Помоги проекту - поделись книгой:
30 декабря 1230 г. он в четвёртый раз сел в Новгороде, “целова святую Богородицю на всех грамотах Ярославлих (Ярослава Мудрого. —
Около 1236 г. Ярославу удалось захватить Киев и стать великим князем. Правда, удержать его он не сумел и ушёл в Северо-Восточную Русь.
После монгольского нашествия и гибели старшего брата Юрия Ярослав стал великим владимирским князем.
Умер он в 1246 г. По свидетельству различных источников, Ярослав был отравлен в ставке монгольского кагана Угэдея, куда он поехал за получением ярлыка на великое княжение» (109, 170).
Летописная Повесть о битве на Липице (1216 год), написанная по горячим следам событий, представляет именно Ярослава главным виновником братоубийственной войны между сыновьями Всеволода Большое Гнездо. Возмущённые его жестокими расправами с местной знатью, новгородцы собрались на вече. Страсти подогревались известием о том, что в Смоленске стоит с полками, готовыми выступить на помощь Новгороду, соперник Ярослава князь Мстислав Мстиславич по прозвищу Удатный, то есть Удачливый. Не дожидаясь решения веча, Ярослав бежал из Новгорода в Торжок, по дороге захватив в плен многих новгородских купцов.
«А гости новгородские вси прия (захватил. —
Совершив все мыслимые нарушения норм княжеского поведения — бегство из города, арест послов, захват и ограбление мирных купцов, Ярослав явно искал большой войны с новгородцами. И эта война вскоре началась. Мстислав Удатный с новгородцами и союзными князьями (Владимиром Рюриковичем Смоленским, Владимиром Псковским и Всеволодом Киевским) окольными путями, минуя Торжок, двинулись на Тверь — главную базу Ярослава в этом регионе. По дороге они безжалостно грабили владения Ярослава.
«Ярослав же слышав, оже грабят тверьское, и иде с Торжьку во Тверь» (15, 120). Убедившись в численном превосходстве противника, Ярослав не задержался в Твери, а направился в свой удельный Переяславль Залесский. Туда же, опустошая на своём пути всё Верхнее Поволжье, двинулись и полки Мстислава Удатного с новгородцами. Из Ростова им пришёл на помощь старший сын Всеволода Большое Гнездо Константин Ростовский. Не получив после кончины отца желанного владимирского венца, он искал случая свести счёты с младшими братьями. Дело закончилось печально знаменитой Липицкой битвой близ города Юрьева Польского, в которой Юрий и Ярослав потерпели жестокое поражение от полков Константина, его союзника Мстислава Удатного и новгородцев...
...История уходит в землю. На этой глубокомысленной фразе позволим себе немного отклониться от фарватера нашего повествования и предаться приятным воспоминаниям. Одно из самых ярких впечатлений студента-историка —
Но есть и другой род археологического счастья. Вы сидите на перевёрнутом жестяном ведре на дне огромной прямоугольной ямы и устало перетираете в руках плотные комочки земли в тщетной надежде найти какую-нибудь древнюю бусину или свернувшийся в трубочку обрывок бересты. Ваши ноги в резиновых сапожках вязнут в жирной грязи XII века. По дощатым настилам со скрипом тянутся груженные отработанной землёй тачки. А высоко над ямой плывут летние облака, и праздные туристы с любопытством глядят на вашу каторжную работу...
Конечно, каждый раскоп неповторим. Бывает, что земля раскрывает картины великих трагедий. Автору этих строк довелось участвовать в раскопках славянского городища времён Святослава и Владимира Святого. Оно располагалось километрах в тридцати пяти к юго-западу от Тулы на высоком берегу реки Упы. Со стороны поля городище было защищено земляным валом и частоколом. Но эти примитивные укрепления не спасли его обитателей от набега степняков. Разорив посёлок, они исчезли так же внезапно, как и появились. Жизнь ушла отсюда навсегда. Её следы стали уходить в землю, покрываясь опавшими листьями и пылью веков.
По всей площади раскопа были разбросаны скелеты. Среди пожелтевших костей таились ржавые наконечники стрел. Рядом с женским скелетом лежал скелет ребёнка...
Археологи героическими усилиями пытаются вырвать у земли хотя бы малую часть её добычи. Результаты обычно бывают довольно скромными. Всевозможные отбросы, для благозвучия именуемые
Шесть веков спустя после Липицкой битвы, в 1808 году, одна крестьянка из деревни близ Юрьева Польского, собирая в кустах орехи, заметила в земле под кочкой какой-то странный блестящий предмет. Это был источенный временем старинный железный шлем, украшенный серебряными бляшками с изображениями святых. Крестьянка отнесла свою находку сельскому старосте, тот — местному архиерею, а тот, в свою очередь, послал находку в Петербург в подарок императору Александру Первому. Известный знаток древностей А. Н. Оленин, изучив шлем, пришёл к заключению, что он принадлежал князю Ярославу Всеволодовичу и был брошен им во время бегства с поля Липицкой битвы. Надпись на шлеме свидетельствовала о том, что его владельца звали Фёдором. Это было крестильное имя Ярослава Всеволодовича...
Липицкая битва изменила расклад сил в Северо-Восточной Руси. Благодаря поддержке новгородцев Константин взошёл на великое княжение Владимирское. Юрий и Ярослав, получив прощение от старшего брата, удалились в свои уделы. Настал долгожданный мир. Но уже два года спустя Константин скончался, и на владимирский трон опять взошёл Юрий Всеволодович. Он ничего не забыл и никого не простил. Вражда между Владимиром и Новгородом тлела как уголь под пеплом. Тверь по-прежнему оставалась форпостом «Низовской земли» (как называли новгородцы Северо-Восточную Русь) и частью удела Ярослава Всеволодовича Переяславского.
Мы уже говорили, что наши древние князья имели похвальную привычку помнить и чтить своих предков. Перед дальним походом, в трудную минуту жизни они приходили к могиле отца или деда, вспоминали его подвиги, просили у него совета и заступничества перед престолом Всевышнего. Так поступал и наш герой князь Михаил Тверской. Не дерзая проникнуть в чужие мысли, мы всё же попытаемся очертить круг советов, которые Михаил мог таким образом получить.
Михаил Ярославич был членом сообщества, имя которому — Тверской княжеский дом. Полагают, что фундамент этому дому заложил сам Александр Невский, получивший Тверской удел по завещанию своего отца — великого князя Владимирского Ярослава Всеволодовича (85, 115). Ярослав составил завещание перед отъездом в ставку Батыя осенью 1245 года. Это был дальновидный шаг. Поездка действительно оказалась для Ярослава роковой. Однако на первый взгляд ничто не грозило русскому Алкивиаду. Более того. Нашествие Батыя расчистило ему дорогу к трону великого князя Владимирского. Он был пятым по счёту сыном Всеволода Большое Гнездо, но судьба, словно поддавшись очарованию этого даровитого честолюбца, устранила всех, кто стоял на его пути. Старший брат Ярослава Константин Ростовский неожиданно умер в возрасте тридцати трёх лет. Два других брата — близнецы Борис и Глеб — умерли в раннем детстве. Четвёртый — Юрий Владимирский — сложил голову под татарскими саблями в битве на реке Сить.
В борьбе за владимирский великокняжеский стол Юрий слышал за собой тяжёлое дыхание Ярослава. Отношения между братьями испортились уже после Липицкой битвы, в которой благодаря интригам Ярослава столкнулись в кровопролитном сражении два старших сына Всеволода Большое Гнездо — Константин и Юрий. Победителем в этом столкновении оказался Константин. Естественно, что Юрий считал Ярослава главным виновником своего позора. Ярослав со своей стороны презирал простоватого Юрия.
Внезапная смерть Константина в 1218 году вернула Юрию владимирский трон. Династические войны на время прекратились. Самой острой темой, обсуждавшейся тогда на княжеских съездах, было отношение к неумолимо надвигавшейся степной угрозе.
Женатый первым браком на дочери половецкого хана Юрия Кончаковича, Ярослав имел широкие связи в степном мире. «Свои поганые» много рассказывали ему о необычайной мощи татар, остановить которых не может никто. Степь была усеяна половецкими костями. Испытав на себе военное искусство внуков Чингисхана, уцелевшие половцы из орды хана Котина численностью, по одним сведениям, 20, а по другим — 40 тысяч, откочевали из южнорусских степей на запад, в Венгрию (4, 19). Король Бела IV принял их в свои владения, надеясь, что они защитят его от татар и помогут привести к повиновению местную знать. Но, как это часто бывает, хитроумные замыслы рухнули на голову их архитектора. Венгерские бароны попытались перебить половцев, заподозрив их в пособничестве татарам, а те, в свою очередь, опустошили полстраны и ушли на юг, открыв татарам путь в Центральную Европу.
В жилах Ярослава текла кровь нескольких народов. Матерью его была чешская княжна Мария Шварновна. Отец, Всеволод Большое Гнездо, был сыном Юрия Долгорукого и гречанки. Отец Долгорукого Владимир Мономах был женат первым браком на английской принцессе, а вторым — в котором и родился Юрий Долгорукий — на неизвестной. Через родственников по линии матери Ярослав хорошо знал общую ситуацию в христианской части Восточной Европы. Повсюду царили рознь и вражда. Никто не готовился дать отпор идущей с востока Орде. Эти сведения в сочетании с рассказами половцев и волжских болгар о татарах привели Ярослава к убеждению, что перед этим страшным народом — воплощением библейских Гога и Магога — следует склонить голову.
В самый канун Батыева нашествия во Владимире объявился венгерский монах Юлиан, который вместе с двумя братьями-францисканцами проповедовал христианство среди венгров-язычников, живших на Южном Урале. Татары пощадили его, но велели отнести венгерскому королю письмо Батыя, в котором «генералиссимус степей» (как назвал Батыя Н. Заболоцкий) требовал подчинения своей власти и грозил войной.
«Многие передают за верное, и князь суздальский передал словесно через меня королю венгерскому, что татары днём и ночью совещаются, как бы прийти и захватить королевство венгров-христиан, — сообщал Юлиан. — Ибо у них, говорят, есть намерение идти на завоевание Рима и дальнейшего. Поэтому он (хан) отправил послов к королю венгерскому. Проезжая через землю суздальскую, они были захвачены князем суздальским, а письмо, посланное королю венгерскому, он у них взял; самих послов даже я видел со спутниками, мне данными» (43, 88).
Отчёт брата Юлиана свидетельствует о том, что Юрий Владимирский был настроен на войну с татарами, хотя и испытывал по этому вопросу некоторые колебания. Заметим, что татары очень щепетильно относились к статусу своих послов. Грубым обращением с послами Батыя к венгерскому королю Юрий практически не оставил себе пути к миру со степняками.
Ярослав смотрел на дело иначе. Шаткий героизм Юрия он считал очередной ошибкой своего недалёкого брата. Сам он, судя по всему, изначально был сторонником подчинения татарам. Его не тронули отчаянные призывы о помощи изрубленных степняками рязанских князей. Он не бился с татарами во время нашествия Батыя на Северо-Восточную Русь зимой 1237/38 года. Не участвовал он ни в обороне Владимира, ни в битве с татарами на реке Сить.
Более того. Отсутствие Ярослава в наградных списках героев и жертв зимней кампании 1237/38 года вызывает неприятный, но неизбежный вопрос: а не он ли привёл татар по неведомым им русским просёлкам, через заваленные снегом заволжские леса к лагерю Юрия? Во всяком случае, Ярослав был одним из немногих, кто знал местонахождение Юрия. Беглый владимирский князь в этой лесной берлоге ждал подхода войск братьев — Ярослава, Святослава Юрьевского и Ивана Стародубского. Разумеется, Юрий сообщил им место сбора. Но вместо русских дружин на его лагерь внезапно обрушились татары... Кто же обеспечил им внезапность нападения?
Поздней весной 1238 года Батыевы полчища ушли из Северо-Восточной Руси. Отрубленную голову Юрия с трудом отыскали на месте сражения и свезли останки князя для захоронения во Владимир.
Ярослав взошёл на залитый кровью великокняжеский стол. Он полагал, что нашествие Батыя — это своего рода грандиозный «половецкий набег». Восточным славянам в силу их географического положения на самой границе земледельческой Европы и кочевой Азии примерно каждые сто лет приходилось принимать на себя очередное нашествие степняков. Так пришли и прошли гунны и болгары, авары и хазары, печенеги и половцы; так теперь пришли и ушли вслед заходящему солнцу татары...
Однако татары не спешили уходить. С лета 1238-го до осени 1240 года они кочевали в южнорусских степях, пополняя свои силы и время от времени совершая набеги на те районы Руси, которые остались в стороне от погрома первого нашествия.
Надо полагать, что уже в это время — летом 1238 года — Ярослав установил контакты с Батыем, отправив к нему своего сына Константина, а затем и явившись лично. Косвенным подтверждением этого предположения может служить сообщение Троицкой летописи о том, что зимой 1239/40 года «взяша татарове Мордовьскую землю и Муром пожгоша, и по Клязме воеваша; и град Святыя Богородицы Гороховец пожгоша, а сами идоша в станы своя. Тогда же бе пополох зол по всей земли, и сами не ведяху и где кто бежить» (35, 321).
Примечательно, что в этом скорбном ряду нет владений Ярослава — стольного Владимира и Переяславля. Это можно понять так, что к этому времени он уже оформил свои вассальные отношения с Батыем и получил ярлык на свои владения.
С уходом татар в Венгрию Ярослав занялся обычными заботами великого князя Владимирского. Он отгоняет от Смоленска осмелевших литовских князей, восстанавливает развороченную нашествием хозяйственную жизнь Северо-Восточной Руси, собирает людей, приводит в порядок осквернённые храмы. При этом он не теряет из вида ЮгоЗападную Русь и присматривает для себя возможные приобретения...
Вернувшись из венгерского похода, Батый уже знал, кому можно доверить верховную власть в Северо-Восточной Руси. Кто первый встал на колени перед троном Батыя, тот первым и получил свой кусок имперского пирога — власти над миром. Эта политика сомнительной в моральном отношении предусмотрительности принесла Ярославу владимирский трон и ещё восемь лет жизни, которую, впрочем, трудно назвать счастливой.
Но от судьбы, как известно, не уйдёшь... Благополучно пережившему Батыево нашествие Ярославу Всеволодовичу было «на роду написано» принять смерть от рук степняков. Произошло это при обстоятельствах далеко не героических. Гений интриги сам стал жертвой интриги, но иного, более высокого порядка...
Установлению конструктивных стабильных отношений между Русью и татарами поначалу сильно препятствовало непонимание русскими людьми, оказавшимися в Орде, тех институтов и представлений завоевателей, которые историки назовут «структурами повседневности». В частности, приверженность монголов их традиционным ценностям и в первую очередь — культу предков русские поначалу принимали за покушение на православную веру. «Царство церковного мифа построено на полном пренебрежении к структурам повседневности» (148, 95).
Ярослав Всеволодович, как в силу своего степного опыта, так и благодаря природной быстроте ума, раньше других понял, как следует себя вести, чтобы стать своим человеком в Орде. Прежде всего он не изъявлял желания обличить «идолов», которым поклонялись монголы. Такая позиция не означала вероотступничества. Просто Ярослав понял, «что идеология Чингизидов сродни мировым религиозным учениям (идея небесного мандата; власть дарована хану Вечным Небом)». И что «в представлении монголов эта идея не конкурировала с известными религиозными учениями» (148, 235). Они считали, что их собственная «чёрная вера» вмещает в себя все прочие вероучения, подобно тому, как их универсальная государственность призвана вместить в себя все существующие государства.
Явившись в Орду в 1243 году вместе с сыном Константином, Ярослав поклонился Батыю и почтил его дарами. Перед тем, как войти в юрту Батыя, он, безусловно, выполнил все положенные обряды монгольской «чёрной веры» — прошёл через огонь двух костров, поклонился кусту (приюту душ умерших ханов) и золотой статуе Чингисхана, выпил считавшийся у православных христиан нечистым питьём кумыс. Тем самым Ярослав не только избежал печальной участи слишком буквально понимавшего идеи христианства князя Михаила Черниговского, но и сделал первый шаг по пути интеграции в систему образов и понятий великой Монгольской империи.
Однако поклонами «идолам» дело не кончилось. Батый как «губернатор» одной из провинций Монгольской империи («улуса Джучи») вёл сложную игру с «федеральным центром». В этой игре внешняя почтительность переплеталась с затаённой ненавистью, а притворное простодушие — с коварством. Ссылаясь на возраст и недуги, Батый отказывался лично являться в столицу империи Каракорум. Истинная причина отказа была проста: Саин-хан («Счастливый хан», как называли соплеменники Батыя) опасался попасть в руки своих врагов и принять из этих рук заздравную чашу с отравленным питьём.
Свою роль в этих двуличных отношениях должны были сыграть и живые свидетели военных успехов Батыя — правитель покорённых «урусов» великий князь Владимирский и его многочисленные сыновья.
Для начала Батый в 1243 году отправил в Каракорум сына Ярослава — Константина. Это был простейший способ показать свою лояльность имперским властям. Приезд сына главного русского князя символизировал покорение Руси и должен был смягчить неприятное впечатление, произведённое на императорский двор отсутствием самого Батыя.
Никаких подробностей о поездке Константина Ярославича в Монголию не сохранилось. Опуская это «белое пятно», можно сказать, что поездка великого князя Владимирского Ярослава Всеволодовича в Каракорум в 1245—1246 годах стала первым знакомством русской правящей элиты с внутренним устройством самого большого государства в истории человечества — Монгольской империи.
Строго говоря, Ярославу совершенно незачем было ехать за семь тысяч вёрст в Каракорум. Но с подчинением монголам русская элита уже переставала жить по своим собственным представлениям и вынуждена была усвоить себе имперские правила игры. А эти правила требовали присутствия на общемонгольском курултае местных правителей и иностранных «гостей».
Весьма архаическое по своему развитию монгольское общество не имело собственной письменной традиции и, оставив буквы и тексты на попечение китайцев и уйгуров, передавало всю необходимую степнякам информацию «из уст в уста». Наши представления о внутреннем устройстве созданного Чингисханом и его сыновьями государства строятся главным образом на сочинениях иностранных авторов. Даже знаменитая «Яса Чингисхана» — свод узаконений основателя империи — не сохранилась в виде текста. Историкам удаётся различать только общие контуры этой причудливой государственности. Согласно степной традиции «государство считалось собственностью всей царствующей фамилии, члены которой назывались султанами и один из их среды, как глава рода, провозглашался ханом» (148, 20). (Заметим, что аналогичные представления существовали и на Руси в ранний период её истории).
Исследователи понемногу раскрывают механизмы функционирования этого «родового государства». Одним из таких механизмов был ежегодный съезд монгольской знати
Таким образом, бессмысленные с практической точки зрения поездки русских князей в Монголию следует рассматривать не только как элемент дипломатической игры Батыя с «федеральным центром», но и как свидетельство вовлечённости Рюриковичей в общеимперские порядки.
После распада государства Чингисхана имперская традиция действовала и в его осколках, в частности в Золотой Орде — своего рода «империи в миниатюре». Постоянные поездки русских князей в Орду были не только отражением политических интриг, но также исполнением определённого ритуала, символизировавшего могущество степной державы. «Съезды знати были производной монгольской системы власти» (148, 216). Наличие чужеземных — в том числе и русских — правителей при ханском дворе придавало ему блеск и величие. Русские князья решали свои практические вопросы при помощи хана, но и хан с их помощью решал свои. Одной из таких задач была достойная репрезентация ханской власти через пышность и многолюдность его двора. Другой, ещё более важной, — «регулярное возобновление статусов... Подтверждая свой статус, участники курултая подтверждали статус хана» (148, 213).
Проблема интеграции Руси в состав Золотой Орды в различных её аспектах всё чаще привлекает внимание исследователей. Высказываются мнения, сильно отличные от традиционных для отечественной историографии. Картина русско-ордынских отношений представляется более разнообразной.
«Даже обзор первых десятилетий отношений между князьями и ханами показывает, что они не укладываются в рамки простых отношений господства — подчинения. Они многообразнее и представляют собой сложные переплетения различных уровней: политического, военного, династического, экономического.
Некоторые же обстоятельства указывают на то, что отношения князей и ханов складывались во многом в плоскости порядков, существовавших в архаических обществах» (77, 262).
Среди «порядков, существовавших в архаических обществах», исследователь выделяет такое хорошо известное этнографам явление, как обмен — дар. Оно прослеживается и в отношениях русских князей с ордынцами.
Прибывавшие в Орду русские князья не только обязаны были следовать ритуалам ханского двора, которые в европейской традиции воспринимались как унизительные (например, стояние на коленях перед сидящим на троне ханом, облачение в подаренный ханом халат, ношение дарственного пояса и пайцзы), но также получали, в зависимости от своих заслуг, некие властные привилегии, которые воспринимались как «честь» (77, 278).
Но, оставив на время эти головоломки, вернёмся к затерянному в монгольских степях владимирскому князю Ярославу Всеволодовичу. Проклиная монгольский ритуал и всех «поганых», вместе взятых, он вынужден был играть отведённую ему роль. Он стал одним из первых по статусу региональных правителей, съехавшихся летом 1246 года в Монголию на торжества по случаю избрания внука Чингисхана Гуюка великим ханом, повелителем «всех, кто живёт за войлочными стенами».
Зная беспокойный нрав Ярослава, можно не сомневаться в том, что, приняв отведённую ему роль в игре Батыя, он затеял и собственную игру. Но об этом мы расскажем немного позже...
Избрание великого хана было сложным и продолжительным действом. Курултай продолжался несколько недель. Помимо собственно выборщиков в назначенное место съезжались послы соседних государств, правители покорённых монголами народов, а также бесчисленное множество простых степняков. Не избалованные такого рода зрелищами, они наслаждались атмосферой праздника и с нетерпением ожидали бесплатной раздачи мяса, соли и кумыса...
В эпоху Киевской Руси и в первые сто лет периода раздробленности русские люди имели оживлённые контакты со степным миром. Помимо военных столкновений существовали и многочисленные формы мирного общения: от торговых связей до брачных союзов. Русские знали жизнь степи и нравы её обитателей. «Слово о полку Игореве» до такой степени изобилует восточными мотивами, что некоторые исследователи склонны были считать его неизвестного автора обрусевшим степняком. В летописях можно найти не только отдельные восточные слова, но и знаменитую половецкую легенду о траве емшан — горькой степной полыни, запах которой заставил вернуться бежавшего из степи хана Отрока. Помещая эту легенду в свою летопись, её составитель полагал, что очарование степи знакомо его будущим читателям.
Установление татарского ига заставило русскую знать — князей и бояр — едва ли не полжизни проводить в степных кочевьях своих повелителей. И если раньше со степняками имели дело главным образом жители южнорусских княжеств, то теперь путешествовать в степь приходилось всей русской элите, за исключением, пожалуй, одних только псковичей. Знание языка, нравов и обычаев ордынцев стало обязательным условием принадлежности к правящей верхушке Руси.
Всё это так. Но вот что удивительно. При всём том до наших дней не сохранилось ни одного русского описания Орды, её повседневной жизни. Вероятно, их и не существовало. Причиной этого странного явления некоторые исследователи считают религиозное противостояние языческой (а позднее и мусульманской) Орды и православной Руси. Известно, что татары отличались веротерпимостью и предоставляли широкие налоговые льготы представителям духовенства. В ответ на эту милость православное духовенство молилось о здравии ордынского хана и призывало народ терпеливо сносить господство чужеземцев как проявление гнева Божьего. Однако эта политически мотивированная вежливость не отменяла, а только усиливала скрытое идейное противостояние русской веры с язычеством и исламом.
Для обозначения умышленного замалчивания книжниками мирных контактов русских с татарами некоторыми историками предлагается специальный термин —
«Религиозная исключительность была движущей силой идеологии молчания, характеризующей средневековые этно-религиозные рамки. Реалии социального сосуществования требовали значительной мирной кооперации между религиозными врагами. И при этом идеологические нужды сделали невозможным принять какие-либо иные отношения, кроме враждебных. Концепция мирной кооперации с неверными вызывала вопрос о воинственных религиозных ценностях, формирующих самые основы этих обществ. Следовательно, российские книжники вообще записывали только инциденты, связанные с враждой между русскими и татарами, умалчивая о таких обычных явлениях, как торговля и военные союзы между двумя народами, и преуменьшая свою информированность о татарских делах и обычаях, которые могли расценить как непозволительную близость. Книжники говорили о татарах либо враждебно, либо никак, а религия обеспечивала термины для брани. Такая уловка во избежание щекотливых идеологических проблем мирного объединения с религиозными врагами была обычным делом во всей этно-религиозной контактной зоне средних веков, а русские книжники научились этому во времена Киевской Руси» (53, 202).
Даже само нашествие Батыя наши летописи описывают сухо и вяло, пользуясь трафаретными формулами византийской агиографии и ветхозаветных книг. И потому, желая представить жизнь русских князей в Орде, мы вынуждены пользоваться главным образом свидетельствами западных авторов — купцов и миссионеров, дипломатов и путешественников.
Вот как описывал курултай 1246 года наблюдательный очевидец — посол римского папы Иннокентия IV (1243—1254) Иоанн де Плано Карпини. Монах ордена францисканцев, он вместе с другим францисканцем Бенедиктом Поляком совершил невероятное по смелости путешествие в Монголию и благополучно вернулся обратно в Италию.
«Вожди шли отовсюду вооружённые с очень многими из своих людей, но никто, кроме вождей, не мог подойти к лошадям; мало того, те, кто пытался гулять между [ними], подвергались тяжким побоям. И было много таких, которые на уздечках, нагрудниках, сёдлах и подседельниках имели золота приблизительно, по нашему расчёту, на двадцать марок. И таким образом, вожди говорили внутри шатра и, как мы полагаем, рассуждали об избрании. Весь же другой народ был далеко вне вышеупомянутой ограды. И таким образом они пребывали почти до полудня, а затем начали пить кобылье молоко и до вечера выпили столько, что было удивительно смотреть.
Нас же позвали внутрь и дали нам пива, так как мы вовсе не пили кобыльего молока, и этим они оказали нам великий почёт; но всё же они принуждали нас пить, чего мы с непривычки никоим образом не могли выдержать. Поэтому мы указали им, что нас это тяготило, и тогда они перестали нас принуждать. Снаружи ограды был русский князь Ярослав из Суздаля и несколько вождей китаев и солангов, также два сына царя Грузии, также посол калифа балдахского, который был султаном, и более десяти других султанов сарацин (восточных, нехристианских народов. —
Вернувшись на родину, Плано Карпини на основе воспоминаний и путевых записок создал свою знаменитую книгу «История монгалов». В ней он среди прочего рассказывает историю кончины князя Ярослава, с которым был лично знаком.
«В то же время умер Ярослав, бывший великим князем в некоей часта Русски, которая называется Суздаль. Он только что был приглашён к матери императора, которая как бы в знак почёта дала ему есть и пить из собственной руки; и он вернулся в своё помещение, тотчас же занедужил и умер спустя семь дней, и всё тело его удивительным образом посинело. Поэтому все верили, что его там опоили, чтобы свободнее и окончательнее завладеть его землёю. И доказательством этому служит то, что мать императора без ведома бывших там его людей поспешно отправила гонца в Руссию к его сыну Александру, чтобы тот явился к ней, так как она хочет подарить ему землю отца. Тот не пожелал поехать, а остался, и тем временем она посылала грамоты, чтобы он явился для получения земли своего отца. Однако все верили, что, если он явится, она умертвит его или даже подвергнет вечному плену» (3, 79).
История гибели Ярослава Всеволодовича — как её представляет Плано Карпини — вызывает много вопросов. Странным представляется прежде всего то, что русского князя (по словам Карпини) почтили более, чем других правителей покорённых народов, а затем отравили...
Единственным объяснением может служить то, что Ярослава в ханской ставке воспринимали в первую очередь как доверенное лицо ненавистного, но могущественного Батыя.
В ставке Гуюка царила ненависть к Батыю. Кузены стали врагами ещё во время большого похода на Запад в 1237—1241 годах, когда самоуверенный и дерзкий Гуюк — сын тогдашнего великого хана Угедея (1227—1241) — отказывался подчиняться приказам Батыя, а тот писал на него жалобы хану в Каракорум. Угедей сделал сыну строгий выговор и отозвал его из похода. Тот затаил ярость, но, разумеется, ничего не забыл. Он ждал времени и случая, чтобы свести счёты с кузеном. После кончины Угедея Батый всячески препятствовал избранию Гуюка великим ханом, внешне сохраняя лояльность и почтительность по отношению к властям в Каракоруме.
С избранием Гуюка на трон настало время платить по старым счетам. Но время открытого разрыва Гуюка с Батыем ещё не пришло. Как сын Джучи (старшего сына Чингисхана) и как талантливый полководец, покоритель многих стран Батый пользовался авторитетом у степной знати. За ним стояли боевые силы «улуса Джучи». Для войны с ним Гуюку нужны были удобное время и убедительный повод. Таким поводом мог послужить, например, сепаратизм — отказ подчинённых Батыю русских князей явиться к новому великому хану с поклоном и дарами.
Но и Батый тянул время и не хотел раздувать конфликт с Гуюком. В знак покорности он отправил Ярослава в Монголию, где русскому князю как порученцу Батыя был оказан подчёркнуто почтительный приём. Но чем почтительнее были речи ханских приближённых, тем опаснее становилось положение Ярослава. Он очутился между Батыем и Гуюком, как между молотом и наковальней...
Замысел монгольской интриги напоминал шахматную партию, где каждый игрок просчитывает наперёд ходы противника. Старая ханша Туракина, вдова Угедея и мать Гуюка, управлявшая империей в 1242—1246 годах, была душой интриги. Отравление Ярослава, разумеется, официально не признавалось ханским двором, но и не особенно скрывалось. Оно должно было стать достоянием молвы. Узнав о кончине отца, точнее — о его тайной казни при помощи яда, наследники едва ли согласятся ехать в Монголию, чтобы разделить его судьбу. А их неявка может послужить свидетельством сепаратизма «улуса Джучи» и стать хорошим поводом для начала войны «федерального центра» с «сепаратистом» Батыем.
Был и ещё один резон, который, безусловно, принимали во внимание советники Гуюка. Речь шла о деньгах, причём весьма значительных. Во главе обширного «русского улуса» должен был стоять не порученец Батыя, а ставленник имперского правительства в Каракоруме. Только в этом случае имперские власти могли получать достоверную информацию о численности податного населения в регионе, в полной мере контролировать сбор налогов и мобилизацию войск. Словом, Каракорум хотел иметь своего ставленника не только среди монгольских доверенных лиц (баскаков), но и среди главных русских князей.
Итак, необычайно почтительное отношение в Ярославу Всеволодовичу в ханской ставке находит своё объяснение. Однако это ещё не всё. Другая странность в рассказе Плано Карпини о гибели «суздальского» (правильно — владимирского) князя — непонятная природа их знакомства. Папский посол явно выделял Ярослава из толпы ордынских вассалов. Похоже, он знал о нём гораздо больше, чем писал. Ярослав был пешкой на шахматной доске, за которой сидели Гуюк с Батыем. Но у этой пешки была своя, тайная игра, о которой не догадывался ни один из игроков. Очень похоже, что великий князь Владимирский искал способ сговориться с папой и поднять против степных язычников новый крестовый поход. Глядя на прошлое из будущего — а именно так устроен глаз историка, — мы снисходительно замечаем, что это было невозможно. Но в ситуации 1240-х годов русские князья смотрели на вещи несколько иначе. Незадолго до Батыева нашествия великий князь Владимирский Юрий Всеволодович пытался договориться с венгерским королём Белой IV (1235—1270). Сам факт внезапного возвращения Батыя из Венгрии — о причинах которого историки до сих пор не имеют единого мнения — многие на Руси понимали как победу латинского оружия, против которого татары оказались бессильны...
Как и сам Плано Карпини, Ярослав был своего рода разведчиком христианского мира, изучавшим внутреннее устройство Орды, её военное искусство, вооружение и приёмы ведения боя. Но если итальянский монах вернулся домой и изложил свои наблюдения в подробном отчёте Римской курии, то Ярослав унёс их с собой в могилу...
Отправляя Плано Карпини в Монголию в качестве своего доверенного лица, Иннокентий IV, безусловно, рассказал ему и о своей переписке с князем Ярославом Всеволодовичем (47, 103). Отсюда и повышенный интерес папского посла к Ярославу, замечание об особом почёте, которым князь пользовался в ханской ставке, подробный рассказ о его отравлении.
Искушённый в тонкостях дипломатии, Плано Карпини знал, что в отчёте перед папой о своей поездке к монголам он должен говорить и писать то, что сам папа желал бы услышать. Всё, что он говорит о Ярославе, подтверждало дальновидность папских планов относительно союза с русскими князьями. Сыновья отравленного татарами Ярослава должны были ненавидеть татар и прилагать новые усилия к сближению с Западом. Но здесь необходимы некоторые пояснения...
Никоновская летопись сообщает уникальные подробности пребывания князя Ярослава Всеволодовича в степях. «Того же лета (6754/1246) князь велики Ярослав Всеволодич бысть во Орде у кановичь, да и обажен (оболган. —
Сбивчивое, как речь заики, и обрывистое, как берестяная грамота, сообщение Никоновской летописи можно понять лишь в самых общих чертах. Реальной причиной расправы с Ярославом Всеволодовичем могли стать его тайные сношения с римским папой Иннокентием IV, о которых Батый узнал из доноса какого-то Фёдора Яруновича — вероятно, княжеского придворного. За этим доносом мог стоять кто-то из соискателей великого княжения Владимирского — младших братьев или племянников Ярослава. Батый сообщил об измене Ярослава «кановичам» — имперским властям в Каракоруме. Там резко изменили своё отношение к Ярославу и вместо прежнего почёта подвергли его «истоме» и отпустили на Русь едва живого.
С точки зрения православной ортодоксии тайные переговоры с латинянами выглядят почти изменой своей вере. Однако русские князья смотрели на это с известной долей профессионального цинизма. Избавление от татар было такой целью, ради которой хороши любые средства. Приняв западную помощь, можно было, подобно византийским императорам, уклониться от исполнения обещаний. Наконец, и само латинство не было тогда таким жупелом для простаков, каким оно стало позднее благодаря усилиям православного духовенства и агрессивности миссионеров-крестоносцев. Латиняне подчинили себе Святую землю и Византию. Видимо, их любил Бог. Бывалые люди говорили, что латинство не мешает соседним народам жить в мире и достатке...
Поделиться книгой: