Помоги проекту - поделись книгой:
– Ты скажешь Фарас-Магаллу, что великий вождь негров кланяется ему и приказывает стоять, не двигаясь, с армией, перед селением Баб-эль-Футук!
Отдав это приказание, Брафан-эль-Кибир повернулся к рассказчику, который продолжал:
– Удовлетворив с два десятка служанок и почти столько же прекрасных рабынь, Мафарка, чувствуя себя усталым, захотел поспать на свежем воздухе и велел приготовить себе ложе на террасе, которая возвышалась над молом гавани. Парусные суда, прикрепленные канатами, почти касались стен дворца и их, выступавшие из-за балюстрады, бушприты образовывали таким образом живописный навес из цветных парусов и ароматного дерева над импровизированным ложем.
– А что сталось с конем? – прервал Брафан-эль-Кибир.
– Он носится по пустыне в поисках за своими отрезанными частями… О, вы, наверное, уже видали при наступлении вечера, как он прыгает на арку горизонта, потрясая своей огневой гривой и заливая долины потоком крови, которая брызжет из живота!.. Кажется, его особенно притягивают большие лагери кавалерии, которые он старается обскакать, прочерчивая красный круг неиссякаемым фонтаном крови, всюду несущей заразу и смерть!..
Берегись, великий вождь негров, потому что это животное, взбесившееся от раздирающей боли, не знает препятствий в своем неистовом разбеге! целые армии погибали, и люди, и кони, через несколько часов после того, как ужасная лошадь с разрезанным животом пробегала перед фронтом!.. Вы может быть скоро увидите ее там, на извилистой линии берега!..
При этих словах все воины негры бросились в беспорядке, высовывая свои курчавые головы в треугольное отверстие палатки. Но они видели только пылающее солнце, склонявшееся над золотым дрожанием моря.
– О, еще не время! – успокоил немедленно присутствующих Мафарка. – Да и, кроме того, я знаю верное средство для того, чтобы отвести его колдования!.. Надо шумно петь и плясать, пить крепкие, опьяняющие напитки, потому что эта лошадь боится там-тама, а запах алкоголя обращает ее в бегство!..
Тогда Брафан-эль-Кибир, подняв руки к небу, вскричал:
– О, я отлично сумею расторгнуть эти смертельные чары!.. Мулла, вели привести сюда всех священных танцовщиц!.. Потом, скажи Туламу, чтобы он выбрал в своих стадах черного козла с длинной бородой. Его шея должна быть украшена голубыми и зелеными стекляшками! Надо водить его с одного конца лагеря на другой, чтобы все демоны, которые сидят под палатками, бросились в его тело… Когда он будет полон демонов, мы зарежем это животное… А пока пусть принесут этому нищему поесть!
Мулла сейчас же вышел из палатки, отдавая приказания. Слуги засуетились вокруг Мафарки. Брафан крикнул им:
– Принесите мне двадцать кувшинов наполненных ромом! Остальные распределите между солдатами. Пусть они пьют и свободно веселятся с женами до вечера!..
Гам распространился по неизмеримому океану крупов, между прыгающей веселостью грив. Тем временем Мафарка-эль-Бар, присев на корточки между цветными мисками, не поднимая головы, съел полное блюдо пилава, большой кусок галагуа и ломоть свежего кокоса.
Свет начал уменьшаться в палатке; медленно вошли танцовщицы, грустно и монотонно бренча раковинами. Все они были одеты в темные платья с ярко красными вышивками; они шли, волоча ноги и мягко изгибая томные торсы, шаг за шагом, за старой негритянкой, которая руководила, исступленная и торжественная, делая знаки палочкой из слоновой кости. Старуха направляла движения этой человеческой змеи, у которой она являлась капризной головой; эта змея образовывала яйцевидные орнаменты, арабески и большие эластичные круги.
Юбки танцовщиц обвевали лица воинов, которые сидели на корточках и поочередно пили ром из больших полных жбанов. Порой, кто-нибудь из негров вставал и смешивался с танцовщицами. Видно было, как они носились и двигались в рядах процессии, судорожно скача, тряся бедрами, увешанными раковинами. Общее движение скандировалось звуками альта с двумя струнами и с длинной ручкой, которую неутомимо терзал в углу съежившийся карлик. Это был странный инструмент, коробка которого была сделана из верхнего щита черепахи, выпотрошенного и шумного. Точно мрачное жужжание бесчисленных зеленых мух, кладущих яйца в живот волочащейся падали.
Затем громко зазвучали цимбалы, дербуки и бенджо, и торжественность мрачного и тягучего танца, танца рук и кистей, внушила ужас. Пляска понемногу замедляла свой ритм, по мере того, как все неистовей ссорились злопамятные и мстительные инструменты, скачущие звуками до крыши палатки, словно желая продырявить ее зубами и подняться к небу… Барабанный ливень жестких рук разбудил ритм танца, с тоской ускорившегося. Неровный, отрывистый ритм, утоптанный задыхающимися синкопами, которые грубо захватывали дыхание… Желтые крики пилили губы, терпкие звуки рвали горло и глубокие рыдания причиняли судорожную, водоворотную боль животам. Тогда, при бурном шквале испуга, все женщины сорвали оковы со своих тел, спустили тела с цепи, ища безумия! Они, вероятно, хотели вырвать из груди последние лохмотья совести и воли. Разом, все они упали на колени, качая туловище справа налево, взад и вперед, как дьявольский маятник.
А металл все ожесточался под укусами неумолимых насекомых; яростно тряся деревья, рычал, как живое мясо. Это действительно было полное собрание скорпионов, рогатых гадюк пустыни, которые взрывали скалы в самом жарком и ослепительном музыкальном свете.
С противоположного конца лагеря время от времени доносились бесконечные завывания погребальных плакальщиц, прерываемые лаем собак и брызжущих иканием пьяниц.
Пар ужаса полз с теплым дымом алкоголя над этим дьявольским вихрем.
Топчущийся танец теперь развертывался в сильнейшем беспорядке, изображая ловлю китов, начиная от радостного отплытия барок вплоть до разрубания огромного животного на куски на морских валунах.
Но самые неистовые танцовщицы вышли из хоровода, яростно разрывая свои одежды, из которых выступали их пылающие груди на тонком, мускулистом, бамбуковом стане. Некоторые выставляли лошадиные крупы, блестящие от пота, и мраморные груди. Другие негритянки, тонкие и маслянистые, эластично выступали из этого человеческого пресса, как кусок мыла скользит между рук.
Их голоса подвизгивали с мрачным и монотонным раздиранием горла, которое укачивало тела, кое-как нагроможденные в темных углах, дремлющие или окончательно убитые алкоголем.
А между тем, ворчливая музыка прыгала там и сям, хлеща наклоненные силуэты воинов, черно-синие в полумраке; густо носился и плавал кислый, прогорклый и приторный запах влажных мужчин и женщин. Они все вдыхали ароматную и дикую душу проклятого козла, которого, вероятно, закалывали в этот момент в какой-нибудь отдаленной канаве, и предсмертное хрипение заглушалось гигантским гулом, покрывавшим четыре огромные армии.
Тогда Мафарка-эль-Бар почувствовал вокруг себя неминуемость ужасающего разврата и, находя, что настал момент привести свой план в исполнение, он исподтишка подполз к ногам Брафана-эль Кибира, который пьяно шатался в отверстии палатки.
– Брафан, о, великий Брафан, – прошептал он, – посмотри-ка туда, на море! Вон, вон ужасная лошадь с открытым животом! Это она!.. Это лошадь демона!..
При этих словах все негры ринулись из палатки, толкая и топча Мафарку, который цеплялся за Брафана.
– Да, да! Я узнаю ее! Это лошадь демона, которая галопирует над морем!.. Ты ведь видишь, Брафан, ее огненную гриву!.. Ее ярко-красные кишки наводняют небо!.. Скорей, торопись!.. Брось на нее свою кавалерию!.. Правда, клянусь тебе, владычество над миром принадлежит тому, кто сумеет догнать ее и схватить за гриву!..
Но Брафан-эль-Кибир не понимал и с палицей в одной руке, с жбаном рома в другой, смешно суетился, глупо устремив на Мафарку глаза.
Пьяные негры шатались там и сям, как на палубе корабля, цепляясь за своего вождя, как за мачту. Но он гневно отталкивал их, вопя взрывчатые приказы воинам, стоящим на фронте с ощетинившимися копьями, которые развертывались в бесконечности, как гигантское боа, пронизанное бесчисленными стрелами.
Четыре огромные армии развертывались в ликующем безумии заката: рыжий пожар грив и хвостов на приливе и отливе крупов, доходящий до самых отдаленных отлогов Баб-эль-Футука.
Эти горы обрисовывались на востоке в атмосфере голубоватого и застуженного золота, похожие на чудовищные драгоценные камни фиолетового стекла с ущельями и долинами из сапфира, обладавшего глубокой и задумчивой синевой.
– Ах, Брафан! – жалобно прибавил Мафарка – Если бы я был еще крепок и ловок, как когда-то, во времена моей молодости, я попросил бы тебя одолжить мне боевого жеребца, чтобы поохотиться за лошадью демона!.. Но, увы! я разбит старостью и разучился сидеть в седле!!
– Нет, нет! – вскричал Брафан-эль-Кибир с громким взрывом хохота. – Ты все-таки должен попробовать!.. Ну-ка! Да! Это чудная мысль!.. Тулам!.. Мулла! Сюда!.. Вы увидите нечто очень забавное!.. О, нищий, возлюбленный между всеми нищими пустыни, я дарую тебе неслыханную честь, позволяя тебе… ха! ха!.. сесть на Небида, моего боевого жеребца, ха, ха, ха… Да, ты на него сядешь!..
Все негры, спотыкавшиеся в оковах хмеля, шумно засуетились вокруг Брафана-эль-Кибира, который схватил в охапку Мафарку.
Но нужно было моментально оседлать Небида!.. Куда же девались конюхи!.. Все негры, собравшись в кучу, стучали от радости ногами, видя, как несчастный нищий корчится от страха у ног Брафана-эль-Кибира.
Мягкие испарения померанцев доходили медленными клубами; эти испарения шли из одного места, оттуда с пылающего побережья, которое, расширяясь, образовывало плодоносный и защищенный рейд. И эти обширные скатерти свежих ароматов были пронизаны едкой терпкостью гнилых водорослей.
Брафан сладострастно упивался, рыча в лицо Мафарке грубые, пустые и пошловатые шутки, которые чрезвычайно радовали свору исступленных негров.
Наконец появился Небид. Это был черный жеребец с непомерной грудью; казалось, что у его вздрагивающего затылка были незримые, трепещущие крылья, которые должны были в любую секунду унести коня в открытое небо.
Он неистово скакал, несмотря на удвоенные усилия двух атлетических негров, которые были принуждены бегать, держа лошадь под уздцы с двух сторон. Они старались опустить его громадную шею, но было видно, как они ежеминутно висли всей тяжестью, чтобы животное не подняло их на воздух.
Всему лагерю было известно, что одного ржания Небида достаточно для того, чтобы все лошади четырех великих армий бросились в битву. Поэтому огромная толпа воинов спешила посмотреть на предстоящий спектакль. Танцовщицы сели, теснясь, как ласточки, у порога королевской палатки, в которой запыхался хоровод.
– Ну, – вскричал Брафан-эль-Кибир. – Живо!.. Ты слишком много говорил сегодня нам о лошадях!.. Живо на коня!.. Нужно, чтобы ты воскресил свое прежнее мастерство!.. Ну, смелее!..
И Мафарка плакал горючими слезами и дрожал всем телом, умоляя негров избавить его от верной смерти.
Но негры, подбодряли его пинками и бранью; они уже подняли его на руки и посадили в седло. Мафарка уселся, как жокей, обнимая скрюченными от страха руками шею Небида… Это продолжалось только момент, потому что его ноги уже искали стремена, а руки исподтишка схватили поводья. Вдруг он укусил лошадь в шею; Небид прыгнул, как громадная волна, берущая приступом утес. Моментально Мафарка освободился от своих тяжелых лохмотьев и, сжав голыми коленями нервные бока лошади, бросил ее, как стрелу.
Брафан-эль-Кибир прирос к месту от удивления и испуга; он стоял, развесив руки и следя глазами чудесный прыжок неожиданного бегства. Потом горе резко прояснило ему ум и он издал ужасный рев. Все вожди ответили ему яростным криком, тряся своими хлопьевидными головами и руками ветряных мельниц. И гул усилился, разросся, охватил мало-помалу весь лагерь, поднимая пыль криков и колыша обширную щетину копий, в дыму котлов, скорчившемся, как огромные змеи, которым заживо содрали кожу. Заходящее солнце продырявило дым длинными стрелами, увеличивая смятение воинов, бегавших там и сям в поисках за лошадьми.
Брафан-эль-Кибир, наконец отрезвившийся, схватил под узды наудачу гнедую лошадь; одним прыжком он вскочил на нее и, нагнувшись вперед, раздув свою грудную клетку, загремел:
– На коней!.. На коней!.. Бейте в барабаны, стучите в трещотки, играйте на дербуках, бенджо!.. Стройтесь!.. Стройтесь по прямой линии!.. Копье в руке! Ближе друг к другу, как братья!.. Держите ногами крепче своих коней!.. Мы окружим со всех сторон лошадь с открытым брюхом, проклятую лошадь демона, до того, как она обойдет лагерь!.. Я видел ее, видел!.. И демона тоже!.. Демон был в моей палатке!.. Он нарядился нищим!.. Это он украл у меня Небида!.. Вот он!.. Там… Этот золотой водоворот на небе это его дыхание!..
Мулла!.. Рузум!.. Тулам!.. Дайте сигнал седлать лошадей!.. Разместите наших солдат в три ряда, чтобы они образовали огромный фронт кавалерии, который с двух сторон доходил бы до горизонта!.. Знайте, что владычество над миром будет принадлежать тому, кто сумеет схватить это проклятое и зловредное животное за гриву!..
Видно было как вожди, украшенные огненными перьями, неслись вскачь вдоль линии знамен, ревя во все горло свои хриплые приказы с зловещим треском в голосе; они старались заставить услышать себя, несмотря на шумную зыбь оружий и неистовое ржание лошадей, пляшущих от нетерпения между коленами негров, которые сами еле сдерживались, чтобы не броситься вперед.
Тогда дико вторглась военная музыка. Там-тамы, продолговатые барабаны, гулкие сосуды, дно которых обтянуто ослиной шкурой, скрипки с брюхом и нервами из бамбука, флейты и трещотки приступили к массивной и зернистой пыли.
Наконец, Брафан-эль-Кибир, стоя в стременах, очень высоко поднял свое копье к свежей розе зенита и открыл громадный рот, издавая могучее львиное рычание:
– Вперед!.. Вперед!..
Тогда фронт трех армий, соединенных край с краем, дрогнул во всю свою длину ста тысяч локтей и ринулся с криками, копьями и зазубренными саблями. Дрогнул над писком кур, детей и женщин.
Рысь скоро сменилась галопом.
Правое крыло, предводительствуемое Муллой, состояло из белых лошадей, тонких, как антилопы, сверкающих под водопадом хвостов и грив. Это крыло бросилось вперед, как большая горизонтальная струя.
Левое крыло, под командой Рузума, все состоявшее из черных лошадей, заклокотало в своем первом порыве, как колоссальный смоляной дым, закругленные крупы и шеи которого образовывали катящиеся и сжатые шары.
Проскакав тысячу локтей, Мафарка свернул направо, таким образом приближаясь к фронту кавалерии.
Внезапно узнав гривы своих друзей, Небид громко заржал.
Так как все лошади Брафана, Рузума и Тулама отвечали на этот призыв лихорадочными и пламенными приветствиями, Мафарка-эль-Бар снова повернул Небида и направил его к высокому мысу Фульгама, куда он надеялся увлечь все три армии.
Но он изменил намерение, видя, как сзади него оба крыла до такой степени удвоили скорость, что начали вертеться, отступая к своему центру. Эскадрон, который там находился, должен был замедлить галоп и вертелся на месте, как стержень понемногу закрываемого веера.
Мафарка подумал, что эти две массы воинов могли просто-напросто перерезать друг друга.
Поэтому он продолжал галопировать перед центром, все ускоряя аллюр своего жеребца, сходившего с ума от хруста сухих трав. У Небида были скачки и движения пантеры, особенно когда он описывал желтые росчерки и арабески из поднятой пыли.
Мафарка зачастую должен был закрывать глаза, чтобы не быть ослепленным, и, наклонившись над загривком, он слушал монотонный и безжизненный хруст кустарника, который топтал Небид, и вдалеке шум обвалов, производимых песчаными откосами, которые рассыпались под тяжестью.
Иногда, оборачиваясь направо или налево, он видел, как движется профиль этой фантастической кавалькады, точно волнистая вершина леса, наполовину погруженного в океан золотых песков.
Затем фронт кавалерии негров спустился по склону долины; оба крыла, казалось, топтались на месте, подобно волнорезам спокойной гавани под яростью волн, забежавших с простора.
Но можно было угадать их возрастающую быстроту по шуму, наполнявшему горизонт. Ураган дыханий, хриплые крики вождей, шум сталкивающихся щитов и лязг копий, грохот земли хрипевшей, как при трагическом распарывании живота.
Чистокровные лошади увлекали за собой загнанных норовистых кляч, потому что все, и люди и животные, чувствовали над собой зловещую тень Гогору, черной богини битв, которая двигалась длинными прыжками, топча фиолетовые горы Баб-эль-Футука.
И негритянские всадники, в своих траекториях потерянных молний, робко поворачивали глаза, чтобы увидеть, как далеко за ними поднимается желтый и прямой, как торс обелиска, торс богини, под огромным и угловатым кубом головы.
Ибо она не могла согнуть ни спины, ни одеревенелой шеи, и богиня бежала со всех ног, согнув колени, тряся многочисленными обвислыми грудями, подобными колоссальным тыквам на темно-красном сверкании облаков.
Гогору, прижав локти к бокам, с распростертыми руками, мягко качала своими тяжелыми песчаными кистями в такт мерным движениям своих тяжелых коленей.
Мафарке не было до нее никакого дела, так как он был занят вычислением угла, который образовывался двумя крыльями ужасной кавалькады. Этот угол был еще тупой, но он все более приближался к прямому. Мафарка говорил себе, что когда наконец угол станет острым, он сам легко может оказаться в западне, построенной только что собственной хитростью.
Тогда он бросил в ухо Небида целый шквал раздирающих криков и со всех сил укусил коня в шею; после погрузил руку в кровоточащую рану и потер кровью щеки Небида.
Чудное животное опьянившись, метнулось, подобно рессоре, но слишком сильно и потому нырнуло в илистую почву трясины, куда глубоко погрузились передние ноги.
Мафарка тотчас же высвободил из стремян свои ноги и постарался поднять Небида, лаская его трепещущую шею. Потом он бросил пригоршни песку по ветру, и ветер тотчас схватил песок, раздул и забавно завертел его вдали словно гигантский волчок.
Кружась, он бежал к рядам негров, которые все поглощали в неистовом беге. Долго видел Мафарка, как черные генералы с огненными султанами неслись галопом на краю массы. Потом они исчезли в спирали кавалькады, которая поглотила их прожорливым клокотаньем быстроты, обладавшей хищным и кругообразным жестом циклонов.
Наконец Мафарка смог снова сесть верхом и пустить в галоп Небида, сильно пришпоривая его. Но было поздно: он почувствовал, что погиб!..
В самом деле, оба крыла, и черное, и белое, которые в настоящую минуту кидались друг на друга, с неопределенным побуждением, были на расстоянии какой-нибудь тысячи локтей.
Негры Рузума, внезапно галлюцинированные, зарычали: – Эль-Бар!.. Эль-Бар!.. Море!.. Море!.. – они приняли негров Муллы, на их белоснежных лошадях, за черные утесы, торчащие из покрытого пеною моря, воображаемый запах которого уже опьянял всадников и лошадей.
Потом обе бурные массы, будто во сне, стали бросаться, как слепой колосс, на сумятицу криков, которые, как им казалось, неслись издалека. Всадники лежали на шеях лошадей. Туловище рвотой голоса было устремлено вперед, к голове лошади; безумие, втекая в ноздри, влекло лошадей к роковой скотобойне.
Обе колонны неслись, как два чудовищных обломка в океане пыли, и их зловещая щетина копий была похожа на сломанные мачты.
Мафарка слышал, как вокруг него хлопают и разрываются голоса, словно паруса во время кораблекрушения.
Все-таки у него еще оставался выход. И он ухватился за него.
Когда строй первого эскадрона рассыпался во вращательном разбеге, стараясь миновать бугристый гребень одного холма, Мафарка заметил за неровностью почвы пространство локтей в сто, усаженное кустарником; там ехали только три всадника.
Повернув Небида к этому месту, Мафарка пустил коня, как стрелу под градом взметенной пыли и камней.
Нельзя было терять ни мгновения, чтобы пройти между ними!..
К несчастью, через двадцать шагов эта последняя надежда исчезла при громком крике ярости, потому что три всадника инстинктивно прижались друг к другу.
Где пройти?.. Мафарка наклонил туловище вперед, сунул голову в гриву лошади, шею которой он резко сгибал, и ринулся на живот самого большого из трех негров. Горизонтальное копье последнего прошло над спиной Мафарки, который, схватив пояс негра в тиски правой рукой, выбил противника из седла.
С грохотом, как большой мешок с камнями, негритянский кавалерист упал.
Свобода и победа!..
Мафарка-эль-Бар сразу остановил Небида и завертел его на месте.
И тогда сердце короля от торжествующего восторга встало на дыбы вместе с великолепным черным жеребцом, который стоял, подняв передние ноги к небу, и уже вдыхал горячее безумие неминуемой резни.
Мгновения, предшествующие ужасному столкновению, показались бесконечными и удушливыми Мафарке, который, наконец, наконец!.. вздохнул всей грудью.
Его глаза были полны радостных слез и наслаждались этой трагедией, в которой было сто тысяч действующих лиц.
Оба крыла бесчисленной кавалерии сомкнулись одно с другим, оглушительно шумя.
Сначала это было качание ночного океана, в котором чудесным образом рождались среди толчков и завываний бурунов вулканические острова. Видно было, как, там и сям, кипели кучи крупов, подпрыгивающих под мрачным покачиванием обезглавленных всадников, которые протянув руки, плавали в водовороте на лошадях.
Потом образовалось чудовищное нагромождение лап и грив, которое долго билось в безвыходной тесноте копий и вдруг рухнуло от усталости, как большая постройка рушится в озеро смолы.
Но так как африканская ночь опускала на пустыню свои крылья серого ужаса, гигантские и слепые могильщики с лицом в саже бросились рысью со всех мест горизонта.
Их мантии из серой и желтой шерсти зловеще хлюпали, пока все бежали на очертания гекатомбы, изрыгая на умирающих проклятия и плевки. Иногда, словно для мрачного напоминания, они конвульсивно трясли подбородками и железными бородами: тогда огромными пригоршнями они поднимали красный песок последних сумерек и кидали его на эту неизмеримую падаль.
Тем временем, там, далеко, перед темными горами Баб-эль-Футука, дым котлов с ядом корчился, весь розовый, как баснословная змея, открывая очень широко свои глаза наивных звезд.
Собаки солнца
Поделиться книгой: