качестве неуправляемых союзников они приносили Руси больше неприятностей, чем успехов.
В итоге главным и почти единственным источником расширения своих владений и пополнения своей казны для потомков Всеволода Большое Гнездо стал бесконечный передел одних и тех же земель. Новых территорий практически не прибавлялось. Так, например, Тверское княжество, распадаясь на уделы, практически не меняло общих границ за весь период своего существования.
Но если мельчавшие князья могли спорить и долгие годы враждовать из-за какой-нибудь пограничной волости, то для первого ряда Рюриковичей главным призом в бесконечных усобицах был златоглавый Владимир...
Титул великого князя Владимирского являлся прерогативой старшего по династическому счёту среди потомков Всеволода Большое Гнездо. Обладатель этого титула был своего рода старостой княжеского сообщества. Младшие князья должны были чтить его как отца, держать «в отца место». Великий князь Владимирский выступал и как судья в княжеских спорах, и как предводитель боевых сил региона. С приходом татар он получил и ещё одну обязанность: обеспечивать своевременный сбор ордынского «выхода» с русских земель и его доставку к ханскому двору. Новая обязанность подразумевала и новые права. В принципе только великий князь Владимирский имел право обращаться к хану по различным вопросам общерусского значения. Но на практике это правило часто нарушалось.
Сложные формулы отношений между Рюриковичами с середины XIII века ещё более усложнялись наличием двух переменных величин.
«Обладание княжой властью в Великом Новгороде стало самостоятельным фактором в борьбе за и против великокняжеской власти, открывая господину Великому Новгороду широкие перспективы как влияния на эту борьбу, так и развития в её условиях своего “народоправства” путём закрепления за новгородцами вынужденных уступок со стороны княжеской власти» (102, 68).
Великий князь Владимирский мог использовать свои связи в Орде для запугивания новгородцев угрозой татарского нашествия. Так действовал, например, отец нашего героя Ярослав Ярославич Тверской в 1270 году. Вдобавок к своим собственным полкам он призвал для похода на Новгород ордынское войско. Опасаясь сражаться с ордынцами, новгородцы вступили на извилистую тропу дипломатии. Они привлекли на свою сторону Василия Костромского, младшего из сыновей Ярослава Всеволодовича.
Жизненный опыт ребёнка складывается из примеров поведения окружающих его взрослых в той или иной ситуации. Постепенно накапливаясь, этот опыт определяет поведение повзрослевшего человека. Так складывались и поведенческие стратегии князя Михаила Тверского.
Главным ориентиром для сына служит поведение отца. Судьба лишила Михаила этого маяка. Отсюда — особая роль матери и вообще «женского начала» в характере будущего святого. С возрастом к нему были приставлены воспитатели из круга ближних бояр. Вероятно, это были достойные и опытные в своём деле люди. Но отдавая им должное, Михаил всегда помнил о своём княжеском «гнезде». Там были его мерка, его идеал. Отыскивая образцы для подражания в тогдашнем княжеском сообществе, он неизбежно должен был внимательно присмотреться к двум незаурядным личностям — сводному брату Святославу и дяде по отцу Василию Костромскому.
Василий Ярославич Костромской, младший брат Александра Невского, — одна из самых оригинальных и загадочных фигур русской истории второй половины ХIII столетия. В год кончины Василия Михаилу Тверскому было всего пять лет. Но воспоминания об этом человеке, сохранявшиеся в анналах тверского двора, волновали его воображение и служили одним из нравственных ориентиров.
Герой всегда приходит неожиданно. До его внезапного и дерзкого выступления против старшего брата Ярослава Тверского в защиту новгородцев Василий Костромской слыл среди княжеской братии неудачником. Ему было уже за тридцать, но на его личном счету всё ещё не значилось ни громких подвигов, ни заслуживающих памяти деяний. В сообщении о его кончине (1276 год) летописец утверждает, что Василий был «незлобив и прощателен к согрешающим к нему» (17, 153). То есть он был добродушным и не помнил зла. Однако можно ли историку полагаться на этикетные похвалы некролога?
Но даже если Василий и вправду был «незлобив и прощателен», то это отнюдь не те качества, которые гарантируют правителю входной билет в историю. В обществе людей, привыкших даже мелкие имущественные споры решать судебным поединком («полем»), доброта и всепрощение могли вызвать лишь насмешку. Этой монетой современники и расплатились с Василием Костромским. Они дали добряку презрительное прозвище
Добродушный Василий Костромской, кажется, не был книгочеем и, во всяком случае, не завёл собственного летописания (94, 66). Видимо, его мало интересовали такие вещи, как историческая репутация и память потомков. В результате Кострома в нашей истории молчит, как немая на церковной паперти. А сам Василий за пренебрежительное отношение к летописям — тогдашним «средствам массовой информации» — получил от историков суровый приговор. «Кратковременное великое княжение Василия Ярославича (ум. 1276) — бледная страница в летописной традиции, ничем характерным не отмеченная, кроме новгородских дел» (102, 74).
В 1266 году Василий Костромской женился, а в 1270 году, словно проснувшись после долгого сна, в полный голос заявил о себе, решительно вмешавшись в тяжбу Ярослава Ярославича с новгородцами. Причины этого пробуждения могли быть самыми разными. Заметим, что вопрос о мотивах поступков исторических лиц — самый неприятный для историка. Столкнувшись с этим вопросом, он обычно ведёт себя так, как воспитанный человек, увидевший посреди тротуара след утренней прогулки собачки: либо осторожно обходит его, делая вид, что не замечает, либо произносит какую-нибудь обличительную тираду...
Итак, мы не знаем мотивов, по которым Василий Костромской, подобно позднему Даниилу Московскому, вдруг развернул бурную деятельность и стал привлекать к себе внимание летописцев. Но должность историка заставляет нас всё же высказаться на сей счёт...
Возможно, Василий услышал зов проснувшегося честолюбия. Князь спохватился, что уже достиг тридцатилетия — возраста, в котором Илья Муромец слез с печи и отправился совершать свои подвиги, — и почувствовал жажду деятельности. Эти внезапные приступы недовольства собой и своим положением случаются у людей незаурядных. Светоний рассказывает, как однажды Цезарь пережил нечто подобное, увидев в храме Геркулеса в Гадесе статую Александра Великого. «Он вздохнул, словно почувствовав отвращение к своей бездеятельности, — ведь он не совершил ещё ничего достопамятного, тогда как Александр в этом возрасте уже покорил мир, — и тотчас стал добиваться увольнения, чтобы затем в столице воспользоваться первым же случаем для более великих дел» (134, 9—10).
Нашему скромному герою, конечно, далеко и до Ильи Муромца, и тем более до Цезаря. Но жажда славы тускло мерцает в каждом из нас. Ветер судьбы может раздуть её слабый огонь в яркое пламя...
Поделиться книгой: