Философия настоящего

Мы увидели, что независимая реальность, являющаяся существенной частью аппарата ученого, раскрывается в двух точках. Во-первых, в научных данных это удостоверенный опыт, идущий вразрез с интерпретациями и значениями, до сих пор занимавшими свое место в мире, в котором мы жили: примером служат отражения излучений абсолютно черных тел в квантовой проблеме. Или это новый реляционно определенный объект, так называемый «концептуальный» объект, поскольку можно привести экспериментальные свидетельства в пользу его существования: например, электрон, как о нем свидетельствует эксперимент Милликена с капельками масла, или а-частица в фотографиях Резерфорда. Здесь реальность актуально присутствует, твердо стоя на своих ногах вопреки принятым значениям и учениям, которые ей противоречат. Во-вторых, это реальность новой теории, обоснованная неоспоримыми логическими импликациями и подкрепленная наблюдениями и экспериментами, которые исполняют ее пророчества. Таким образом, своим острием обсуждаемая независимость всегда направлена на объекты или идеи, принадлежащие тому опыту, внутри которого появились научные данные или новая теория.

В перспективах повседневного перцептуального опыта мы прямо или с помощью умозаключения наделяем отдаленный объект — преимущественно визуальный — параметрами, которые он принимает или примет в поле общего дистанционного и контактного опыта. «Реальность» визуального объекта — это то, что можешь увидеть сам при обращении с ним. Визуальная структура главенствует, и даже контактные ценности упорядочиваются в визуальном пространстве; но визуальное пространство непосредственной близости к индивиду, в котором исчезли перцептуальные перспективы, располагается в единообразной пространственной структуре, совпадающей с более широкой структурой контактного опыта. Контактный опыт есть «материя» здравого смысла; такова задача, выполняемая этим опосредующим опытом, в котором находятся все физические объекты, предшествующие консуммациям внутри физиологического акта и служащие организмам, способным к манипуляции, средствами для финальных консуммаций. Пространственная структура при этом остается визуальной, ввиду превосходящей ясности и точности зрения. Весь дистанционный визуальный опыт символичен, в берклианском смысле, но символичен не в отношении чисто контактных параметров, а в отношении тех точных параметров, которые упорядочены в визуальном пространстве нашего радиуса манипуляции. Конечная перцептуальная реальность, между тем, всегда предполагает действительный или возможный манипуляторный контакт, т. е. предполагает материю.

Поведение индивидуального организма необязательно предполагает что-то большее, нежели успешную организацию отдаленных стимулов в манипуляторные реакции под контролем поля зрения. То есть подходящее поведение по отношению к отдаленному объекту может происходить и без появления физических объектов в опыте организма. Ведь физический объект в опыте — это не просто пространственно удаленный стимул, на который мы реагируем. Это вещь, которая действует или может действовать на нас. Этот опыт взаимодействия мы, несомненно, имеем первоначально в давлениях, локализованных в вещах, которые мы осязаем и которыми манипулируем. Условие этого опыта можно найти в давлении рук или иных частей тела друг на друга; но действие вещи на нас из ее нутра — фундаментальное свойство, которое мы не можем подобным образом объяснить.

Только что сказанное имеет два разных возможных контекста: контекст эпистемологической проблемы и контекст развития незрелого опыта младенца в опыт сообщества, к которому он принадлежит. Эпистемолог полагал, что всякий перцептуальный опыт заключает в себе осознание, т. е. несет в себе когнитивную референцию к чему-то, что им не является, и что его задача — попытаться идентифицировать эту когнитивную референцию к миру, лежащему вне опыта индивида, с когницией индивида, достигающей своей цели внутри опыта. Следовательно, эпистемолог отталкивается от непосредственного опыта индивида и пытается с помощью этой когнитивной референции добраться до мира, находящегося вне индивидуального опыта. Биолог и генетический психолог, в свою очередь, отталкиваются от мира, в который индивид входит, и пытаются показать, как этот мир формирует опыт индивида и как индивид переформирует его. Ученый, конечно, работает в установке биолога и психолога. В своем исследовании он должен начинать с проблемы, находящейся в неоспоримом мире наблюдения и эксперимента. Его проблема ставит под сомнение некоторые черты этого мира, но научные данные устанавливаются в том, что остается непоколебленным. В той мере, в какой перцептуальный опыт индивида неадекватен — лишен объективности, — должно быть возможным вычленить из него то, что не ставится под вопрос и может быть проверено путем компетентного наблюдения и эксперимента. Эти наблюдение и эксперимент предполагают перцептуальный мир, не лежащий внутри проблематичной области. Для ученого проблема познания не возникает до тех пор, пока не появится исключение или пока логическое развитие структуры мира не принесет с собой новые объекты, требующие реконструкции.

Но хотя ученый должен наблюдать, измерять и экспериментировать в перцептуальном мире, новейшие гипотезы, поддержанные и подтвержденные экспериментальными проверками, привели к построению научных объектов, вторгшихся в поле перцептуального объекта и, видимо, сделавших из тех объектов, в отношении и среди которых осуществляются самые точные его измерения, проблему, которой его научная доктрина не может пренебречь.

В соответствии с доктриной классической механики, перцептуальные переживания веса и усилия прямо соотносились с массой и силой. И они были континуумами, которые действительно или в воображении могли до бесконечности подразделяться. От визуально-тактильного пространства того, что я назвал манипуляторной областью, могли быть абстрагированы «здесь» и «там», «право» и «лево», «верх» и «низ» перцептуального пространства, и при этом оставался непрерывный медиум, системы координат которого поддавались произвольному изменению положения, которое не затрагивало достоверности законов механики, применяемых к системам соотнесенных с разными координатами тел. Абсолютное пространство Ньютона не несло с собой никаких несуразностей, когда физик осуществлял свои наблюдения и эксперименты в своем перцептуальном мире. Его собственная система координат могла быть заменена любой другой, и это никак не сказывалось на ценности его выводов. Воображение, стало быть, продолжало до бесконечности то, что микроскоп осуществлял в своем ограниченном масштабе. Оно презентировало то, что лежит за пределами круга восприятия, как перцептуальное, не подразумевая, что презентируемое — это что-то иное, нежели фрагмент того, что является перцептуальным. Физики могли выстраивать модели из своих гипотез, и это была всего лишь более совершенная анатомия перцептуального мира.

Между тем с теориями электромагнетизма пришел анализ, принесший элементы, которые больше не могли быть фрагментами воспринимаемых вещей. Лорд Кельвин пытался за них удержаться и утверждал, что не может понять гипотезу, которую он не может представить в виде модели. Однако отсутствие инвариантности в уравнениях Максвелла, преобразования Лармора — Лоренца, благодаря которым было преодолено это затруднение, и Эйнштейнова интерпретация преобразований Лоренца оставили позади саму структуру перцепта. Перцептуальная вещь сепарирует пространство и время. Она есть то, что она есть, вопреки (maugre') времени. И коли она подвержена распаду во времени, то функция науки — вернуться к тем постоянным элементам, которые сохраняются. Нерушимые атомы Ньютона обладали содержаниями массы, иррелевантными времени. В перцептуальном мире физические вещи являются непременными условиями событий. В электромагнитном мире события являются конечными элементами физических вещей, ибо время стало существенной характеристикой их содержаний. Скорости определяют массу и размеры. Итогом, как мы уже увидели, является пространство-время, в котором события геометрически расчерчены и которое должно в своих геометрических конфигурациях поглотить не только инерциальную и гравитационную энергию, но и энергию электромагнетизма, если довести до логического завершения программу, представленную Эйнштейном после его первоначального успеха в работе с гравитацией.

Итак, ученый пребывает в перцептуальном мире, внутри которого он может проводить тщательно продуманные наблюдения и рафинированные эксперименты, и реальность этого мира перед лицом проблемы, занимающей его внимание, он не оспаривает. Что он ставит под вопрос, так это объекты этого мира, внутри которых обнаружились противоречия, или расхождения. Абстрагирование от этих спорных характеристик оставляет его все еще с перцептуальными объектами, конституирующими его научные данные; более того, с их помощью будет проверяться любая гипотеза, какую бы он ни выдвинул в качестве решения своей проблемы. Именно научное данное в мире, которому оно принадлежит, конституирует для него независимую реальность, т. е. реальность, не зависящую ни от каких гипотез. Поскольку он признает, что проблема в опыте может обнаружиться где угодно, о таких данных можно говорить как о независимых от любого объекта или структуры объектов; но такая проблема должна возникать в мире, который будет презентировать собственные неоспоримые научные данные. Иначе говоря, ученый никогда не подходит к миру в целом. Чтобы эпистемологическая проблема могла стать его проблемой, он должен перестать быть ученым-исследователем и стать философом.

В области классической механики абстрагированные им пространство и время могли быть представлены в воображении как бесконечно делимые. Они были континуумами, фрагменты которых образовывали целостности этого абстрагированного перцептуального пространства и времени. Кроме того, в перцептуальном опыте проявлялись не только объемы, которые были континуумами, поддающимися таким подразделениям, но также содержания давления и сопротивления, которые тоже были континуумами, пригодными к таким подразделениям, соотносясь с физическим понятием массы как количества материи и как инерции. Эти контактные переживания занимают решающее место в восприятии, презентируя в манипуляторной области то, что символизируется в дистанционном опыте. Они образуют «материю» физического объекта, обещанного нашими дистанционными переживаниями. Объекты, наблюдаемые ученым, и аппарат, которым он пользуется и с помощью которого производит свои самые точные измерения, подлежат этой проверке перцептуальной реальностью. Контактный опыт должен соответствовать визуальному опыту, если объекты и их мир есть. Тесная корреляция массы и движения с материей перцептуального опыта и такая же тесная корреляция континуумов пространства и времени физической науки с континуумами, абстрагированными от перцептуального опыта, давали возможность без препон и несуразностей представлять научные объекты классической механики в перцептуальном поле научных данных ученого.

Я уже говорил о колоссальной революции в понимании физического объекта, которую принесли теории электромагнетизма и относительности. Перцептуальный объект должен быть в наличии (there), чтобы длиться. Он не может быть событием. События в перцептуальном мире предполагают физические вещи, имеющие местоположения, и материальные содержания, иррелевантные времени. В структуре перцептуального мира пространство и время неизбежно разделены. Мир пространства-времени, наполняющийся событиями, больше не совпадает с перцептуальным миром, и единственной корреляцией между ними остается корреляция логических паттернов. Мир экспериментальных открытий ученого не может принадлежать тому миру, к которому они отсылают.

И есть еще одна революционная сторона в этой наисовременнейшей физической теории. В то время как весь наш дистанционный опыт — а это преимущественно мир зрения — указывает на реальность контакта, пусть и размещенную и упорядоченную в структуре, в которой глаз и рука взаимно контролируют друг друга, универсум относительности всецело визуален, сформирован механизмом световых сигналов. Эти сигналы, непосредственно направленные на физические вещи, отражаются от одного согласованного множества (consentient set) на другое, так что их реальность никогда не обнаруживается в какой-либо движущейся или покоящейся вещи, а обнаруживается скорее в формулах преобразования, с помощью которых одна дистанционная структура может быть переведена в другую; в то время как конечное пространство-время, к которому они относятся, есть текстура, так схваченная в своем искривлении, что эти дистанционные символы могут символизировать лишь логику символизации. Дело обстоит так, как если бы использовалась возможность формулировки любого набора значений в терминах любого другого набора значений для сведения всех значений к механизму преобразования. Материя, переносимая в дистанционный опыт, становится всего лишь искривлением пространства-времени.

Я уже касался того свойства физической вещи, которое проявляется в ее воздействии на нас и на другие физические вещи изнутри нее самой, из ее нутра. Это свойство не фигурирует в описании физических вещей у ученого. Его формулировка инерции как тенденции тела оставаться в том состоянии покоя или движения, в котором оно находится, и силы как того, что служит причиной такого состояния, всегда дается в терминах скоростей, ускорений, замедлений и их соотношений друг с другом. Она никогда не имеет дела с внутренностью тела, а лишь с наружностью, которую анализ тела выявляет.

Само собой разумеется, что вещи, вовлеченные в наблюдение ученого, и аппарат его лаборатории и эксперимента не являются частью неявного поля его проблемы и имеют реальность, независимую от решения проблемы. Иначе проблема никогда не могла бы быть решена. Например, актуальные наблюдения положений звезд около Солнца на негативах во время полного солнечного затмения и аппарат, с помощью которого эти положения были с высокой степенью точности измерены, несомненно, обладали для ученого реальностью, на которую он опирался при оценке гипотезы Эйнштейна. Его конечная реальность обнаруживается в этих тщательно спланированных наблюдениях и экспериментах, и присутствующие в ней вещи не подлежат сомнению, по крайней мере до тех пор, пока не возникнет новая проблема, могущая затронуть эти самые вещи и переживание их ученым. Но тогда он подходит к новой проблеме с набором столь же тщательно продуманных наблюдений и экспериментов, и теми бесспорными вещами, которые ими подразумеваются.

Верно также и то, что с другой стороны его предприятия, когда он убедился в жизнеспособности своей гипотезы и, возможно, сформулировал ее с окончательностью геометрии пространства-времени Минковского, этой окончательности формы в его научной установке нет места. Он готов найти проблему в этой системе так же, как и везде в мироздании. Окончательность его формулировки логическая, т. е. это утверждение о том, что гипотеза была приведена в непротиворечивую связь со всеми другими относящимися к делу открытиями в мире, каким он для нас существует. На данный момент она отвечает требованиям того, что мы называем фактами, как, например, два столетия отвечала им Ньютонова механика. Как фактическая постановка его проблемы, так и успешное denouement его исследования обладают в мире ученого реальностью, принадлежащей настоящему, без каких бы то ни было предубеждений относительно их реальности в позднейшем настоящем. И только когда он предается философии, связь этих настоящих друг с другом становится проблемой. Она не является и не может быть научной проблемой, ибо ни поставить, ни решить ее экспериментальным методом невозможно.

Если вернуться к реальности данных в процедуре ученого, то, как я уже отмечал, мы понимаем, что данные имеют в каком-то смысле более долгую жизнь, чем объекты, в терминах которых они установлены. В случае фотографий положений звезд вблизи Солнца во время полного затмения эти положения устанавливаются в терминах изменений в химических структурах пластины. Природа этих химических структур и то, что в них происходит под воздействием света, вероятно, изменятся с развитием физической науки; но на относительных положениях этих пятен на пластине иная природа пластины как объекта никак не скажется. Таким же образом относительные положения звезд и планет могут быть прослежены в отчетах о наблюдениях месопотамских астрологов, в каталогах греческих астрономов, в описаниях наблюдений Тихо Браге и в отчетах коперниканских астрономов. Объекты, которые видели эти разные наблюдатели неба, сильно различались, однако во всех этих документах можно идентифицировать одни и те же относительные положения. Было бы вместе с тем ошибочно полагать, что ученый может наблюдать просто относительные положения или что в мире реальности, в соотнесении с которым он проверяет гипотезы, такие абстракции могут иметь независимое существование. Они являются абстракциями от вещей и имеют реальность только в связке этих вещей. Ученый может быть уверен или не уверен в природе звезд, но если его неуверенность рассеялась, то звезды должны быть объектами его перцептуального мира, положения которых он будет регистрировать, хотя для позднейших астрономов звезды будут иметь предположительно иную природу. Более того, даже в условиях неуверенности он должен наблюдать бесспорные перцептуальные объекты — далекие световые пятна и фотографические пластины. Мир не может быть выстроен из научных данных, абстрагированных от мира, в котором возникла проблема. Верно и то, что при проверке логической согласованности теории ученый, по крайней мере предположительно, возвращает свою проблему назад, в структуру тех перцептуальных объектов, на которые его проблема не влияет, но если такие объекты располагаются вне проблемы, то любая несогласованность бьет по теории, а не по реальности объектов.

Так вот, значение этой особенности метода ученого, на чем уже давно настаивает профессор Дьюи, заключается в том, что познавательный процесс протекает внутри опыта и что так называемые перцепты, не попавшие под сомнение, которое знание стремится разрешить, просто наличествуют и не подвержены воздействию никаких когнитивных свойств. Мы не осознаем окружающие нас объекты, если только не пытаемся заверить себя в их существовании, их качествах и их значениях; хотя любой объект может пасть под подозрение и стать тем самым удостоверенным объектом познания. Мы должны быть способны, в логических и методологических целях, установить вещи, просто наличествующие, в терминах того, что мы находим в своих познавательных приключениях.

Я не буду пространно обсуждать анализ познания у профессора Дьюи, поскольку вряд ли смогу улучшить описание этого процесса, которое он дал, так же как и сделать его более убедительным для тех, кого он не убедил. Я хотел бы, однако, выделить одну черту этого опыта, который именуется перцепцией, даже когда речь идет о том, что просто наличествует отдельно от всякой установки осознания со стороны так называемых перципиентов. Эта черта — дистанционный характер всех наших перцептуальных объектов. Как я уже отмечал, это опыт, в котором доминируют голова и ее нервное наследование. Физическая вещь возникла в опыте через прямой контроль нашего поведения по отношению к ней, поскольку ее связывают с нашими организмами дистанционные чувства, располагающиеся в голове; в этом случае связь через дистанционные чувства заранее вызывает и контролирует манипуляторные реакции в отношении отдаленного объекта, который мы ищем или избегаем. Перцептуальный объект соответствует свернутому акту, и если мы сомневаемся в реальности того, что видим или слышим, то мы должны довести акт до действительного контакта. Сомневающегося Фому может убедить только собственная рука. Даже тактильная иллюзия может быть развеяна только другими контактами. Мир, простирающийся вширь из нашей манипуляторной области, особенно в своих перспективных свойствах, легче всего забрасывается в когнитивное поле, хотя это никогда не касается больше чем некоторых черт мира. В наличии всегда есть мир перцептуальной реальности, служащий основой для нашего исследования. Следовательно, психологу и эпистемологу легко обобщить эту установку, приписав сознание всему перцептуальному опыту. А ответ им надо искать в местоположении их сомнений и в том, как они их рассеивают.

Мы не можем, конечно, отойти от непосредственного опыта обращения с объектом или видения его. Но мы можем установить условия, при которых объект нашего манипулирования и зрения наличествует (is there). Эти условия включают не только структуру физического мира, в котором мы находим объекты, но и организм, связанный с ним и с ними. В этом смысле мы можем проследить, как отраженный свет идет на сетчатку и как нервное возбуждение проходит по зрительному нерву к центральным нервным путям; и таким же образом можно проследить возбуждение нервов, идущее от кожи, мышц и суставов, когда наши руки манипулируют объектом.

Между тем, очевидно, что этот анализ происходит внутри мира вещей, таким образом не анализируемых; ибо объекты вокруг нас — единые объекты, а не просто суммы частей, на которые их разбивает анализ. И они являются тем, что они есть, в связи с организмами, среду которых они конституируют. Сводя вещь к частям, мы разрушаем вещь, которая была в наличии. Это уже не стол, не дерево, не животное. И даже если посредством какого-то процесса эти части срастутся и станут вещами, которыми они были, все же остается в силе то, что они не станут вещами, которыми они были в этой среде этого организма, коли уж они перестали быть частями этой среды. Мы говорим об этих различиях как о значениях, которыми обладают эти вещи в связи с организмами. При всем при том эти значения принадлежат вещам, и они так же объективны, как и свойства, принадлежащие этим вещам в средах других организмов. Для организмов, наделенных схожими аппаратами чувственного восприятия, чувственные качества по большей части одинаковы, хотя всегда есть различия в этих качествах, обусловленные различиями в этих аппаратах и в условиях, при которых вещи входят в связь с чувствами разных организмов. Другие свойства, как, например, питательность (для животного, которое может переварить и усвоить определенные вещи), опасность или защита, в равной степени возникают как объективные характеристики, когда объекты входят в связи с определенными организмами и принимают эти значения. Такие характеристики явно возникают вместе с развитием организмов и в их меняющемся опыте.

Наука пытается выделить условия, при которых эти новые вещи возникают или возникли. Она абстрагируется от особенностей частного опыта и ищет то, что является общим для как можно большего числа опытов. Таким путем она достигает вещей, которые, как предполагает анализ, имеют общую реальность отдельно от частного опыта, в котором существовали анализируемые объекты. Так мы достигаем вещей, принадлежащих любому возможному опыту, вплоть до пределов наших способностей к обобщению. Возникает вопрос: ускользает ли то, что соответствует этим самым широким обобщениям, от опыта и от принадлежащих опыту свойств и значений? Можем ли мы мысленно достичь того, что не зависит от ситуации, в которой имеет место мышление? Я задаю этот вопрос не с точки зрения метафизика и логика, которые исходят из аппарата мышления и познания, служащих предпосылками порождающего их опыта, а с точки зрения науки, которая пытается проследить развитие мысли из низших типов поведения. Если мы постулируем разум, которому от природы присуще вступать в когнитивную связь с объектами, просто наличными для осознания и мысли, то этот разум может быть способен идентифицировать вещи, независимые от переживаний организмов, оказавшихся каким-то образом оснащенными такими разумами. Либо мы можем, вместе с идеалистами, перенести все среды в сам разум. Но если разум — это просто эмерджентное свойство некоторых организмов в их так называемых разумных реакциях на их среды, то он никогда не сможет выйти за пределы среды, в которой он оперирует. Не сможет разум выйти, обобщая все возможные опыты, и за пределы всякого возможного опыта; ибо делать свое мышление он должен внутри какого-то опыта, а возникающие из связи разумного организма с его средой значения должны принадлежать объекту его восприятия и его предельно широкой мысли. Можно утверждать, что эмерджентная эволюция не может отрицать возможность возникновения разума реалиста, обладающего этой способностью входить в когнитивные связи с объектами; ответ на этот вопрос, однако, надо искать в естественной истории разума и в изучении ментальных операций.

II. Физическая вещь[16]

А

Очевидно, что определение физической вещи в терминах манипуляторного и дистанционного опыта должно относиться и к организму как физической вещи. Организм видится и осязается. Мы дополняем то, что приходит через непосредственное видение, тем, что добывается через зеркала и визуальные образы, а наши руки входят в контакт практически со всей поверхностью наших тел. Кинестетические и висцеральные переживания могут быть локализованы внутри наших организмов только тогда, когда эти организмы обрели наружности. Если мы используем давления поверхностей собственных тел друг на друга в переживании тел, воздействующих на нас, то это происходит лишь постольку, поскольку тело и другие объекты организованы в общем поле физических вещей. Несомненно, находящиеся в контакте поверхности и органические переживания, ограниченные этими поверхностями, есть в опыте ребенка, и из них возникают наружности и внутренности вещей. Но ребенок может определить границы своих телесных поверхностей только через вещи, не являющиеся его телом, и он обретает полные поверхности вещей, не являющихся его телом, раньше, чем обретает свой организм как ограниченную вещь. Генетически ребенок продвигается от периферии к своему телу. Если он использует давления организма, вкладывая внутренности в вещи, то тело должно было быть ранее определено своими контактами с ограниченными вещами. Важно осознать, что это продолжает быть в опыте связью между физическими вещами и телом как физической вещью и между физическими вещами, отличными от тела. Мы продвигаемся путем анализа во внутренности вещей, только достигая новых наружностей, служащих в действительности или в воображении условиями того опыта давления, который являет себя как внутренность либо тела, либо других физических вещей.

Множества физических вещей определяются, следовательно, по их границам, и среди этих вещей телесный организм получает свое определение таким же образом. Если, например, мы рассматриваем цвета и осязаемость вещей как зависимые от физиологических процессов в организме, то аргумент строится на допущении определимых физических вещей, в том числе организма как он есть в наличии. Приоритета реальности, приписываемой телесному организму, в опыте нет. Если можно помыслить, что рука пройдет через видимый стол, то в равной степени можно помыслить, что рука пройдет через видимую ногу. Эти физические вещи являются все без исключения дистанционными опытами. То есть они помещены в пространство, и чтобы быть таким образом помещенными, они упорядочиваются из центра O системы координат. Формы, в которых они появляются, суть оптические перспективы, и восприятие придает им реальность в терминах переживания манипуляторной области, в которой они подвергаются контактной проверке на перцептуальную реальность; но они остаются в этой области визуальными объектами. Внутри этой манипуляторной области искажения оптических перспектив исчезают. Вещи достигают стандартных размеров. То, что они имеют стандартные размеры, предполагает, что центр O может быть найден в любой точке, и там вещи будут обладать пространственными значениями, находимыми в этой манипуляторной области. Основополагающий постулат Ньютоновой физики, что любое множество картезианских координат можно взять как основу для упорядочения и измерения вещей и их движений, заключен в нашем перцептуальном мире. Понятийное мышление логически сформулировало установку перцептуального опыта. Тогда возникает вопрос: какова природа этой установки, благодаря которой восприятие безразлично перемещается из одного центра O в другой?

Дистанционных стимулов в непосредственном восприятии достаточно, чтобы вызвать приближение или удаление и вытекающие отсюда контакты и консуммации. То, что перцепция должна представлять отдаленные объекты как обладающие физическими значениями манипуляторной области, не содержится в успешном поведении воспринимающего организма. Сказать, что с дистанционной стимуляцией сплавлен памятный образ дистанционного стимула, как он проявлялся в области манипулирования, — значит спрятать процесс за термином. Он может быть сплавлен с ней таким образом, потому что отдаленная стимуляция уже есть физическая вещь. В манипуляторной области объект действует на воспринимающий организм, и это действие в перцептуальном опыте означает давление его объема на организм. Есть бесконечно много других характеристик его действия — его температура, его запах и т. д.; но все это характеристики его как массивной вещи, и до этой внутренней природы физической вещи мы никогда не доходим, подразделяя ее визуальные очертания. В физической вещи проявляется содержание, принадлежащее изначально только организму: это давление (то, что Уайтхед назвал «назойливостью» вещей). И вопрос в том, как оно проникает в вещь. Дистанционно-визуальные и контактно-тактильные границы присутствуют в непосредственном опыте. Я рассматриваю не метафизический вопрос о том, как мы приходим от внутреннего опыта к миру вне нас, а вопрос о том, как отдаленные ограниченные объекты обретают внутренности перцептуальных объектов — внутренности, никогда не обнаруживаемые подразделениями. Я уже высказал предположение, что давления телесных поверхностей друг на друга, прежде всего одной руки на другую, передаются объекту, и вопрос, который я ставлю, состоит в том, как происходит этот перенос.

Единственный ответ, который я на этот вопрос могу дать, следующий: хватая и толкая вещи, организм идентифицирует собственное усилие с контактным переживанием вещи. Он возвышает это переживание своими усилиями. Схватить твердый объект значит стимулировать себя осуществить это внутреннее усилие. Организм возбуждает в себе действие, исходящее также из нутра вещи. Оно исходит из нутра вещи, поскольку опыт усилен действием тел на организмы и на другие вещи в воспринимаемом мире. Объект организма возбуждает в организме действие объекта на организм и тем самым оказывается наделен тем внутренним родом давления, который конституирует внутренность физической вещи. Лишь поскольку организм принимает при этом установку вещи, эта вещь приобретает такое нутро.

Формула этого процесса следующая: вещь стимулирует организм действовать, поскольку вещь действует на организм, и действие вещи есть сопротивление организма такому давлению, какое возникает, когда твердый объект крепко сжимается в руке. Сопротивление объекта и усилие руки неразрывно перетекают друг в друга. В развитии младенца этот опыт должен приходить раньше, чем переживание собственного физического организма как целого. Младенец должен как-то размещать это усилие своей начинки вещей, прежде чем сможет идентифицировать усилие как собственное. Его окружения простираются во все стороны, и окрашенные в разные цвета формы становятся размещенными и знакомыми в мире, внутри которого его тело занимает в конце концов определенное место. Между тем давление его тела и схватывающее движение его рук должны локализовывать вещи из внутренней установки, и он в конце концов обретает себя как вещь через действие других вещей на него. «Материя» — вот имя, которое мы даем этой природе вещей, и ее характеристикой служит то, что она идентична реакции, которую она вызывает. Вес как давление или инерция как сопротивление изменению покоя или движения тождественны усилию, с помощью которого удерживается вес или приводится в движение или покой тело. Тело имеет множество других свойств, заключенных в материи, но ни одно из них не обладает этой характеристикой. Цвет, звук, вкус и запах не могут быть отождествлены с реакциями, которые они вызывают, будь то в организмах или в других объектах, в то время как данное в опыте внутреннее содержание материи идентично реакциям, которые оно вызывает в вещах. Удивительным достижением науки эпохи Возрождения было то, что она вычленила это свойство материи как инерцию. Ньютон мог говорить о ней как о количестве материи или как о свойстве материи, за счет которого она остается в своем состоянии покоя или движения до тех пор, пока на нее не окажет воздействие внешняя сила. Инерцию и силу, следовательно, можно было приравнять друг к другу. В уравнениях Ньютоновой механики масса определяется через силу, а сила определяется через массу. Здесь Ньютон отразил фундаментальную установку опыта по отношению к вещам.

Думаю, теперь мы вполне можем ответить на вопрос, поставленный ранее: как получается, что мы наделяем вещи на расстоянии физическими значениями манипуляторной области? Иначе этот вопрос можно было бы поставить так: каковы опытные основания гомогенности пространства? Во-первых, неразрывность переживания усилия и материи физической вещи обеспечивает общую внутреннюю природу вещей, опознаваемую всякий раз, когда переживание на расстоянии находит завершение в своих контактных импликациях. Во-вторых, эта внутренняя природа налична лишь постольку, поскольку она вызывает реакцию усилия. Отдаленный объект, запуская по цепочке реакции захвата и манипуляции, вызывает в организме собственный внутренний род сопротивления. Здесь мы находим основу эмпатии Липпса. Было бы ошибкой рассматривать эту внутреннюю природу материи как проекцию организмом собственного чувства усилия в объект. Сопротивление пребывает в вещи настолько же, насколько усилие пребывает в организме, но сопротивление наличествует только в противовес усилию, или действию других вещей. Втянутые таким образом в поле усилия, действие и реакция равны. Своей внутренней природой вещь определенно обязана организму — неразрывности усилия и сопротивления. Однако этот характер внутренности возникает лишь с появлением организма как объекта, т. е. с определением поверхностей и переживаний организма, лежащих внутри его очерченных поверхностей. Хотелось бы подчеркнуть, что в контактных давлениях и при пробуждении предвосхищающих манипуляторных реакций на расстоянии физическая вещь вызывает в организме нечто, неотрывное от ее внутренней природы, в результате чего действие вещи, когда оно есть, отождествляется с реакцией организма. Именно это позволяет организму переносить себя и свою манипуляторную область к любому отдаленному объекту и бесконечно расширять пространство манипуляторной области, выстраивая тем самым из несогласованных перспектив гомогенное пространство. Существенно здесь то, что физическая вещь возбуждает в организме собственную реакцию сопротивления, и организм как материя действует так же, как действует физическая вещь.

Выше я использовал два выражения, которые требуют дополнительных пояснений. Первое — это «идентификация внутреннего усилия организма с материей объекта». Как я уже ранее отмечал, это не означает, что организм проецирует внутреннее содержание в объект. Сопротивление наличествует в противовес усилию, но в организме младенца есть не только реакция нажима на вещь, но и — благодаря интеграции центральной нервной системы — возбуждение реакции давления другой руки на руку, давящую на вещь. Организм воздействует на самого себя, и при воздействии на самого себя его реакции идентичны его реакциям на вещи. Следовательно, вещь пробуждает в организме тенденцию реагировать так, как вещь реагирует на организм. В последние годы мы узнали, что функция центральной нервной системы у высших форм состоит в том, чтобы по возможности связать каждую реакцию в организме с любой другой. В каком-то смысле все реакции так взаимно связаны благодаря взаимосвязям иннервации и торможения. Однако нужно проводить различие между объектом в манипуляторной области, который одновременно видится и трогается руками, и отдаленным объектом, который находится вне досягаемости и в то же время лежит в визуальной перспективе. Мы видели, что неразрывность усилия и сопротивления материи помогает помещать организм с его манипуляторной областью к отдаленному объекту. Смысл, в котором это осуществляется, обнаруживается в реакциях, которые возникли бы в этом местоположении, — реакциях, которые возбуждаются, хотя и в заторможенном виде, внутри организма. Я только что указал на то, что отдаленный объект вызывает, наряду с усилием реагирования на него, реакцию собственного сопротивления. В «присутствующем» отдаленном объекте заключены не просто тенденция реагировать на него, пусть даже в предвосхищающей манере, и не просто местоположение его как физического объекта, достигаемого посредством простого чувственного образа его осязания, если только не иметь в виду под памятным образом тенденцию организма младенца давить так, как давит отдаленный объект, вызывая тем самым тенденцию реагирования собственным давлением. Именно последняя реакция конституирует в нашем опыте физический объект — нечто, имеющее внутренность. Я убежден, что это воплощение объекта в реакциях организма является существенным фактором возникновения физической вещи.

Объект присутствует в его непосредственном сопротивлении усилию организма. Однако присутствует он при этом не как объект: ему недостает внутренности. Он обретает свою внутренность, когда вызывает в организме собственную реакцию и тем самым ответную реакцию организма на это сопротивление. То, что было названо природой объекта, как она вызывается в организме, являет себя в ощущении твердости, или сопротивления. В опыте индивида, как предположил Локк, поистине присутствует та же протяженная сопротивляющаяся природа, что и в мире, но для Локка в опыте индивида это была «идея», т. е. ощущение. Если признать тождественность сопротивления и усилия, то характер «идеи», т. е. чего-то относящегося к опыту индивида, привходит в этот опыт тогда, когда пробуждается реакция организма в форме сопротивления, являющегося внутренней природой вещи. Они, как мы уже видели, идентичны по характеру. Оба — и физический объект, и организм — материальны. Что необходимо показать, так это что объект пробуждает в организме не только реакцию на физическую вещь, но и реакцию на себя как на объект, вызывающий эту реакцию. Механизм, с помощью которого это совершается, — головной мозг. Механизм провода и подсоединенной к нему электрической лампочки — механизм просто реакций на внешние стимулы. Такие стимулы императивны в своих требованиях. В свою очередь, головной мозг — это орган, интегрирующий самые разные реакции, включая низшие рефлексы, и в особенности служащий центром для органов чувствования на расстоянии, расположенных в голове. В интегративном процессе есть разные альтернативные комбинации, а также соответствующие альтернативы для торможений, с необходимостью предполагаемых интеграцией. Это вводит отсрочку реакции и отладку типа реакции путем отбора, т. е. выбор. Выбор предполагает больше, чем состязание двух или более стимулов за контроль над органической реакцией. Он означает, что ситуация находится в каком-то смысле внутри поведенческого паттерна организма. Неделаемое определяет объект в той форме, в которой мы на него реагируем. Очерчивающие объект поверхности, его сопротивления в различных возможных реакциях на него, те применения, которые ему в той или иной степени можно дать, составляют этот объект и являются свойствами объекта, которые могут потерять свою статичную природу, если предполагаемые ими реакции будут действительно осуществляться. Они конкурируют за действие организма, но, поскольку не осуществляются, конституируют объект, в отношении которого происходит действие, а внутри целостного акта фиксируют условия той формы, которую акт принимает. Все эти реакции обнаруживаются в нервной системе как пути реакции, взаимосвязанные со всеми другими путями. Если какие-то реакции доминируют, то они ipso facto тормозят все другие. Детально проследить этот процесс торможения можно в использовании противоположных мышц и конфликтующих рефлексов. Это в равной мере расслабление одних мышц и иннервация других. Чтобы осуществить какую-то одну реакцию, головной мозг тормозит все другие. Эта система одинаково ответственна за то, что она делает, и за то, чего она не делает.

В поле материи сопротивление, которое объем тела оказывает руке или любой другой поверхности тела, и тенденции манипулирования им, когда он видится на расстоянии, организуются по-разному. Есть, скажем, склонность взять книгу с дальнего стола. Форма и сопротивление книги присутствуют в каком-то смысле в уже имеющейся в организме настроенности при виде книги. Мой тезис состоит в том, что заторможенные контактные реакции в дистанционном опыте конституируют значение сопротивления физического объекта. Прежде всего они противодействуют реакциям, либо уже актуально иннервированным, либо пребывающим в перспективе иннервации. Они конкурируют за поле реакции. Кроме того, в рамках целостного акта они фиксируют условия действительной реакции. Особенно я имею в виду реакции, образующие материю в дистанционном опыте. Когда я в отдалении вижу книгу, возбуждается бесконечное множество манипуляторных реакций, таких как взятие ее несколькими способами, открытие, вырывание страниц, нажатие на нее, протирание и многое-многое другое. Одна из них, а именно поднятие ее, преобладает и организует весь акт. Следовательно, она тормозит все другие. Тенденции к выполнению этих других реакций заключают в себе то же сопротивление манипуляции и находятся теперь в прямой оппозиции возобладавшей реакции; но, будучи таким образом противостоящими, они обеспечивают условия осуществления возобладавшей реакции. Осязание книги на ощупь при ее протирании, очертания при прохождении рук по ее поверхности, возможность открыть книгу и т. д. определяют форму, которую примет взятие и поднятие книги. Вообще говоря, то, что человек не делает с книгой, — поскольку оно вызывает то же сопротивление, что и данное при актуальном манипулировании ею, и поскольку оно тормозится тем, что он с ней делает, — оккупирует в опыте «то, что есть книга», в противовес реакции, являющейся выражением акта. Торможение здесь не означает полного несуществования этих реакций, ведь они оказывают на преобладающую реакцию обратное воздействие, определяя ее форму и природу. Способ, которым берется книга, определяется другими путями реакции — как теми, которые тормозятся, так и контролями настроек, в которых невыполняемые реакции все же частично иннервируются. Акт есть подвижный баланс, внутри которого многочисленные реакции включаются в преобладающую реакцию и выключаются из нее. Неделаемое вовлечено в непрерывное определение делаемого. Именно сопротивление, заключенное в неделаемом, является материей объекта, на который мы реагируем.

Поскольку мир существует для организма, поскольку он есть среда организма, постольку он отражается в реакциях организма на мир. То, с чем мы деятельно входим в контакт, присутствует в противовес организму, но явно большая часть того, что нас окружает, такова, что мы на нее не полагаемся и ею не манипулируем. Она отстоит от нас в пространстве и времени, и все же имеет внутреннее содержание, являющееся продолжением того, что лежит у нас под ногами и в пределах нашего схватывания. Эти дальние объекты не только вызывают в нас прямые реакции движения к ним или от них и манипулирования ими, но и пробуждают в нас объекты, действующие на нас изнутри нас самих. Я пытался представить нервный механизм, при помощи которого эта внутренняя природа внешней вещи появляется в опыте.

Если вид книги вызывает прямую реакцию движения к ней, то в этой реакции нет ничего кроме позыва организма к этому акту. Но если будятся все другие реакции, за которые может быть ответственна книга, то они могут войти в акт лишь постольку, поскольку они тормозятся или координируются. Они противятся преобладающей реакции движения к книге, пока интеграция акта не приведет их в пространственные и временные связи с торможением их непосредственного выражения. Именно это противостояние я и назвал сопротивлением. Мозг — часть центральной нервной системы, относящаяся к дистанционным чувствам. Вместе с тем он имеет прямую связь с рефлексами спинномозговой системы. Он не только ориентирует голову и тем самым организм на отдаленные объекты, но и связывает эти отдаленные стимулы с реакциями туловища и конечностей, которые эти объекты вызывают, когда организм втянут в контактный круг объектов; так что эти последние реакции возбуждаются заранее, еще до ситуации, внутри которой они могут быть действенно иннервированы. Итак, объект выражает себя в организме не только стимулированием приблизиться или уйти, но и предвосхищающим возбуждением реакций, которые будут выполнены позже. Говоря «выражает себя», я имею в виду, что связи, делающие из окружающих объектов среду организмов, действуют в самом организме. Среда налична для организма во взаимосвязи организма и среды. Отложенные реакции, интегрированные в акт по отношению к дальнему объекту, конституируют этот объект, каким он будет или, по крайней мере, может быть для организма. Но чтобы он мог быть объектом, он должен иметь внутреннее содержание, о котором мы говорим как о результатах ныне отложенных реакций. То, что они должны в каком-то смысле присутствовать в отдаленном объекте, требует объяснения. Я предлагаю объяснить это через сопротивление, которое они встречают в преобладающем акте, в связи с которым они должны быть интегрированы. Это сопротивление мы находим в регулировке и отсрочке исполнения и в тех торможениях, которые они за собой влекут.

Первичная фаза этого сопротивления, как мы выяснили, заключена в материи физического объекта. Неразрывная связь сопротивления объекта с сопротивлениями частей организма друг другу конституирует материю и объектов, и организма и переносит на объекты внутренность органических сопротивлений им, тогда как объекты в их пространственной организации ведут к определению организма как физического объекта. Но, как я ранее отмечал, это сопротивление проявляется как внутренность физической вещи только тогда, когда объект вызывает в организме собственную установку сопротивления как объекта. Физическая вещь использует наши тенденции к сопротивлению заранее, до действительного контакта, так что в поведении организма она существует не как ощущение организма, а как вход организма в объекты посредством принятия их установок и — через это — определения и контролирования собственной реакции. Есть, конечно, непосредственная реакция организма на оказываемое на него давление, и в нее объект как объект не входит. Здесь нет того качества объекта, которое было бы названо ощущением. Есть просто грубая реакция организма на свою среду. Но когда эта установка сопротивления объекта организму может быть пробуждена в самом организме, в противоположность сопротивлению организма ему, тогда появляется то, что философия разума могла бы локализовать в организме как ментальное: идея, в локковском смысле. Между тем исследование развития опыта младенца показывает, что сначала среда должна войти в органические реакции ребенка как сопротивление, подобное сопротивлениям, которые организм оказывает самому себе, и только потом организм может определить себя и свои переживания в противоположность окружающим его физическим вещам. Именно механизм головного мозга в своих соединениях с реакциями спинного мозга и мозгового ствола сделал возможным это исполнение роли физического объекта в поведении организма; и, в частности, он использовал манипуляторные реакции руки в пресечении хода реакции к ее консуммации. Здесь общее сопротивление вещи и руки дает вещи возможность играть свою роль в поведении организма. Науке Возрождения оставалось лишь выделить эти измеряемые характеристики физической вещи как условия всех других качеств вещи, проявляющихся в опыте.

В непосредственном опыте вещь является гладкой или шероховатой, приятной или мучительной так же прямо, как и оказывающей сопротивление. Гладкость или шероховатость, приятность или неприятность предполагают различные реакции, осуществляемые по отношению к отдаленному объекту, и они входят в организацию акта, даже если непосредственно тормозятся. То, что они непосредственно не выполняются, означает, что они организуются вокруг преобладающей реакции приближения или удаления и последующих реакций. Мой тезис состоит в том, что сопротивление, которым наделяет их эта организация акта, идентифицирует их как качества вещи, пусть даже и такие, которые присущи физической вещи как сопротивляющемуся объекту. Поверхность, которую мы называем гладкой, вызывает тенденцию погладить ее, но то, что сделать это человеку нельзя, пока он не достиг и не достал ее рукой, означает, что действительное явление гладкости или приятности ждет манипуляторного сопротивления физической вещи. Зависимость явления этих качеств от акта, организованного с расчетом на достижение физического объекта, есть органическая фаза контактной реальности отдаленного объекта. Суть в том, что эта контактная реальность отдаленного объекта утверждает себя в нервной организации путем торможения реакции, вызываемой этими качествами отдаленного объекта через реализующий их организованный акт. Поскольку тенденция погладить далекий гладкий объект удерживается под контролем организации акта, реализующего эту тенденцию, то тем самым утверждается условная реальность гладкости объекта. Если она не может встроиться в организацию такого акта, то мы отвергаем ее как иллюзорную; например, мнимую влажность свечения над песком пустыни нельзя встроить в акт движения туда и испития иллюзорной воды. Эти качества отдаленному объекту сообщает принятие торможений, заключенных в организованной установке приближения. Заключенные в организации сопротивления ведут к процессам, которые возбуждаются прежде, чем смогут быть реализованы, и все же детерминируют форму акта, который доводит их до завершения.

Развитие головы и головного мозга как центра дистанционных чувств дало организму два основополагающих свойства, относящихся к разуму. Оно привело к предвосхищающему возбуждению реакций, которые могут быть реализованы лишь при условии осуществления реакции тела на его непосредственные сопротивления при достижении цели. Так организовав акт, что эти возбужденные, но не завершенные реакции могут быть доведены до конца, оно внесло в механизм акта будущее и обусловливание настоящего и будущего друг другом. Опять-таки, оно сделало возможным возбуждение в организме того сопротивления физической вещи, которое является общим для вещи и организма. Физическая вещь, внешняя для организма, может вызывать собственную реакцию и ответную реакцию организма. В форме пространственно определенного сопротивления в реакциях организма присутствует действие отдаленного объекта вместе с его ценностью для возбуждения надлежащих реакций организма. В форме реакции в поведении организма присутствует отдаленный объект. Кроме того, и другие качества объекта, реализация которых зависит от осуществления органического акта, становятся — через организацию реакций на них в акт и через принятие его контроля — способами, которыми объект явлен в поведении организма. Таким образом, при наличии механизма высшей нервной системы объект может проявляться в опыте через реакцию организма на него. Он присутствует в своих ценностях, которые будут отражаться в реакциях организма; но он присутствует до этих реакций. И именно благодаря присутствию объектов организм может в собственном опыте сам стать объектом.

Б

Имеется характерное различие между так называемыми первичными и вторичными качествами. Сущность материи явлена в первичных качествах протяженности, действенного занятия пространства и подвижности. В нашем опыте они соответствуют тому, что Ньютон называл количеством материи. Последнее проявляется в непосредственном переживании пространственного сопротивления тела. Оно проявляется в силе инерции. Во всяком случае, это переживание объекта, оказывающего длящееся сопротивление, переживание наших тел, приобретающих инерцию, переживание усилия, необходимого для приведения в движение массивного тела и для изменения состояния его движения. Протяженность, объем и сопротивление изменению покоя или движения — все это не может быть точно определено в терминах нашего чувственного опыта, но все это свойства, позволяющие нам помещать себя внутрь физического объекта. Его сопротивление равно нашему собственному. Он чувствует то же самое. В случае вторичных качеств свойства, проявляющиеся в нашем зрении, слухе, вкусе и обонянии, не могут быть общими со свойствами самого физического объекта, которому они соответствуют. Организм обнаруживает себя в связи с объектами, имеющими такие качества, не потому, что он красный, соленый, шумный или пахучий. Организм вступает в связь с сопротивляющимися объектами через собственное сопротивление. Если мы ищем биологический механизм этого опыта, как мы поступаем в случае других так называемых чувств, то мы находим его в сопротивлениях, которые оказывают друг другу разные части организма. Так, рука надавливает на разные части тела, и те в ответ на это давление сопротивляются. Если человек надавит на поверхность стола, то получит то же переживание, что и при давлении на свою руку, разве что не будет реакции сопротивления давлению со стороны другой руки. Здесь есть общее содержание, благодаря которому организм переносится позже во внутренности вещей. Ни в каком другом чувственном опыте мы не переходим в вещь. Она может воздействовать на нас своим цветом, запахом, вкусом или температурой, но связь эта не устанавливает в нас характер объекта. Сопротивление, действенное занятие пространства, или Локкова «плотность», имеет в опыте, по его мнению, общий характер, присутствующий одновременно и в индивиде, и во внешних вещах. Если сформулировать это в терминах «идеи», или ощущения в уме, то все здесь — внешний эффект и внутреннее чувство — заключено в разуме, куда поместил его Беркли и где оставил его рассеянным среди других впечатлений ума Юм. Что требует более глубокого анализа, чем допускался психологией их длительности, так это та сторона физической вещи, которую я назвал ее внутренностью. Этот термин указывает не на новые поверхности, открываемые членением вещи. Он предполагает то единство вещи, которое Кант и его последователи-идеалисты помещали в процесс суждения; но он предполагает еще и нечто сверх того, а именно — элемент активности, выраженный в термине сопротивление. Когда одна рука давит на другую, каждая рука сопротивляется другой изнутри. Как я говорил, когда рука давит на стол, в сопротивлении стола есть элемент, идентичный тому, который мы находим во взаимном сопротивлении двух рук; но хотя стол сопротивляется руке так же действенно, как и другая рука, сопротивление стола, взятое как абстрагированный опыт, лишено характера активности, присущего давлению противостоящей руки. Тем не менее требуется абстракция, чтобы изъять из стола это качество. Сказать, что мы вкладываем это качество в вещь, масса или инерция которой сопротивляется воздействующим на нее силам, значит либо вернуться к доктрине сознания сущности, скорее отделяющей индивида от физических вещей, нежели взаимно связывающей его с ними, либо прийти к игнорированию того факта, что организм индивида входит в опыт лишь постольку, поскольку его определяют и ориентируют другие объекты. Нет у нас также оснований полагать, что индивид локализует внутренность в самом себе раньше, чем в других вещах. Должно быть достаточно очевидно, хотя на самом деле это сплошь и рядом упускают из виду, что мы стали физическими вещами не раньше, чем окружающие нас объекты, и что мы анатомизируем самих себя, как недавно отметил Расселл, лишь поскольку анатомизируем других. Между тем в эволюции неокортекса можно разглядеть механизм, с помощью которого высшие организмы могут жить в среде, наполненной физическими вещами, включая их самих, которые все имеют внутренности. Несомненно, реакция изнутри должна исходить от организма, а не от внеположной ему физической вещи, но она не может быть локализована внутри организма до тех пор, пока организм не определен взаимосвязями с другими вещами.

Обширное развитие головного мозга сделало возможной иннервацию и организацию реакций, предшествующую их выполнению. Когда организм, наделенный такими органами, обнаруживает, что его рука оказывает давление на сопротивляющийся объект, тогда имеет место опыт, общий для давления объекта и другой руки, и возникает стимул отреагировать ответным давлением так же, как отреагировала бы другая рука. Организм стимулирует себя — своим воздействием на объект — действовать по отношению к себе на манер другого объекта. Для животного, чья центральная нервная система включает только позвоночный столб и мозговой ствол и чьи реакции, стало быть, происходят без отсрочки, такая тенденция реагировать на собственную реакцию на объект была бы несуразна и бессмысленна. Для животного, чьи экстерорецепторы приводят его в связь с дальним объектом и чей неокортекс позволяет начать и организовать его реакции заранее, до удовлетворяющего или опасного контакта, чрезвычайно выгодно быть способным действовать в некотором смысле на месте отдаленного объекта и тем самым быть готовым к собственной последующей реакции. Там, где действие других вещей на нас в какой-то степени идентично нашим собственным реакциям, так что начало нашего действия на них может стимулировать нас вызвать в собственных организмах отложенную реакцию, помещающую нас в их установки, там они могут стать для нас объектами одновременно с тем, как мы можем стать объектами для самих себя, поскольку подходим к собственному позднейшему действию с точки зрения другого. Ведь мы никогда не можем стать Я, если действие, в которое мы вовлечены, не включает действие по отношению к собственным организмам. Чтобы стать сознательными Я, нам, несомненно, необходим механизм коммуникации, но матрицей для коммуникации является даваемая нами самим себе стимуляция действовать так, как будут действовать те, на кого действуем мы.

Следовательно, у физической вещи есть два свойства, если подойти к ней с точки зрения генезиса опыта, как мы находим его у индивида и каким мы выводим его в ранней истории человеческого сообщества. Первое — это свойство неразрывности переживания давления в организме и сопротивления в физическом объекте. Переживание организма в его контакте с физическим объектом — это давление, характеризующее физический объект. Это, как мы видели, отличает контактное переживание от переживания так называемых вторичных качеств. Здесь переживается сопротивление физической вещи, и переживание этого сопротивления — само по себе сопротивление в организме. Поскольку выражение «переживание [того-то]» несет с собой опасные импликации, лучше сформулировать это утверждение следующим образом: в контактном переживании сопротивляющийся характер объекта идентичен сопротивляющемуся характеру организма; а в дистанционном переживании характер объекта никак не присутствует в организме. Второе свойство объекта — это, несомненно, заимствованное у организма, становящегося объектом, актуальное или потенциальное действие на организм изнутри него самого. Я также назвал это свойством «обладания внутренностью». Именно это идентичное для организма и объекта свойство сопротивления открывает возможность такого заимствования. Принять установку давления на объект — значит вызвать в организме установку контрдавления. Это фундаментальная установка, отраженная также в законе действия и противодействия Ньютона. Должно быть действие объекта, равное действию организма на него; только тогда он может быть в нашем опыте физической вещью. При схватывании объекта, толкании его, опоре на него, любой манипуляции им объект должен отвечать организму равным сопротивлением, чтобы быть и остаться вещью. Психологический анализ использовал термин «кинестетические образы»; в эстетическом анализе о них говорилось как об «эмпатии». Мы рассматриваем объект как не просто оказывающий пассивное сопротивление, а активно нам сопротивляющийся. Меж тем фундаментальная значимость этих фактов для появления физического объекта в опыте не была, на мой взгляд, осознана. Ее легко упустить из виду, ведь установка реакции вещи на давление идентична установке организма, хотя противоположна по направленности. Эта самая противоположность и раскрывается в появлении организма как физического объекта. Такой объект может появиться, только когда организм принял установку действования по отношению к самому себе, и приглашение к этому мы находим в том факте, что мы своей установкой по отношению к физической вещи стимулировали себя реагировать при давлении так, как реагирует вещь.

Здесь надо рассмотреть два вопроса. Первый — относительно поздняя абстракция физического объекта от социального объекта и необходимость принятия организмом установки другого для того, чтобы он стал объектом для самого себя. Второй — структура пространства в нашем опыте. Это находит выражение в картезианских координатах и в сохранении идентичной структуры, куда бы ни помещалась точка отсчета системы. Это первый пункт в ньютоновской относительности. В нашем перцептуальном пространстве индивид находит центр системы в самом себе, а координатные оси тянутся вверх и вниз, направо и налево, вперед и назад от него. Они органически заданы в его двусторонней симметрии и в сохранении им вертикального положения в противовес отдаленному объекту, находящемуся на линии зрения. Я хотел бы подчеркнуть, что перцептуальное пространство заключает в себе больше, чем эту ориентацию. Искажения отдаленного визуального пространства в очень значительной степени корректируются в восприятии. Мы видим вещи в параметрах и структуре манипуляторной области. Иначе говоря, мы распространяем на них пространство области манипулирования. И это явно может быть осуществлено в непосредственном опыте лишь тогда, когда в перцепции есть механизм принятия установки отдаленного объекта. Именно вид отдаленной физической вещи стимулирует организм принять свою установку сопротивления; в этом самая суть видения твердой вещи. Видение физической вещи где-либо в нашей области восприятия локализует нас там наравне с тем, где мы находимся, — и, по сути, благодаря тому, что локализует нас там, где мы находимся. Помимо и сверх тенденции двигаться к отдаленному объекту или от него, непосредственное размещение в перцептуальном пространстве предполагает наличие вещи в определенной точке, а наличие вещи по ту сторону стимуляции к приближению или удалению предполагает характер действия вещи в этой точке — ее активное сопротивление, заимствованное, как я уже сказал, из реакций организма.

III. Научные объекты и опыт

Процесс познания для ученого идет по иному маршруту, нежели для эпистемолога. Ученый отталкивается от бесспорного материального мира и от бесспорных объектов, предстающих в проблеме, которой посвящено его исследование; от них он переходит путем умозаключения к формулировке своей гипотезы и последствий, ею предполагаемых, а затем к наблюдению и эксперименту, с помощью которых его гипотеза проверяется. Хотя он критикует свои перцептуальные опыты и показывает ошибки и иллюзии восприятия, его критика всегда основывается на наличных объектах; и его критика не обесценивает их, поскольку он должен обращаться к ним как к мерилам ошибок, которые он обнаруживает. В процессе продумывания гипотезы его идеи символизируют связи в наличном мире, и он осторожно пытается отыскать среди них взаимосвязи, которые преодолеют конфликты между объектами и их значениями или между разными значениями вещей. В заключение он дедуцирует результаты, вытекающие из его гипотетической реконструкции, и путем наблюдения и эксперимента в несомненном мире находит — или не находит — подтверждения, которого ищет. Он когнитивно переходит от принятого перцептуального мира через исключительные случаи и конфликтующие значения к тому же самому миру после реконструкции его значений. Сам этот мир он никогда не ставит под вопрос.

Эпистемолог, в свою очередь, отталкивается от того факта, что все перцептуальные опыты зависят от связи мира с организмом, и использует такие опыты, как иллюзии и ошибки восприятия, для того чтобы разместить перцепты в сознании, совершенно отдельном от мира объектов, к которому эти перцепты отсылают. Эта позиция была значительно упрочена учением науки Возрождения о том, что вторичные качества не могут принадлежать физическому миру, которым занимается физическая наука. Познание, как его понимает эпистемолог, пытается перейти от этих состояний сознания, в том числе всего перцептуального опыта, к онтологически отдельному миру, к которому эти состояния сознания, видимо, реферируют. Таким образом, он приходит к выводу, что когнитивная референция присоединяется ко всему перцептуальному опыту. Существование мира, к которому отсылают такие состояния сознания, становится проблемой эпистемолога.

Важно поместить научный объект в его связь с перцептуальным миром, который, как мы видели, предполагается как проблемой ученого, так и его экспериментальными данными. Этот объект есть абстракция от объекта в опыте, которая поддается точному измерению. Кроме того, он физическая вещь, т. е. занимает протяженный объем, который можно вовлечь в радиус манипуляторного опыта. Даже когда мы, следуя идее Бройля, устанавливаем материю в терминах волнового движения, мы должны для измерения волн возвращаться к определимой части пространства, находящейся в пределах нашей области мыслимой манипуляции. Эфир, пока наука его удерживала, можно было мыслить как вещество, занимающее это пространство, и ему могли приписываться упругость и жесткость.

Если обратиться к экспериментальным открытиям, к которым должна апеллировать даже самая невразумительная гипотеза (когда апелляция эта так или иначе возможна), то мы находим, что проверка происходит внутри того, что я назвал манипуляторной областью. Мы находимся здесь, имея дело с показаниями стрелок, отражающими изменения, находящиеся на некотором расстоянии от изменений в приборе. Внутри этой манипуляторной области визуальные перспективы исчезают, и мы можем достичь высокой степени точности в измерении. Ее пространственная структура, как мы видели, — это пространственная структура твердого тела, и, насколько к ней применимы физические критерии, это пространство Евклидовой геометрии. Что здесь особенно важно, так это то, что именно внутри этой области мы находим, прямо или косвенно, наши общие объекты. Например, пенни, которым так оживленно были заняты эпистемологи, — один и тот же пенни для разных наблюдателей, смотрящих на него под разными углами зрения и с разных расстояний, поскольку эти разные визуальные пенни признаются явлениями одного и того же пенни, который каждый наблюдатель под контролем своего визуального опыта мог бы потрогать и повертеть в руках. Благодаря общему методу манипуляции, измерения и размещения манипуляторные области разных наблюдателей становятся, таким образом, идентичными. Важно признать, что в то время как каждый индивид будет получать от пенни опыт давления, в каком-то смысле особенный для него, метод идентификации пенни, который переживают все, для него не специфичен. Это логическая процедура, сущности и связи которой существуют лишь постольку, поскольку конституируют универсальный фактор в опыте индивида. Иначе говоря, индивид не проводит сначала собственные измерения и достигает своих идентификаций, а потом сравнивает их с идентификациями других, чтобы достичь общего объекта; его метод определения скорее состоит в терминах языка, который, с его различными символами, обретает существование благодаря тому факту, что индивид принимает установку, общую для всех вовлеченных в общее дело. Этот общий пенни, однако, обретает реальность экспериментальных открытий лишь при условии, что он возвращается прямо или косвенно в нечто измеримое в манипуляторной области. В основе процесса измерения лежит, конечно, фундаментальный механизм перцепции, в котором дистанционные опыты ведут к контактным, контролирующим среду в интересах организма. Контактные переживания — это реальность дистанционных переживаний. Физический объект, однако, конституирует разрыв в простейшем биологическом процессе, находящем свое завершение в консуммации, которой требуют биологические нужды организма. Именно рука под контролем глаза отвечает за манипуляторную область. Объект, которым орудует рука, оказывается между видением пищи и ее съедением. Если биологический процесс под влиянием дистанционной стимуляции проходит без прерывания до консуммации, то никакого физического объекта в опыте не возникает. Итак, в биологическом смысле манипулируемый, или физический, объект является опосредующей реальностью. В абстракции от консуммации это прежде всего средство, и только потом — физическая вещь позднейшей науки.

Когда эксперимент Майкельсона — Морли и затруднения, высвеченные отсутствием инвариантности в уравнениях Максвелла для электромагнитного поля, изгнали эфир как физическую вещь, его заменил эфир «основы» (stuff), или, по выражению Уайтхеда, событие, и время вошло в физическую вещь как его параметр. Мы уже видели, что в перцептуальном мире пространство и время неизбежно разделены. Движение подразумевает движущееся нечто, которое иррелевантно темпоральному процессу. Событие всегда случается с чем-то. Поразительный результат новейших изменений в физической науке и новых теорий, которым эти изменения положили начало, состоит в том, что событие заняло место физической вещи. В перцептуальном мире и в мире движущихся масс события происходят с вещами. В противовес изменению есть неизменные вещи, являющиеся условиями изменения. Иначе говоря, в перцептуальном мире пространство и время с необходимостью разделены. Пространство-время не может быть формой перцептуального опыта. Мы можем перейти из одной перспективы в другую и понять, что то, что с одной точки зрения является покоем, с другой точки зрения является движением; но в каждой перспективе есть вещи постоянные, иррелевантные времени, и они придают значение происходящим во времени изменениям. Если перспективы можно свести к разным явлениям вещей, остающихся на протяжении всех изменений теми же самыми, то относительность не вытравит природу вещей; но если природа вещей обнаруживается в процессе, в системе изменений, то разные ценности, которые этот процесс принимает с различных точек зрения разных, но связанных друг с другом наблюдателей, должны воздействовать на сами природы вещей. Тем не менее мы не можем реально редуцировать вещи к процессам, ибо невозможно, чтобы протекали процессы, которые не являются процессами вещей, и измерения могут делаться лишь в ситуации, в которой что-то остается иррелевантным времени.

Пока событие имеет место, мы смотрим на него, слушаем или осязаем его; но если мы можем завершить инициируемое им поведение, то тогда мы выделяем вещь, с которой случается это событие. Меж тем с точки зрения относительности никакой физический объект не может быть изолирован от того, что с ним происходит. Если в одном согласованном множестве, которое ученый подвергает измерению, он покоится, то в другом — движется; и не только его измерения в пространстве и времени меняются в зависимости от относительных скоростей этих множеств, но и содержание массы внутри него — тоже. Ничто нельзя схватить, кроме преобразований этих измерений от одного множества к другому и совпадений событий в абсолютном пространстве. И все это сводится к тому, что прежде чем овладеть вещью в перманентном пространстве, в котором мы можем ее измерить и определить ее внутреннее массосодержание, мы должны поместить себя на расстояние от нее в другом пространстве и определить ее изменения, обусловленные относительными скоростями этих двух пространств и их согласованных множеств.

Итак, мы перевернули фундаментальный порядок нашего поведения и сделали «что есть вещь» дистанционным опытом вместо контактного опыта. Резон для такого переключения очевиден. Объект в манипуляторной области принадлежит перспективе индивида и — поскольку эта манипуляторная область может быть определена через измерения, общие для всех членов сообщества, к которому он принадлежит, — пространству и времени того согласованного множества, членом которого является его организм как физическая вещь. Только поместив себя в отдаленное согласованное множество, мы можем осознать, что искажения, претерпеваемые объектами этого множества, — те же самые, что и те, которые претерпевает наше множество, когда видится с этой точки зрения. Поскольку нет абсолютного пространства, к которому эти различающиеся точки зрения можно было бы отнести так, как могут быть отнесены к общей манипуляторной области зрительные перспективы, то не может быть манипуляторной области, к которой можно было бы отнести эти перспективы, или рамки соотнесения. Измерительная рейка и часы, дающие местное время, принадлежат к манипуляторной области, и количества, ими измеряемые, будут варьировать от одного множества к другому. Нет никакой общей измерительной рейки, никаких общих часов, которые все смогли бы принять. Разные наблюдатели могут лишь использовать общие формулы преобразования, посредством которых измерения, сделанные в одном множестве, могут быть переведены в измерения другого. Следовательно, мы остаемся с языком дистанционных световых сигналов, которые могут не относиться ни к одному объекту, общему для опыта всех. Правда, путем применения этих формул мы можем выделить константную ценность для интервала между совпадениями событий в пространстве-времени Минковского, и эту константную ценность можно рассматривать как общую реальность, к которой в конечном счете отсылают все измерения, сделанные с точек зрения разных перспектив. Это пространство-время, однако, абстрагируется от каждого свойства (character) в дистанционном опыте, значение которого заключено в его референции к общему физическому объекту. В дистанционном опыте оставляются только те свойства, которые соотносятся с единой формой калькуляции, общей для всех разных перспектив. Именно эта абстракция и делает возможной ассимиляцию времени в пространство в качестве четвертого измерения. Для этих вычислений то, что является временным отрезком в одной перспективе, будет пространственным отрезком в другой. Было бы, однако, ошибкой полагать, что мы перешли таким образом в область коммуникации, в которой наши символы потеряли всю свою значимость, за исключением отсылки к общему референту. На самом деле мы все еще остаемся в визуальном мире с конечным значением скорости света; только физическая вещь, к которой отсылает этот визуальный опыт, устанавливается в терминах расчетного значения, общего для бесконечного числа разных визуальных перспектив.

Схожую критику можно высказать и в адрес воззрения, полагающего, что природу физической вещи конституирует энергия. Ведь наличный перцептуальный мир должен быть системой вещей, а энергия есть мера изменений, вызываемых в этой системе, когда на нее воздействует извне какая-то сила. Между тем эксперименты и математическая формулировка, в которую облекла результаты этих экспериментов термодинамика, позволили сделать вывод, что такое измерение раскрывает лишь потенциальную энергию в системе. Насколько широкие мы имеем основания для расширения генерализации сохранения энергии, стало предметом споров, хотя, как указал Пуанкаре, мы всегда можем исходить из потенциальной энергии, чтобы оставить доктрину в неприкосновенности. Но когда мы делаем эту энергию природой вещей, мы с необходимостью выходим из перцептуального мира так же, как при замене пространства и времени пространством-временем.

Энергия, как и пространство-время, — преобразовательная ценность. Мы отбираем процесс в манипуляторной области — количество сделанной работы — как меру энергии; но то, что измеряется, не устанавливается как функция массы тела; напротив, сама масса устанавливается в терминах энергии. Таким образом, когда мы сводим физические вещи либо к пространству-времени, либо к энергии, мы в обоих случаях используем процесс измерения в перцептуальной, манипуляторной области для того, чтобы дать природу физической вещи, в то время как природа, приписанная таким образом физической вещи, не принадлежит к области измерения. В одном случае вместо вещи мы устанавливаем событие, локализованное в пространстве-времени, лежащем вне опыта; в другом мы обращаемся, как в воззрении Оствальда, к метафизическому полю, столь же далекому от опыта.

Сведение массы к электромагнетизму дало бы нам еще одну иллюстрацию, ведь электромагнетизм и свет возвращаются таким образом к одному и тому же процессу, а именно тому, который связывает организм с отдаленными объектами. Если бы массу можно было установить в терминах электромагнетизма, то мы заменили бы манипуляторную ценность объекта его дистанционной ценностью. То, что она должна быть так установлена, предполагает, однако, что мы используем волновую, а не корпускулярную формулировку электромагнетизма и что у нас нет побуждения ввести корпускулярное понятие «фотон» в теорию света.

Это подводит нас к программе профессора Бриджмена, в которой все наши физические понятия жестко сводятся к операциям, применяемым нами в измерениях[17]. Суть его предложения, видимо, в том, чтобы попытаться вернуть объект в манипуляторную область, но не истолковывать физическую вещь как объем движущейся массы, а переопределить физическую вещь манипуляторной области в терминах ее использования в научном измерении. Простая Ньютонова доктрина интерпретировала свет и тепло Солнца как свидетельство молекул массивных элементов, находящихся в интенсивном движении; но теперь эти элементы стали частицами электричества, которые можно определить всецело в терминах электромагнетизма, а это означает, что мы можем определить их только через математические формулировки, константами в которых являются определенные показания приборов. Эти математические формулировки фиксируют, насколько возможно точно, условия, при которых мы можем получить эти показания приборов. Так мы получаем картину не движений манипуляторных вещей, которые в сфере наших наблюдений являются условиями наших дистанционных опытов, а идеальных условий управления манипуляторными ситуациями, в которых эти дистанционные опыты могут быть воспроизведены. Если представить солнце состоящим из электронов и протонов, то мы можем представить в воображаемой манипуляторной области движения этих частиц, с их расстояниями друг от друга и их скоростями. Мы можем представить электрон и протон оказывающими друг на друга давление и удерживаемыми врозь центробежной силой той невероятной скорости, с которой электрон вращается вокруг протона. Но если мы пойдем дальше и изобразим электрон и протон сдавленными вместе в центре солнца и высвобождающими, тем самым, в форме излучения электромагнитную энергию, в том числе энергию массы, являющейся «что это» этих электрических частиц, то мы преобразуем наполнение, или манипуляторное содержание вещи в дистанционный опыт. Неуничтожимость Ньютоновой массы отражала нашу фундаментальную установку, что то, чем мы овладеваем, есть перманентная реальность того, что мы видим, слышим и иным образом ощущаем на расстоянии. Если эта перманентная реальность растворяется в излучении, и оно приходит к нам, скажем, в виде тепла и света или в форме космических лучей, то это уже не дистанционное переживание чего бы то ни было. То же касается и силовых полей. Можно сказать, что они события, но нет вещей, с которыми эти события происходят в том месте, где они находятся.

Я не призываю гоняться за удовольствиями того, что Уайтхед назвал материализмом ньютоновского периода. Это воззрение было заражено той бифуркацией, на которую сетовал Уайтхед, и скрывало в себе целое гнездо эпистемологических проблем, которое скрупулезно развернул перед нами Лавджой[18]. Я лишь настаиваю на том, что какой бы мы ни приняли взгляд на важные изменения, принесенные наукой с тех пор, как в ее исследованиях и доктрине восторжествовал электромагнетизм, мы не можем уйти от перцептуальных открытий, которые всякая наука принимает в качестве своего основополагающего критерия реальности. Обращение науки к своим перцептуальным открытиям как к своему критерию явно означает больше, чем просто подтверждение дистанционного опыта контактным опытом; тут обращение происходит скорее к перцептуальному проявлению событий, предсказанных на основе гипотезы, с целью подтверждения этой гипотезы. Важность перцептуально реальной вещи манипуляторной области проявляет себя тогда, когда объект этого рода может быть идентифицирован при наблюдении и эксперименте в исключительном случае; возьмем для примера излучение абсолютно черных тел, где реальность объекта как перцептуальной вещи должна быть принята до всякой его интерпретации, которую может дать позднейшая гипотеза. Здесь мы доходим до чего-то такого, что сохраняется в качестве объекта, который может быть осязательно воспринят таким же, каким видится. Кроме того, очевидно, что надежность измерений — показаний приборов — должна удостоверяться в том же самом перцептуальном поле. Даже если мы не можем ни расширить пространство и время этой области в Евклидово пространство Ньютоновой доктрины, ни подразделить ее перцептуальные вещи на Ньютоновы частицы массы, мы все же каким-то образом связываем полагаемую реальность мира, выходящего за границы нашего перцептуального опыта, с решающей реальностью открытий ученого.

Даже если мы сводим наши физические понятия к операциональным процессам, мы должны признать, что наши физические вещи принадлежат к области нашего контроля — к области измерения изменений в нашем опыте. Каузальные антецеденты этих изменений не могут быть больше установлены в терминах физических вещей, в том смысле, чтобы они были представимо постоянными контактными опытами, соотнесенными с дистанционными опытами; но наши релевантные измерения должны происходить все же при помощи физических вещей. Каузальный антецедент, например, может быть как физическим, так и ментальным. Это может быть событие, к которому прилагаются свойства, поставляемые вторжением из мира вечных объектов, или универсалий. Или его выражением может быть сложный математический аппарат для осуществления точных измерений в области эксперимента и наблюдения, как в «Логике физических наук» Бриджмена[19]. Или, опять же, это может быть логический паттерн, соответствующий некоторой структуре в метафизическом мире вне опыта — абсолютном мире пространства-времени, чьи совпадения событий и интервалы между ними не могут проявиться в наших относительных пространствах и временах. Но ни в одном из случаев природа этих элементов субатомного, электромагнитного мира не может занять место физических массовых частиц Ньютоновой доктрины, которые можно представить как подразделения массивных объектов, попадающих к нам в руки.

Упадок системы механики Ньютона наступил тогда, когда с развитием законов термодинамики и теории электромагнетизма тот смысл физических вещей, который согласуется с нашим перцептуальным опытом, нельзя было больше приложить к так называемому материальному универсуму. Теперь мы находим проявление точно определенных дистанционных опытов, и они соответствуют чему-то происходящему, но чему-то такому, что нельзя установить в терминах изменений среди манипуляторных вещей. По сути дела, в своих физических гипотезах мы постулируем теперь как внутреннюю природу вещей, к которым отсылают прежние дистанционные опыты, другие дистанционные опыты, такие, как энергии или излучения. В то же время, описывая давление газов, мы рисуем самим себе картину массовых частиц, бомбардирующих друг друга и стенки сосуда. Здесь конечные элементы — физические вещи, мыслимые в перцептуальных терминах. Но когда мы говорим о содержимом электронов и протонов как об энергии, которая может принимать форму излучения, мы описываем их через другой дистанционный опыт — к тому же такой, который может не отсылать ни к какому мыслимому контактному опыту. Однако мы не можем просто собрать под одну гребенку весь перцептуальный опыт, утверждая при этом, что имеем дело скорее с концептуальными объектами науки, коль скоро и наши проблемы, и наши наблюдения, и эксперименты формулируются в перцептуальном опыте.

У этого вопроса есть две стороны. Думаю, мы должны признать вот что: дистанционный опыт предполагает и должен предполагать, что то, что происходит там (there), было бы ответственно за контактные опыты, если бы организм мог быть в том месте, где происходит процесс, ответственный за дистанционный опыт, и был оснащен соответствующей восприимчивостью. Другая сторона вопроса: почему мы устанавливаем природу объекта не в этих терминах, а в терминах дистанционного опыта? Основанием для этого, как я полагаю, служит то, что ученый ищет постоянное, что он находит его в единообразиях процессов, что он определяет свои объекты в терминах этих единообразий и что, следовательно, именно это имеется в виду, когда он говорит о концептуальных объектах. Видимо, ученый вышел таким образом за пределы перцептуального поля. Видимо, он больше не имеет дело ни с дистанционным, ни с контактным опытом, а скорее занят организованной системой изменений, которая в перцептуальном опыте может отражаться в любой из этих категорий, но на самом деле совершенно независима от такого опыта. Тем самым открывается дверь для репрезентативной теории восприятия. Перцептуальное содержание объекта начинает определяться в терминах чувственных данных, которые соотносятся с научными объектами, но имеют свой истинный локус в сознании либо лежат где-то между разумом и природой.

Есть две причины для того, чтобы ученый не пользовался этой сферой сознания — ни со стороны сознания, ни со стороны чувственных данных. Первая состоит в том, что мир, находящийся вне присутствия (out there) в его наблюдениях и экспериментах, есть мир реальности. Нельзя провести никакую удовлетворительную границу, которая оставила бы то, что для него реально, по одну сторону, а чувственные данные — по другую. Этот факт становится особенно очевидным при рассмотрении того, что мы называем значениями вещей. Они неразрывно сплетены с тем, что должно быть названо сознанием; вместе с тем эти значения — самая суть научных объектов. Другая причина состоит в том, что так называемое сознание оказалось ныне втянуто в круг интересов биологической науки. Разум больше не может помещаться вне природы.

Пока атом не был разложен на электрические частицы и ученый мог чувствовать себя как дома в мире Ньютоновой механики, ученый мог смотреть телескопическим глазом Дюбуа-Реймона и прозревать массы вещей вплоть до конечных частиц, движения которых подчинялись относительно простым законам. Связка научных объектов с перцептуальными объектами была достаточно тесной, чтобы он полагал, что его наблюдения и опыты находятся в том же мире, что и объекты его науки. Правда, так называемые чувственные качества, будь то первичные или вторичные, не могли быть действительными характеристиками объекта; тем не менее согласованность между Евклидовым пространством науки и пространством восприятия была достаточной, а корреляция веса с массой — настолько полной, что разбиение материи чувственного восприятия в воображении оставалось параллелью физического анализа. Ученый, поскольку он рассматривал материю, конечно, был вынужден располагать все вторичные качества в сознании, так как механическое мироздание состояло просто из движущихся частиц массы и эфирных волн. Цвету, звуку, вкусу, запаху и температуре в физическом мире соответствовали типы движения. Будь ученый последователен, ему пришлось бы и сопротивления вещей тоже отнести к сознанию; но на самом деле ничто ему не мешало выстраивать механические модели массовых частиц в своем перцептуальном воображении того, что происходит в природе. Лорд Кельвин — прекрасный пример ученого этого периода, который пошел на уступки термодинамике и электромагнетизму, но еще стремился сохранить в вихрях и ударах эфира ту механическую картину анатомии мироздания, в которой могло чувствовать себя как дома перцептуальное воображение. Капли масла Милликена, фотографии бомбардировки атомов а-частицами Резерфорда и модели атома Бора, казалось, связали галактики субмикроскопического мира с галактиками звездного пространства. Пока давящие и сопротивляющиеся вещи с поддающимися вычислению скоростями можно было разместить в пространстве, научное воображение не покидало мир перцепции.

Все это изменила относительность. В геометрии пространства-времени Минковского перцептуальное движение пропадает. Эфир исчез, и на место физических вещей приходят события. Время вобралось в пространство, и разум с его пространственной рамкой соотнесения отправляется в это пространство-время, искривление которого соответствует гравитационной константе. В итоге, весь мир перцепции и перцептуального воображения переносится в перспективы, показывающие лишь логическое соотношение между паттернами, подверженными воздействию формул преобразования, и событиями в четырехмерном пространстве-времени и интервалами между ними. По определению и события, и интервалы здесь лежат вне всякого опыта. Мы приходим к ним путем референции в познавательном процессе к чему-то, находящемуся за его пределами, и с помощью теории вероятности. В наших математических формулировках научного опыта мы наткнулись на шифр, который, похоже, отсылает к недоступным опыту сущностям и их взаимным отношениям; и эта гипостазированная структура логических сущностей удовлетворяет наше желание абсолютной реальности, к которой наш признаваемо относительный опыт будет реферировать.

И все же, как бы далеко ни заходила процедура ученого, она никогда не доходит ни до какой иной ситуации, кроме той, в которой происходит или может произойти преобразование. Если мы спрашиваем, что кроется за всеми этими преобразованиями, то мы спрашиваем о чем-то вне нашего опыта, будь то действительного или воображаемого. Например, мы постулируем стадии развития мироздания, предшествующие всякому возможному человеческому опыту, но в воображении они развертываются перед внутренним глазом или, по крайней мере, перед разумом. Если исключить воображение, то мы имеем абстракции символического анализа, имеющие тот же логический характер, что и формулы преобразования, о которых я говорил. Если я говорю, что это цвет, и держу этот цвет в его универсальности перед моим разумом, то я выделяю то, что позволяет мне свести любой другой визуальный опыт к наличному опыту, насколько он занят визуальными качествами вещей, в отличие от слуховых или чувственных. Есть общий способ действования по отношению ко всем качествам, существующим для глаза, так же как есть и другой способ действования по отношению к качествам, существующим для уха; и выделение этой типичной реакции позволяет мне «преобразовать» мое поведение по отношению к красному в поведение по отношению к синему, насколько я способен реагировать на цвет одной реакцией, а на звук — другой.

Мы обозначаем как «ментальное» именно эту установку выделения общих черт, вызывающих идентичные реакции при условии, что у нас есть символы, посредством которых мы к ним реферируем. Установление мира сущностей, универсалий, или вечных объектов, в котором эти сущности имеют бытие или существование, параллельно процедуре установления пространства-времени Минковского или четырехмерного агрегата событий. Предполагается, что объекты, движущиеся относительно нас, имеют иные пространственные, временные и массовые значения, нежели покоящиеся объекты; и если нам надо измерить их так, как мы измеряем окружающие нас покоящиеся объекты, то мы должны выделить общую черту — а именно, реляционную характеристику пространства и времени, общую для этих двух ситуаций покоя и движения. Выражение этой общей черты в формулах преобразования, которые разработали Лармор и Лоренц с целью придать инвариантность уравнениям Максвелла, несет с собой наиболее интересные импликации, особенно в отношении постоянной скорости света; но оно не меняет того факта, что происходящее здесь есть измерение в одной ситуации чего-то, чьи измеряемые характеристики отчасти зависят от того, что оно находится и в другой ситуации. Оно не несет с собой необходимости установления сферы пространства-времени. Постулирование такой сферы покоится на допущении, что поскольку с одним и тем же объектом можно иметь дело и как с покоящимся, и как с движущимся, то, стало быть, на него в каждой ситуации должна одинаковым образом воздействовать временная координата. Это допущение, следовательно, устраняет движение и заменяет его геометрической детерминацией в четырехмерном царстве, выходящем за рамки всякого возможного опыта.

Все возвращается к этому; для перцептуального факта движения существенно разделение пространства и времени. Должно быть безвременное пространство, в котором происходит движение. Но безвременное пространство различается в зависимости от того, находится ли индивид, или «воспринимающее событие», в движении или покое. Если, как в случае поезда, мы переносим себя из пространства купе внутри поезда в пространство ландшафта, то в движении будет находиться пространство купе внутри поезда, а это пространство, если его измерить, будет измеряться в единицах, отличных от единиц пространства ландшафта. То же касается и времен. С учетом реляционного характера пространства и времени, их структурные характеристики будут различаться сообразно тому, что можно назвать временной перспективой индивида. И, как настаивает Уайтхед, эти различия принадлежат природе. Они не субъективны. Но ученому вполне достаточно преобразования из одной ситуации в другую. Принимает ли он геометрию пространства-времени или не принимает, его операция занята только преобразованием и не требует от него допущения трансцендентного пространства-времени. Цель физика — инвариантный набор уравнений, формулирующих условия, при которых мы можем контролировать свое физическое поведение. Чтобы достичь инвариантности для уравнений Максвелла и истолковать эксперимент Майкельсона — Морли, потребовалось разработать преобразования из одной временной перспективы в другую. Возможность успешных формул преобразования предполагает числовые утверждения, идентичные для всех различающихся перспектив. Их можно выразить в терминах пересечений событий и интервалов между ними в абсолютном пространстве-времени; но в преобразованиях физика такая формулировка не используется. Всякий раз физик остается в перцептуальном мире, преобразуя, насколько необходимо, одну перцептуальную перспективу в другую. И когда мы переходим от специального к общему принципу относительности, ситуация не меняется. В случае применения специальной теории координаты имеют непосредственную физическую значимость, обозначая меры, выраженные в терминах стандартных измерительных реек и часов, тогда как в общей теории числа отсылают к континууму, лежащему, как мы видели, вне всякого возможного опыта. Константы, следовательно, остаются просто числами, через которые естественные законы могут быть выражены так, что они будут оставаться в силе в любой рамке соотнесения, поле гравитационной силы можно будет заменить преобразованием осей систем координат и, в целом, метрические свойства пространства будут полностью определяться массами тел. Гений Эйнштейна развил, опираясь на эти принципы, физическую теорию, не только доводящую до логического завершения относительность пространства и времени, но и дающую более совершенную и точную формулировку физических процессов — к тому же такую, которая выдержала проверку наблюдением и экспериментом в тех пунктах, в которых она поддавалась проверке. В специальной теории мы формулируем измеряемые ценности — в разных системах координат — для одной перцептуальной перспективы через другую перцептуальную перспективу, т. е. имеем дело с локальными временами и локальными измерительными рейками. Числа имеют физическую значимость. В общей теории мы получаем ковариантные уравнения, т. е. не производим преобразований из одной системы координат в другую, а получаем выражения, имеющие силу для всех возможных систем координат. Числа явно не могут выразить меры времени и пространства в разных системах координат как отдельные друг от друга. Они возникают из возможности преобразования из одной возможной системы в любую другую возможную систему. Они достигаются с помощью геометрии четырехмерного Риманова многообразия и тензорной математики. Последние дают математический аппарат для измерения интервалов в континууме, как бы тот ни был деформирован (в этом случае в континууме пространства-времени), и задают форму, которую должны принимать уравнения, выражающие естественные законы, чтобы оставаться в силе для каждой системы координат.

Это как если бы мы приняли формулу, с помощью которой преобразовывали бы ценность доллара на 1913 г. в его ценность на 1930 г. и в его ценность на любую другую возможную дату в человеческой истории, и перешли от констант питания, одежды и т. п. и того, на что они будут обмениваться, к обобщенной экономической области, в которой расстояния между обмениваемыми благами, которыми мы владеем, и благами, которые нам нужны, можно выразить в некоторой формуле, пригодной для любой возможной ситуации. Если бы мы установили такой мир детерминированных интервалов между абстрактными ценностями и если бы в нашей попытке дать нашим экономическим законам формулировку, которую они принимали бы в любой возможной ситуации, мы установили ценности в терминах их редкости, т. е. в терминах интервалов, — если бы мы преуспели в этом деле, то смогли бы помыслить этот абстрактный экономический мир как мир реальной оценки, относительно которого переживаемые нами экономические ситуации были бы субъективными отражениями. Так, ортодоксальная школа экономики в каком-то смысле сводила все ценности к труду, необходимому для их производства, т. е. к экономическому интервалу между сырьем и конечным продуктом, и пыталась отыскать в экономическом процессе более точные законы обмена, которые обладали бы универсальной применимостью во всех экономических ситуациях. Австрийская школа, между тем, показала нам уникальный характер нужды, кроющейся за этим оцениванием, который, следовательно, не мог быть растворен в абстрактных формулах обмена.

Я не хочу заводить слишком далеко несколько натянутую аналогию; но она может помочь прояснить ошибку референции, общую для обоих случаев. Константы, фигурирующие в формулах обмена или преобразования, отсылают не к сущностям, которые могут быть определены через символы обмена или преобразования, а к таким единообразиям в этих процессах, которые позволяют нам дать им самое широкое обобщение. Рискну сказать, что успешное развитие теории общей относительности, с ее кажущейся отсылкой за пределы опыта, обусловлено могуществом ее математического аппарата, который воспользовался концепцией «поля», взятой из теории электромагнетизма и перенесенной в теорию гравитации. Генерализация, принадлежащая Римановой геометрии, Гауссовы координаты и тензорная математика, прикладываясь к полю физики, вводят новую сущность лишь постольку, поскольку их применение предполагает четырехмерное многообразие, в котором время — одно из измерений. Поглощение времени пространством, как мы видели, лишает реальность характера новизны, неотъемлемо присущего изменению. Оно низводит изменение, в том числе движение, до субъективного опыта и ставит на его место геометрию пространства-времени, в котором неумолимо прочерчено каждое событие. В Ньютоновой механике, учитывая такие единообразия природы, как закон гравитации, была заключена схожая детерминация физических событий; но эта детерминация не вытекала из формальных характеристик, в которых течение времени могло быть приравнено к пространственной протяженности или в которых пространственные и временные протяженности сливались воедино как предзаданные числа в детерминации интервала. Пространство, будь то Евклидово или неевклидово, было необходимым каркасом, в котором должно происходить изменение, и происшедшие изменения можно было пространственно картографировать и геометрически описать; но ничто из этой необходимости не переходит в причины движения. Ум мог быть всецело поглощен верой в то, что законы изменения так же неумолимы, как и структурные характеристики пространства; но это была вера, покоящаяся в лучшем случае на индукции, которая никогда не могла выйти за пределы презумпции. Изменение всегда могло предположительно быть иным, чем оно есть. Геометрическая структура и то, что из нее вытекает, никогда не могут быть помыслены иными, чем они есть. Следовательно, пока природа предстает в опыте с открываемыми нами грубыми константами, которые меняются при нашем дальнейшем исследовании, референция таких формул, как формулы генерализованной относительности, всегда будет референцией к ситуации, которую можно помыслить иной, чем она есть. Они никогда не могут исчезнуть в нашем мышлении о мире, растворившись в геометрии пространства-времени. Например, всегда можно будет предположить, что константа гравитации окажется несводимой к искривлениям пространства-времени. Я возвращаюсь к сделанному раньше утверждению, что референция общей относительности, как и референция специальной относительности, — это референция к полю опыта, в котором располагаются научные проблемы, наблюдения и эксперименты.

IV. Объективная реальность перспектив[20]

Величественная попытка Абсолютного Идеализма перенести всю реальность в опыт провалилась. Она провалилась потому, что оставила перспективу конечного эго безнадежно зараженной субъективностью и, как следствие, нереальной. С точки зрения Абсолютного Идеализма теоретическая и практическая жизнь индивида не играла никакой роли в творческом развитии природы. Он потерпел неудачу еще и потому, что научный метод с его достижениями в области открытий и изобретений не смог найти в его диалектике должной формулировки. Абсолютный Идеализм признал две главенствующие силы современной жизни, творческого индивида и созидающую науку, но лишь для того, чтобы отвергнуть их как искажения опыта абсолютного эго. Осталась невыполненной задача возвращения природе того характера и тех качеств, которые метафизика разума и наука о материи и движении сообща относили к сознанию; разуму так и не было найдено такое место в природе, чтобы последняя могла проявиться в опыте. Конструктивное переопределение проблемы было предложено физиологической и экспериментальной психологией, неразрывно связавшей разум с органической природой, признаваемой как наукой, так и философией. Дивиденд, которого потребовала от этого переопределения философия, отражен в резонном вопросе Уильяма Джеймса: «Существует ли сознание?» Метафизическая атака на дуализм разума и природы, становившийся с каждым днем все несноснее, проводилась на регулярной основе эволюционной философией Бергсона, неоидеализмом, неореализмом и прагматизмом. И никто пока не может сказать, что эта попытка имела успешное завершение.

Я хочу обратить внимание на два не связанных друг с другом движения, которые, как мне кажется, приближаются к очень важной стратегической позиции, которую можно назвать объективностью перспектив. Речь идет, во-первых, о той фазе бихевиористской психологии, которая так же плотно укореняет коммуникацию, мышление и сущностные значения в природе, как биологическая психология разместила в ней общий животный и человеческий интеллект, и, во-вторых, о том аспекте философии релятивизма, который представил профессор Уайтхед.

Профессор Уайтхед интерпретирует относительность в терминах событий, происходящих в четырехмерном мире Минковского. Порядок, в котором они происходят, однако, соотносится с согласованным множеством. Последнее определяется своей связью с воспринимающим событием, или организмом. Воспринимающее событие устанавливает устойчивый характер здесь и там, сейчас и тогда и само является устойчивым паттерном. Паттерн повторяется в протекании событий. Эти повторяющиеся паттерны схватываются, или стягиваются в единство, которое должно иметь такую временную протяженность, которая требуется организму для того, чтобы быть тем, что он есть, обнаруживаем ли мы этот период во вращениях электронов в атоме железа или в мнимом настоящем человека. Такое воспринимающее событие, или организм, устанавливает согласованное множество паттернов событий, которые удерживаются в отношениях здесь и там, сейчас и тогда на протяжении таких периодов или целых эпох, конституируя тем самым куски природы и дифференцируя пространство от времени. Таким образом, эта перспектива организма присутствует в природе. То, что не сохраняет в перспективе устойчивый характер здесь и там, находится в движении. С точки зрения какого-то другого организма эти движущиеся объекты могут пребывать в покое, а то, что здесь пребывает в покое, будет во временной системе другой перспективы пребывать в движении. Как выражается профессор Уайтхед, поскольку природа терпит организм, она расслаивается на перспективы, пересечения которых конституируют творческое развитие природы. Профессор Уайтхед с полным успехом представил физическую теорию относительности в терминах пересекающихся временных систем.

Что мне хотелось бы взять из философии природы профессора Уайтхеда, так это концепцию природы как организации присутствующих в ней перспектив. Концепция перспектив как присутствующих в природе является в каком-то смысле неожиданным подарком философии со стороны наиболее трудной для понимания физической науки. Это не искаженные перспективы каких-то идеальных паттернов; не заключены они и в сознании как выборки из вещей, реальность коих обнаруживается в ноуменальном мире. В своей взаимосвязи они составляют природу, которая известна науке. Биология работала с этими перспективами в терминах форм и их сред, а в экологии рассматривает их как организацию сред, отказавшись от мира физических частиц в абсолютном пространстве и времени, присутствующего независимо от какой-либо среды организма и какой бы то ни было перспективы. Профессор Уайтхед обобщает концепцию организма, включая сюда любую единую структуру, природа которой требует некоего периода, когда она могла бы быть самой собой, и которая, следовательно, является не только пространственной, но и временной структурой, или процессом. Любая такая структура расслаивает природу, в зависимости от того, как та входит в ее перспективу, и отличает свое постоянное пространство и время от общего протекания событий. Таким образом, мир физических наук уносится в область органических сред, и уже нет мира независимых физических сущностей, а есть перспективы, являющиеся всего лишь выборками из него. Вместо такого мира появляется множество перспектив в их взаимосвязи друг с другом.

Я не хочу рассматривать ни развитую профессором Уайтхедом бергсоновскую версию субстанции Спинозы, которая индивидуализирует себя в структуре событий, ни его платоновские небеса вечных объектов, где располагаются иерархии паттернов, присутствующих там как возможности и вторгающихся в события, а обращусь скорее к его лейбницовским истокам, явленным в его концепции перспективы как отражения в событии всех других событий. Лейбниц поставил в центр своей философии природы психический процесс. Содержанием его монад были психические состояния, перцепции и petites perceptions, неизбежно представлявшие остальную реальность мироздания, будучи всего лишь частично развитыми ее выражениями. Представляемое содержание всех монад было идентичным в той мере, в какой оно было ясным и отчетливым, так что организация этих перспектив была предустановленной гармонией в идентичности рационального содержания. Принцип организации перспектив профессора Уайтхеда — не представление идентичного содержания, а пересечение единого корпуса событий разными временными системами. Представление одной и той же совокупности событий как организованной в бесконечное число разных перспектив делают возможным, конечно, две вещи: во-первых, отказ от простого местоположения как принципа физического существования, т. е. от того, что существование физического объекта обнаруживается в занятии им некоторого объема в абсолютном пространстве в какой-то момент абсолютного времени, и, во-вторых, принятие всерьез времени, т. е. признание того, что есть бесконечное число возможных одновременностей любого события с другими событиями и, следовательно, бесконечное число возможных временных порядков одних и тех же событий.

Не берясь обсуждать выдвинутую профессором Уайтхедом доктрину схватывания в единстве события аспектов других событий, которую я не могу удовлетворительным образом выстроить из тех итоговых утверждений, которые я нашел в его работах, я хочу рассмотреть концепцию корпуса событий как организации перспектив этих событий с точки зрения поля социальной науки и бихевиористской психологии.

Во-первых, это, видимо, как раз и составляет предмет любой социальной науки. Человеческий опыт, которым занимается социальная наука, — это в первую очередь опыт индивидов. Лишь в той мере, в какой события, условия среды, ценности, их единообразия и законы входят в опыт индивидов как индивидов, они становятся для этих наук предметом рассмотрения. Например, условия среды существуют лишь в той мере, в какой они затрагивают действительных индивидов, и лишь поскольку они их затрагивают. Законы этих событий — всего лишь статистические единообразия этих событий для A, B, C и D и в их опытах. Более того, значение этих событий и ценностей должно быть найдено в опытах этих индивидов, и только тогда они будут для этих наук существовать.

Во-вторых, лишь постольку, поскольку индивид действует не только в собственной перспективе, но и в перспективах других, особенно в общей перспективе группы, возникает общество и дела этого общества становятся объектами научного исследования. Ограниченность социальной организации обнаруживается в неспособности индивидов поместить себя в перспективы других, принять их точки зрения. Я не хочу здесь вдаваться в подробности, поскольку это общее место, но предположу, что здесь мы находим действительную организацию перспектив, и принцип ее вполне очевиден. Этот принцип заключается в том, что индивид входит в перспективы других в той мере, в какой он способен принять их установки, или занять их точки зрения.

Но хотя этот принцип и тривиален для социального поведения, его следствия будут очень серьезны, если принять объективность перспектив и признать, что эти перспективы образуются из других Я, обладающих разумом, и что здесь нет природы, которая может быть закрытой для разума. Социальная перспектива существует в опыте индивида в той мере, в какой он доступен пониманию, и именно его доступность понимания служит условием вхождения индивида в перспективы других, особенно группы. В поле любой социальной науки объективными данными являются те опыты индивидов, в которых они принимают установку сообщества, т. е. входят в перспективы других членов сообщества. Разумеется, социальный ученый может обобщать с точки зрения своего мира дискурса то, что в опытах другого сообщества остается безнадежно субъективным, подобно тому, как психолог может истолковывать то, что остается для индивида непостижимым чувством. Я говорю здесь не с точки зрения эпистемолога или метафизика. Я просто спрашиваю, что объективно для социального ученого, каков предмет его науки, и хотел бы отметить, что критически мыслящий ученый всего лишь замещает более узкие социальные перспективы других сообществ перспективой более высокоорганизованного и, как следствие, более универсального сообщества.

Было бы поучительно заметить, что никогда характер этой общей перспективы не менялся так быстро, как с момента обретения нами более полного контроля над техникой, с помощью которой индивидуальные перспективы становятся перспективой наиболее универсального сообщества — сообщества мыслящих людей, — а именно, над техникой экспериментального метода. Нас вводит в заблуждение та легкость, с который мы можем при помощи того, что можно назвать формулами преобразования, перевести опыт других сообществ в опыт нашего сообщества, придав окончательность перспективе собственного мышления; но достаточно взгляда на ошеломляющую быстроту, с которой сменяли друг друга разные истории, т. е. разные прошлые, и возникали новые физические миры, чтобы убедиться, что ни одно поколение еще не испытывало такой неуверенности относительно общей перспективы последующего. Еще никогда не было такой неясности относительно того, что представляют собой ценности, которые пытается определить экономика, каковы политические права и обязанности граждан, каковы для сообщества ценности дружбы, страсти, родительства, досуга, красоты, социальной солидарности в бесчисленных ее формах или те ценности, которые собраны под общей рубрикой связей человека с высшим сообществом или Богом. С другой стороны, никогда еще не было времени, когда люди могли так уверенно определять условия сохранения ценностей, какими бы они ни были. В терминах общих условий, благодаря формулам преобразования мы можем переходить от одной области ценностей к другой и тем самым приближаться к выяснению того, какая из ценностей ценнее, или, скорее, как каждую сохранить. Общая перспектива здесь — понятность, а понятность есть установление в терминах общих социальных условий.

Важна связь индивидуальной перспективы с общей перспективой. Для биолога есть общая среда муравейника или пчелиного улья, которая делается возможной благодаря сложным социальным связям среди муравьев и пчел. Совершенно невероятно, чтобы эта перспектива существовала в перспективах индивидуальных муравьев или пчел, поскольку свидетельств коммуникации между ними нет. Коммуникация — это социальный процесс, естественная история которого показывает, что он возникает из совместной деятельности, какая присутствует, например, в сексе, родительстве, сражении, выпасе скота и т. д., т. е. там, где какая-то фаза акта одной формы, которую можно назвать жестом, выступает для других стимулом к исполнению их частей социального акта. Этот процесс не становится коммуникацией в полном смысле, т. е. стимул не становится значащим символом, до тех пор, пока жест не начинает вызывать в выполняющем его индивиде ту же реакцию, которую он вызывает в других. История развития языка показывает, что на ранних ее этапах голосовой жест, адресованный другому, пробуждает в выполняющем его индивиде не просто тенденцию к реакции, которую этот жест вызывает в другом, например, к хватанию оружия или избеганию опасности, но прежде всего ту социальную роль, которую играет другой в совместном акте. На это указывают ранний игровой период в развитии ребенка и богатство социальных импликаций языковых структур в речи примитивных народов.

В процессе коммуникации индивид оказывается другим прежде, чем самим собой. Его Я возникает в опыте тогда, когда он обращается к себе в роли другого. Развитие организованной игры (game) из простой игры (play) в опыте ребенка и организованных групповых деятельностей в человеческом обществе помещают индивида тем самым во множество ролей, поскольку они являются частями социального акта, и сама организация этих ролей в целостном акте дает им общий характер в индикации того, что надо делать. Следовательно, он способен стать обобщенным другим, обращаясь к себе в установке группы или сообщества. В этом случае он становится определенным Я, противостоящим социальному целому, которому он принадлежит. Это общая перспектива. Она существует в организмах всех членов сообщества, поскольку физиологическая дифференциация человеческих форм принадлежит по большей части к консумматорной фазе акта.

Внешняя фаза, в которой имеет место социальная организация, наполнена вещами: физическими вещами или инструментами. В обществах беспозвоночных, обладающих сложностью, сопоставимой со сложностью человеческих обществ, организация зависит по большей части от физиологической дифференциации. Очевидно, что в таком обществе нет фазы акта индивида, в которой он мог бы обнаружить себя принимающим установку другого. В организации человеческого общества физиологическая дифференциация, если не брать прямые связи на основе пола и родительства, не играет никакой роли. Механизм человеческого общества — это механизм телесных Я, которые помогают или мешают друг другу в совместных актах, манипулируя физическими вещами. В древнейших формах общества эти физические вещи трактуются как самости; т. е. социальные реакции, которые все мы можем различить у себя в отношении неодушевленных вещей, помогающих или мешающих нам, доминируют у примитивных народов, социальная организация которых опирается на пользование физическими орудиями. Примитивный человек поддерживает en rapport с орудиями и оружием путем разговора с ними в форме магических обрядов и церемоний. С другой стороны, телесные Я членов социальной группы так же очевидно инструментальны, как социальны инструменты. Социальные существа — настолько же определенно вещи, насколько физические вещи — социальны.

Ключ к генезису человеческого интеллекта обнаруживается в признании этих двух аспектов. Он возникает на ранних стадиях коммуникации, на которых организм вызывает в себе установку другого, обращаясь тем самым к самому себе и становясь объектом для самого себя, т. е. становясь Я; при этом тот же род содержания в акте, который конституирует другого, конституирует и Я. Из этого процесса возникает мышление, т. е. разговор с самим собой сначала в роли конкретного другого, а затем в роли обобщенного другого, как я показал выше. Важно признать, что Я не проецирует себя в другого. Другие и Я возникают в социальном акте вместе. Можно сказать, что содержание акта находится в организме, но проецируется оно в другого только в том смысле, в каком проецируется в Я. На этом факте держится весь психоанализ. Мы ущипываем себя, чтобы убедиться, что не спим, подобно тому, как схватываем объект, чтобы убедиться, что он есть. Другая фаза человеческого интеллекта — это то, что он занят физическими вещами. Физические вещи — вещи перцептуальные. Они тоже возникают в акте. Он инициируется отдаленным стимулом и ведет — через приближение или удаление — к контакту или уходу от контакта. Результат акта явлен в консуммации, например в съедении, но в поведение человеческого животного вмешивается опосредующая стадия манипуляции. Рука придает физической, или перцептуальной, вещи форму. Перцептуальная вещь целиком присутствует в области манипулирования, где она одновременно видится и осязается и где обнаруживаются как обещание контакта, так и его осуществление, ведь характерной особенностью отдаленной стимуляции и инициируемого ею акта является то, что здесь уже возбуждены установки манипуляции, которые я буду называть конечными установками перцептуального акта, т. е. та готовность схватить, войти в действенный контакт, которая в каком-то смысле контролирует приближение к отдаленному стимулу. Именно в оперировании этими перцептуальными, или физическими, вещами, оказывающимися внутри физиологического акта на пороге консуммации, обнаруживается особый человеческий интеллект. Человек — инструментальное животное. Он опосредует консуммацию. Рука подносит пищу ко рту или младенца к груди, но в социальном акте это опосредование бесконечно усложняется, и возникает задача установления консуммации, или цели, в терминах средств. Для этого есть два условия: во-первых, торможение, имеющее место тогда, когда конфликтующие способы завершения акта держат под контролем выражение какого-то одного из способов, и, во-вторых, действие описанного мной социального механизма, с помощью которого индивид может индицировать другим и самому себе те перцептуальные вещи, которые могут быть схвачены, вовлечены в манипуляцию и скомбинированы. Именно в этом поле инструментальных вещей, схваченных с помощью значащих символов жеста, а не в поле физиологической дифференциации, развились хитросплетения человеческого общества. И, повторю прежний мой тезис, в этом поле Я являются инструментальными физическими вещами точно так же, как у примитивных народов физические вещи являются Я.

Мое предположение состояло в том, что в обществе и социальном опыте, если интерпретировать их в терминах бихевиористской психологии, мы находим случай той организации перспектив, которая, как минимум для меня, является самой неясной частью философии профессора Уайтхеда. В его объективной формулировке относительности существование движения в протекании событий зависит не от того, что происходит в абсолютном пространстве и времени, а от связи некоего согласованного множества с воспринимающим событием. Такая связь расслаивает природу. Эти расслоения не только присутствуют в самой природе, но и являются единственными присутствующими в природе формами. Эта зависимость природы от воспринимающего события не является отражением природы в сознании. Постоянные пространства и времена, являющиеся последовательностями этих слоев, движения и покоя, присутствуют, но присутствуют только в своей связи с воспринимающими событиями, или организмами. Мы можем, следовательно, пойти дальше и сказать, что чувственные качества природы присутствуют в природе, но присутствуют в их связи с животными организмами. Мы можем перейти далее к другим ценностям, которые считались зависимыми от страсти, оценки и чувства, и вернуть, таким образом, природе все, что дуалистическая доктрина относила к сознанию, поскольку пространственно-временная структура мира и движение, которыми занимается точная физическая наука, обнаруживаются существующими в природе только в их связи с воспринимающими событиями, или организмами.

Но покой и движение подразумевают друг друга не больше, чем объективность и субъективность. Есть перспективы, которые перестают быть объективными, — например, Птолемеев порядок, поскольку он не отбирает согласованные множества с правильными динамическими осями, — и есть перспективы зазеркалья и алкоголического мозга. Что произошло во всех этих случаях, от наиболее универсального до наиболее конкретного, так это то, что отвергнутая перспектива не согласуется с той общей перспективой, занимающим которую оказывается индивид как член сообщества умов, конститутивного для его Я. Это не случай капитуляции перед голосом большинства, а развитие иного Я через взаимодействие с другими и, следовательно, с самим собой.

Думаю, что этот процесс, в котором перспектива перестает быть объективной и становится, если угодно, субъективной и в котором возникают новые общие разумы и новые общие перспективы, есть случай организации перспектив в природе, творческого развития природы. Это значит утверждать, что разум, как он предстает в механизме социального поведения, есть организация перспектив в природе и по крайней мере фаза творческого развития природы. Природа в ее связи с организмом и вместе с организмом есть непосредственно наличная перспектива. Разумное состояние организма есть установление одновременности между организмом и группой событий через приостановку действия под влиянием торможения, описанного выше. Эта приостановка действия означает наличие в организме тенденций действовать конфликтующими способами в завершении целостного акта. Установка организма вызывает или имеет тенденцию вызывать реакции в других организмах, и те же реакции, в случае человеческого жеста, организм вызывает в самом себе, тем самым возбуждая себя к реагированию на эти реакции. Именно отождествление этих реакций с отдаленными стимулами устанавливает одновременность, и оно же дает внутренности (insides) отдаленным стимулам и Я организму. Без такого установления одновременности эти стимулы отдалены в пространстве и во времени от организма, и их реальность кроется в будущем перехода. Установление одновременности обращает эту будущую реальность в возможное настоящее, ведь все наши настоящие, находящиеся за пределами манипуляторной области, — лишь возможности с точки зрения перцептуальной реальности.

Мы действуем в направлении будущей реализации акта так, как если бы она была в настоящем, поскольку организм принимает роль другого. В перцептуальном неодушевленном объекте живучее органическое содержание — это сопротивление, которое организм осязаемо чувствует и оказывает в области манипулирования. Действительная пространственно-временная структура протекающих событий с теми качествами, которые соответствуют восприимчивостям организма, присутствует в природе, но они отдалены от организма в пространстве и времени. Реальность дожидается успешного завершения акта. Реальность настоящего — это возможность. Это то, что было бы, если бы мы были там, а не здесь. Благодаря социальному механизму значимых символов организм помещает себя там в качестве возможности, и она приобретает все большую вероятность по мере того, как организм встраивается в эту пространственно-временную структуру и в требования целостного сложного акта, частью которого является его поведение. Но эта возможность присутствует в природе, поскольку образуется из действительных структур событий и их содержаний, а также возможных реализаций актов в форме наладок и переналадок заключенных здесь процессов. Когда мы видим их как возможности, мы называем их мысленными или рабочими гипотезами.

Я утверждаю, что единственным случаем прегензии в опыте, который мы имеем, является вот это самое удержание вместе будущего и прошлого как возможностей — ибо все прошлые так же сущностно подвержены пересмотру, как и будущие, и, следовательно, являются лишь возможностями; а устойчивым общим содержанием является содержание, общее для организма и среды в этой перспективе. В организме это идентифицируется с удаленными в пространстве и во времени стимулами как возможно реальным настоящим, прошлым и будущим. Единство заключено в акте, или процессе; схватывание есть осуществление этого единства, когда процесс был сдержан посредством конфликтующих тенденций; а условия и результаты этих тенденций рассматриваются как возможности в мнимом настоящем.

Итак, социальный и психологический процесс — это всего лишь случай того, что происходит в природе, если природа есть эволюция, т. е. если она движется посредством реконструкции в присутствии конфликтов и если, следовательно, в настоящем имеются возможности разных реконструкций как его прошлых, так и его будущих. Именно относительность времени, т. е. бесконечное число возможных порядков событий, вносит в природу возможность. Когда был всего один признанный порядок природы, возможность не могла располагаться нигде, кроме как в ментальных конструкциях будущего или не вполне известного прошлого. Но реальность удаленной в пространстве и времени ситуации лежит впереди, и любое ее существование в настоящем за пределами области манипулирования может быть лишь возможностью. Некоторые качества присутствуют, но что именно это за вещи, можно осознать только тогда, когда акты, вызванные этими дистанционными стимуляциями, завершены. То, чем они являются сейчас, представлено множеством возможных пространственно-временных структур. То, что эти будущие реализации проявляются в настоящем как возможности, обусловлено приостановкой акта организма и его способностью индицировать эти возможности.

То, что эти возможности имеют разные степени вероятности, обусловлено связью различных сдерживаемых тенденций в организме с целостным актом. Организацию этого целостного акта человеческий социальный организм может индицировать как другим, так и самому себе. Она обладает паттерном, определяющим другие Я и физические вещи, организм как Я и как вещь, а индицируемые значения обладают универсальностью всего сообщества, к которому организм принадлежит. Они конституируют универсум дискурса. Именно встраивание частных тенденций в более широкий паттерн целостного процесса конституирует вероятность существования вещей в настоящем, подразумеваемую любым отдельным актом. Полная реальность этих вещей все еще зависит от совершения акта, от экспериментальных свидетельств. Тогда такое совпадение перспективы индивидуального организма с паттерном целостного акта — в который она втянута настолько, что организм может в нем действовать, — конституирует объективность перспективы.

Паттерн всего социального акта может находиться в индивидуальном организме, потому что он осуществляется через инструментальные вещи, на которые любой организм может реагировать, и потому что индикации этих реакций другим и самому организму могут делаться с помощью значащих символов. Реконструкция паттерна может иметь место в организме и действительно происходит в так называемом сознательном процессе разума. Психологический процесс — случай творческого развития природы.

У живых форм, стоящих ниже человека, отдаленная перспектива может, благодаря восприимчивости, существовать в опыте формы, и схватывание ее в настройках поведения соответствует образованию слоев в природе, но реконструкция паттерна, внутри которого заключена жизнь организма, не попадает в опыт этого организма. В неодушевленных организмах поддержание временной структуры, т. е. процесса, все еще нарезает природу на слои и дает начало пространствам и временам, но ни они сами, ни сущности, которые их занимают, не входят как факты опыта в процессы организмов. Различение объективности и субъективности может возникнуть лишь тогда, когда паттерн большего процесса, внутри которого заключен процесс индивидуального организма, попадает в какой-то степени в опыт индивидуального организма, т. е. он принадлежит только опыту социального организма.

V. Генезис Я и социальный контроль[21]

Очевидно, что изображение жизни каждого индивида в терминах результатов анализа того, что непосредственно переживается, дало бы общую плоскость событий, в которой опыт каждого отличался бы от опытов других только своей протяженностью и полнотой или неполнотой своих связей. В обобщенных формулировках социальных наук эти различия исчезают. Опыты тех же самых индивидов, поскольку каждый сталкивается с миром, в котором объекты являются планами действия, подразумевали бы для каждого разную последовательность событий. Простейший пример: два человека приближаются к проезжающему автомобилю. Для одного это движущийся объект, мимо которого он пройдет прежде, чем тот достигнет части улицы, являющейся местом скрещения их путей. Другой видит объект, который преодолеет это место пересечения раньше, чем он сам до него доберется. Каждый нарезает мир с точки зрения своей временной системы. Объекты, сколько угодно тождественные для двух индивидов, все же фундаментально различны в силу их размещения в той или иной пространственно-временной плоскости, заключающей в себе некоторую последовательность событий. Стоит изъять временное измерение и вернуть все события в безвременное мгновение, как индивидуальность, принадлежащая этим объектам в поведении, сразу теряется, сохраняясь лишь в той мере, в какой они могут представлять результаты прошлого поведения. Но, принимая время всерьез, мы понимаем, что мнимо вневременной характер нашего пространственного мира и его постоянных объектов обусловлен согласованным множеством, которое каждый из нас отбирает. Мы изымаем время из этого пространства для целей нашего поведения. Некоторые объекты перестают быть событиями, перестают протекать, как они протекают в реальности, и становятся в своем постоянстве условиями нашего действия, а события происходят уже в соотнесении с ними. Оттого что все сообщество отбирает одно и то же согласованное множество, этот отбор не становится в меньшей мере установкой каждого из его членов. Жизненный процесс протекает в индивидуальных организмах, и так психология, изучающая этот процесс в его творческой детерминирующей функции, становится наукой об объективном мире.

С точки зрения эволюционной истории возникали не только новые формы с их разными пространственно-временными средами и их объектами, но и новые качества, соответствующие разным восприимчивостям и способностям к реакции. Александер говорит об обогащении разными качествами. Приписать эти качества сред обитания сознанию форм так же невозможно, как и пространственно-временную структуру вещей. Если ввести в движущийся мир фиктивную мгновенность, вещи распадаются на части. Вещи, далекие от нас в пространстве и времени, могут быть внесены в это мгновение только в рамках нашего непосредственного контактного опыта. Они суть то, чем бы они были, если бы мы были там и потрогали их своими руками. Они приобретают характер осязаемой материи. Такова цена их размещения в мгновении существования наших тел. Но в этом мгновенном взгляде есть большое преимущество: он дает нам картину того, каким будет контактный опыт, когда мы доберемся до дальнего объекта, и определяет условия, при которых возникают дистанционные качества. Если бы мир существовал в опыте мгновенно, то нам пришлось бы найти какую-нибудь сферу вроде сознания, куда дистанционные, или так называемые вторичные качества вещей можно было перенести. Следовательно, если сознание и имеет в эволюционной истории недвусмысленную значимость, то она относится к той стадии развития жизни, на которой поведение индивида выделяет и определяет будущую область и будущие объекты, составляющие его среду, и на которой возникают качества в объектах и восприимчивости в индивидах, соответствующие друг другу. Живой индивид и его среда соотносятся друг с другом и с точки зрения формы, и с точки зрения содержания.

Я хочу проследить, как внутри этого поведения возникли Я и разум.

В этом начинании подразумевается, что только Я имеют разумы, что когниция, даже в простейшем выражении осознания, принадлежит только Я. Это, разумеется, не значит, что ниже стадии самосознания нет чувственных качеств и восприимчивости. Это опознается в нашем непосредственном опыте, насколько мы себя в нем не сознаем. Кроме того, предполагается, что это развитие происходило только в социальной группе, так как Я существуют лишь относительно других Я, подобно тому, как организм как физический объект существует лишь в связи с другими физическими объектами. Было две области, в которых возникли социальные группы, определявшие свою среду вместе со средой своих членов и их индивидуальностью. Они находятся в царстве беспозвоночных и в царстве позвоночных. У перепончатокрылых и термитов существуют общества, интересы которых определяют для индивидов их стимулы и места обитания и так дифференцируют самих индивидов, в основном через сексуальные и пищевые процессы, что индивид оказывается тем, что он есть, в силу своего членства в этих обществах. В сложной жизни группы акты индивидов доводятся до конца только через акты других индивидов, но медиация этого сложного поведения обнаруживается в физиологической дифференциации разных членов общества. Как отмечал Бергсон в связи с инстинктами, средства, с помощью которых выполняется сложный акт, обнаруживаются в дифференцированном строении формы. Нет убедительных свидетельств того, что муравей или пчела обязаны предугадать акт другого муравья или пчелы, обладая склонностью реагировать на манер другого, чтобы его или ее деятельность могла быть интегрирована в общий акт. Нет признаков существования языка в их обществах. Чтобы открыть этот тип социального поведения, нет нужды обращаться к беспозвоночным. Если кто-то помогает подняться упавшему малышу, он адаптирует свои руки и установку к установке этого малыша, а малыш адаптирует себя к установке этого другого; в боксе или фехтовании один спортсмен реагирует на стимул другого с помощью приобретенного физиологического приспособления.

Помимо дифференциации полов, выкармливания детенышей и заботы о них, у позвоночных почти или совсем нет физиологической дифференциации, которая бы опосредовала хитросплетения социального поведения. Для успешного сотрудничества с другими мы должны каким-то образом вбирать их развертывающиеся акты внутрь себя, дабы иметь на выходе общий акт. Как я только что показал, есть небольшой репертуар социальной деятельности, в котором это не является необходимым. Сосание у детеныша и собачья драка, если можно назвать их социальной деятельностью, не требуют ничего сверх унаследованного физиологического приспособления. Возможно, следует добавить сюда так называемый стадный инстинкт, но вряд ли он окажется чем-то большим, нежели склонностью стада сбиваться в кучу в различных своих деятельностях. Ухаживание и спаривание форм, забота о потомстве, группирование животных в миграциях и поединки почти исчерпывают социальное поведение позвоночных, и вне этих сезонных процессов общества позвоночных вряд ли существуют, пока дело не доходит до человека. На этом возможности медиации социального поведения, заключенные в строении позвоночных, заканчиваются, ибо организм позвоночного не проявляет той поразительной пластичности в физиологической дифференциации, которую мы можем проследить у насекомых, от обособленных форм до членов обществ термитов, муравьев и пчел.

Социальный акт можно определить как акт, в котором повод или стимул, высвобождающий импульс, заключен в качестве или поведении живой формы, относящемся к собственной среде живой формы, импульсом коей он является. Однако я хочу ограничить социальный акт тем классом актов, который предполагает кооперацию более чем одного индивида и в котором объект, определяемый актом в том смысле, в каком об этом говорит Бергсон, является социальным объектом. Под социальным объектом я имею в виду такой, который соответствует всем частям сложного акта, хотя части эти находятся в поведении разных индивидов. Цель (objective) акта, таким образом, находится в жизненном процессе группы, а не только в жизненных процессах отдельных индивидов. Полный социальный объект не существовал ни в средах отдельных особей в обществах перепончатокрылых и термитов, ни в ограниченных обществах позвоночных, основа которых обнаруживается исключительно в физиологическом приспособлении. О корове, которая вылизывает кожу теленку, вывалявшемуся в сене, до тех пор, пока кожа не будет вычищена, а затем ест это сено, или о женщине, расходующей свой материнский импульс на пуделя, нельзя сказать, что они располагают полным социальным объектом, заключенным в целостном акте, в их средах. Необходимо было бы свести среды разных индивидов или наложить их друг на друга, чтобы получить среду и объекты обсуждаемых обществ.

Там, где такие формы, как перепончатокрылые и термиты, проявляют высокую пластичность в развитии, основанные на физиологическом приспособлении социальные акты и соответствующие общества достигли поразительной сложности. Но с достижением предела этой пластичности достигается и предел социального акта и общества. Там, где физиологическое приспособление, опосредствующее социальный акт, ограничивается и фиксируется, как у позвоночных, общества этого типа, соответственно, незначительны. Меж тем описание социального акта, основанного на физиологическом приспособлении, предполагало, по крайней мере, еще один тип социального акта и соответствующие ему общество и объект. В таком акте разные части акта, принадлежащие разным индивидам, должны проявляться в акте каждого индивида. Это не может означать, что индивид мог бы выполнить весь акт в одиночку, ибо тогда, окажись это даже возможно, акт перестал бы быть социальным актом, а стимул, вызывающий его собственную часть сложного акта, не мог бы быть стимулом, вызывающим другие части этого акта, насколько они явлены в его поведении. Для появления в его опыте социального объекта нужно, чтобы стимулы, высвобождающие реакции других, заключенные в акте, присутствовали в его опыте не как стимулы к его реакции, а как стимулы к реакциям других; а значит, социальная ситуация, возникающая по завершении одной фазы акта, которая служит стимулом для следующего участника сложной процедуры, будет в каком-то смысле присутствовать в опыте первого действующего, имея тенденцию вызывать в нем не его собственную реакцию, а реакцию следующего действующего. Давайте примем невозможное допущение, что оса, жаля паука и подкладывая его к своему яйцу, обнаруживает в пауке социальный объект в том смысле, в каком я его специфицировал. Паук существовал бы тогда в опыте осы как живая, но неподвижная пища для личинки, когда та появится из яйца. Чтобы парализованный паук был так явлен осе, она должна была бы быть восприимчивой к тому же стимулу, который высвобождает реакцию личинки; другими словами, оса должна была бы быть способной реагировать в какой-то степени так, как реагирует личинка. И, разумеется, осе пришлось бы видеть паука во временно́м измерении, присоединяя гипотетическое будущее к его преходящему настоящему, но повод для этого должен был бы содержаться в тенденции осы к реагированию в роли личинки на пищу, которую она складирует. Итак, мы видим еще один возможный принцип социальной организации, отличный от физиологической дифференциации. Если объекты, соответствующие сложному социальному акту, могут пространственно-временным образом существовать в опыте разных членов общества как стимулы, которые высвобождают в них не только собственные реакции, но и реакции их соучастников по составному акту, то можно найти принцип координации, не зависящий от физиологической дифференциации. Необходимое психологическое условие этого состоит в том, что в организме индивида должны каким-то образом присутствовать тенденции реагировать так, как реагировали бы другие участники акта. На самом деле все сложнее, но это как минимум необходимая предпосылка. Социальный объект, соответствующий реакциям разных индивидов в обществе, мог бы мыслиться как существующий в опытах индивидов в этом обществе, если бы разные реакции этих индивидов, заключенные в сложных актах, содержались в природах отдельных индивидов в степени, достаточной для того, чтобы делать их восприимчивыми к разным ценностям объекта, соответствующим разным частям этого акта.

Кора головного мозга в центральной нервной системе позвоночных обеспечивает по крайней мере часть механизма, который мог бы сделать это возможным. Нервные токи, идущие от позвоночника и ствола головного мозга к коре, могут приводить акты, исходящие из этих низших центров, в связь друг с другом, в результате чего могут возникать более сложные процессы и приспособления. Центры и проводящие пути коры головного мозга представляют бесконечное множество возможных действий, в том числе акты, которые, друг с другом соперничая, взаимно друг друга тормозят и ставят проблему организации и приспособления, при которых бы внешнее поведение продолжалось. В токах и встречных токах в сером веществе и его соединительных волокнах есть тенденции к бесконечному множеству реакций. Этим приспособлениям соответствуют объекты, организующиеся в поле действия не только пространственно, но и темпорально; ведь склонность схватить отдаленный объект, будучи возбужденной, связывается с процессами приближения так, что не находит внешнего выражения, пока не будет пройдено промежуточное расстояние. В этом аппарате поведения позвоночных уже возбужденные склонности к тысячам актов, далеко выходящим за рамки внешних свершений, обеспечивают, стало быть, внутренние установки, которые подразумевают объекты, не являющиеся непосредственными целями акта индивида.

Но кора головного мозга — не просто механизм. Это орган, который существует в выполнении его функции. Если эти тенденции к действию, не получающие немедленного выражения, появляются и удерживаются, то происходит это потому, что они принадлежат продолжающемуся акту. Если, например, собственность есть социальный объект в опыте людей, в отличие от ореха, хранимого белкой, то это потому, что продукты, покупаемые кем-то, иннервируют весь комплекс реакций, посредством которого собственность не только приобретается, но также уважается и защищается, и этот комплекс, таким образом иннервированный, есть существенная часть акта, посредством которого человек покупает и хранит свою еду. Суть не в том, что покупка еды более сложное дело, чем подбирание ее с земли, а в том, что обмен — это акт, в котором человек побуждает себя отдавать, что-то предлагая. Предложение является тем, что оно есть, потому что преподнесение служит стимулом отдать. Нельзя совершить обмен иначе, нежели поместив свое Я в установку другого участника торга. Собственность становится осязаемым объектом, поскольку все существенные фазы собственности проявляются в действии всех, вовлеченных в обмен, и притом проявляются как существенные черты действия индивида.

Индивид выступает в таком акте как Я. Если кора головного мозга стала органом социального поведения и сделала возможным появление социальных объектов, то это потому, что индивид стал Я, т. е. индивидом, организующим собственную реакцию через тенденции других реагировать на его акт. Он может делать это, поскольку механизм мозга позвоночного позволяет индивиду принимать при формировании акта разные установки. Но в эволюции позвоночных Я появились поздно. Центральная нервная система слишком мелко устроена, чтобы можно было показать соответствующие структурные изменения в проводящих путях мозга. Лишь в поведении человеческого животного можно проследить эту эволюцию. Обычно эту стадию в развитии выделяли, наделяя человека разумом или, по крайней мере, чем-то вроде разума. Пока сознание считается своего рода духовной материей, из которой образуются ощущения, аффектации, образы и идеи, или значимости, разум как локус этих сущностей является почти необходимым допущением, но когда эти содержания возвращаются вещам, отпадает и необходимость вместилищ для этой мебели.