Помоги проекту - поделись книгой:
За валом солнечный диск освободил свою красную голову из кошмарного савана кровавых облаков, которые его окутывали, и нырнул на запад.
Море, освободившееся, наконец сладострастно вздохнуло под большим ветром желтоватых лучей в то время, как атмосфера, иссеченная золотом, огромная и томная, рассыпала массу длинных, беспорядочных, кричащих и трещащих, душащих и похотливых волос африканской ночи.
Мафарка жестом отогнал их далеко от своих глаз и сказал:
– Магамал, как раз сегодня ночью ты должен пойти к божественной Уарабелли-Шаршар, открыть свадебное ложе которой ты еще не удостоился!
– О, счастье подождет на ее устах меня до завтра… Я не хочу, чтобы сражались на валу без меня, и предпочитаю не спать эту ночь, лежа на спине наверху Гогорусской башни, этого ужасного гнезда звезд, которые могут даже у мертвых задеть чувство честолюбия!..
– Брат, хвалю тебя за то, что ты так говоришь накануне славной битвы… Я вижу, что ты подобно мне, умеешь держать на цепи свою страсть, как дога, которого спускают только в бурные ночи для того, чтобы защитить дверь супруги от воров!
И могучие глаза Мафарки с завистью созерцали зеленые купола мечетей, которые блестели переменчивым светом в своих мнимых пируэтах, подобно кружащимся дервишам; зеленые купола, одетые ветром, с остроконечной шапкой, которая распевает.
Вдруг с одного минарета прыгнул изумительным образом им на голову, как честолюбивый гимнаст, взлетающий далеко, в белое небо сумерек, фиолетовый крик муэдзина.
Военная хитрость Мафарки
Несмотря на тяжесть своих изношенных лохмотий, Мафарка-эль-Бар прошел беглым шагом две трети дороги. Но, как только он заметил перед собой неопределенные очертания предместий за группами банановых деревьев, он внезапно остановился для того, чтобы переменить походку. Тотчас же, имея облик старика лет сорока, с лицом запачканным грязью, как столетний нищий, он прошел, прихрамывая, безжизненные деревни, которые казалось, сдерживали свое дыхание под бесконечно-далекими звездами.
Даже собаки побоялись залаять, когда перед последней постройкой этот странный путешественник вдруг помолодел, как нельзя лучше. Поток черных орд был надут ужасом африканского мрака, в котором один ветер еще жил, занятый целиком тем, что подскабливал пески, старательно, словно не было ни малейшей возможности увидеть какого-нибудь прохожего на пустых улицах пустыни.
Но эта ничтожная забота об угрюмом соблюдении нищенского облика все больше и больше обессиливала Мафарку, который начал весело приплясывать на ходу, обрадованный тем, что укрылся за хитростями, перенятыми у мимов и гимнастов.
И он спросил себя:
– Найдется ли хоть один из комедиантов Бубассы, который сумел бы в один миг, без помощи белил и румян, преобразиться так же искусно, как сделал это я?.. Кто из них может узнать в этом печальном нищем, каким являюсь я, более жалкий и более хромающий, чем все нищие на земле, Мафарку-эль-Бара?..
Эти последние слова, которые Мафарка произнес слишком громко, заставили его вздрогнуть от суеверного страха; он поднял голову и широко раскрыл огромные руки для того, чтобы его грудь могла полнее вдохнуть безграничную, свежую ненависть пустыни.
– О, как родственна эта тишина! – вздохнул он. – Я чувствую ее на моих ногах, на моем животе, на моих губах, как мягкую простыню моей детской постели!.. О, это ты, Лангурама, моя милая мама, это ты бродишь вокруг моей кроватки, старательно оправляя ее легкой рукой!.. О, я узнаю твою руку!.. О, позволь мне, мамочка, прободрствовать эту ночь!.. Так надо!.. Не уноси свою лампу!.. Поцелуй и ложись потом в свою кровать из облаков!.. И спи спокойно!.. Не жди меня! Да будет сладка тебе эта ночь!..
И Мафарка-эль-Бар бросился вперед большими упругими шагами, скользя на роскошных рессорах ветра и катясь, как слово победное, прямо в уста к Богу.
И в беге он сжимал кулак, как будто на перекладине руля, когда барка с выпуклыми парусами идет на боку, перегоняя товарок.
И он шел, рассыпая во мрак крики насмешливого восторга, как рассыпает богатый виноградарь излишек виноградного сбора старым, надоедливым нищим, под тяжестью которых гнется плетень виноградника.
– О, Брафан-эль-Кибир! Мой враг! Ты еще спишь там, далеко, за предельными границами горизонта!.. И не слышишь, что я иду!.. Я несу тебе чудный и страшный подарок: я несу тебе свою, запертую, как сундук, голову!.. Но берегись, ах, берегись того, что там внутри!.. С зарей я буду у тебя в лагере, ибо я спешу налюбоваться твоим гигантским станом и резкими вздувшимися мускулами твоих воинственных рук, которые ты кормишь днем и ночью этим опьяняющим ветром пустыни. Твой разочарованный взгляд должен уметь лучше моего измерять с высоты звезд события земли… И я полагаю, что ты вполне равнодушен к жалким наслаждениям победы, которые совсем не могут рассеять твою неизмеримую меланхолию!.. Тебе нет дела до победы, не правда ли, о, скажи!.. Ты слишком мудр для этого!.. Тогда, о, будь настолько мил, мой Брафан-эль-Кибир, и дай мне победить тебя!.. Это каприз, это детская прихоть! Но я от этого болен! У меня только одно единственное желание, а именно, топтать ногами твои огромные песчаные замки, король пустыни!.. Сегодня мне нужны твои царства!.. Я их хочу!.. Я хочу их!.. Просто, чтобы позабавиться!.. Как радостно будет развалиться всей моей огромной душой в этой громадной пустыне, пышном и глубоком ложе солнца, сминая его песчаные матрацы!..
«Что такое равнина?.. Я больше уже не понимаю этого!.. Я, я, я стою на кривой мира, как гвоздь в колесном ободе, как стрела на тетиве огромного натянутого лука… Но кто меня спустит?.. И против кого?.. И против кого?..»
Он остановился на минуту, задыхаясь; потом снова возобновил свой танцующий бег под звездами.
И пел во все горло:
– Я здесь, обратив уста к небу, я здесь, как маленькая фарфоровая чашечка под этим горячим потоком черного кофе, которое как следует посахарено звездами!.. Но его льют со слишком высокого места и, положительно, струя слишком тяжела… Мой горшечник хорошо изогнул мои края, но, тем не менее, я никогда не смогу вместить все это, надушенное возбуждающим мраком. Может быть, я не та чашка, которая предназначена тебе, о, восхитительный ночной мокка! Но все же это странно, ибо концепция бесконечной вселенной отлично держится в литейной форме моей головы… подобно тому, как в незаметной лепешке, содержатся сильные духи, которые одни могли бы опьянить целый город… Увы! Мой фарфор трескается!.. Все вокруг меня и во мне уже в агонии. Вы стареете, дальние солнца, крутящиеся во всю прыть, как горячие колеса, вы, планеты, о, летящие брызги!.. А ты, наш солнечный диск, ты сегодня очень долго взбираешься на горизонт… Право, ты тоже начинаешь стареть… Нескольких веков будет достаточно, чтобы, сделать твое лицо цвета желтого золота меловым!.. Это твоя манера седеть!.. Потом ты от жары поголубеешь… После, немного сжимаясь, ты остынешь, растопившись; наконец твоя кора снова затвердеет. Это твоя манера умирать! Я вижу тебя во сне прозрачным и черным, как мумия. Твои спутники воспользуются твоей дряхлостью и бросят тебя; сколько бы ты ни глотал их – это не поможет твоим лучам мягким, как ноги паралитика. И ты, моя возлюбленная земля, ты сжимаешься! Излишек звездной гимнастики, вероятно! Факт тот, что ты худеешь! И потому ты стягиваешь пояс своего экватора на тропическом брюхе!
«От этого у тебя в животе малоутешительное урчание… Напрасно ты все более и более охлаждаешь глазки, которые строишь луне!.. Она, в конце концов, будет от ярости и желаний прыгать в твоих руках, чтоб выпить, наконец, полный поцелуй, после такой платонической любви!.. Помолись за нас, бедных блох, заблудившихся в сумасшедшем водовороте этой огромной земной постели!..
«Альдебаран! Плечо Ориона! Вы далеко не уползете на ваших дрожащих лучах, как на костылях!.. Нога Ориона… и ты, Созвездие Лебедя, вы тоже ослабнете! О, я не хочу любить ничто, кроме ваших огромных и живых взглядов, о, мои братья, Сириус, Вега, Созвездие Медведицы! Ибо в ваших глазах пламя первой юности!..»
Распевая это, Мафарка-эль-Бар еще бежал, влекомый, как легкий сор, незримым дуновением своей воли по мрачному океану пустыни, окруженный волнующимися качелями поднятых песков.
Но как только родившаяся заря, смеясь, разбудила на зените облака, он принялся красться, со скрытной медлительностью вора, между вершинами рыжеватых холмов, которые беспорядочно бежали во все стороны горизонта.
С перекаленного востока поднимались широкие отражения желтого экстаза, любовно склонявшиеся на землю, в то время, как на западе белые селения окрашивались под слегка фиолетовым небом в розовое.
Увеличение света и воды усилило скорость Мафаркиных ног среди стольких призрачных венчиков, которые расцветали там и сям на песке.
Вдруг Мафарка почувствовал колющие укусы голода, которые, помимо его воли, вели его к красному дыханию невидимого солнца… Оно вышло очень далеко, там, из дымящегося рта облаков, как большой аппетитный хлеб, горячий и с позолоченной корочкой, вкусно хрустевшей.
В тот же момент внезапный порыв ветра донес до Мафарки звук голосов, скрипящий шум колес и веселое ржание лошадей.
Моментально Мафарка бросился на землю ничком для того, чтобы лучше выпачкать в пыли бороду и щеки; потом он сел, скрестя ноги, и вытащив из-под своих лохмотий длинный шарф, желтый и грязный, старательно обернул им, как бинтом, правое колено. Наконец, оставшись доволен, он снова двинулся в путь походкой хромого нищего, и спина его дрожала в такт согнутой ноге, которая отлично хромала.
Когда он таким образом поднимался на холм, он увидел сквозь выемку дороги, что ниже разворачивается грозная армия, покрывая бесконечные равнины, вокруг которых лежали желтые песчаные пустыни; а вдалеке, направо, возвышались хаотические горы Баб-эль-Футук.
Их широкие и высокие хребты убегали огромными волнами охры, одни за другими, то выступая в пустыню острыми мысами, то открываясь, как глубокие заливы, куда пустыня врывалась своими зелеными оазисами и земляными селениями, топорщащимися от кактусов. Налево, равнина была более широка и лишь на расстоянии пятнадцати-двадцати миль можно было увидать, как улыбаются блестящие голубые зубы моря.
Вот на этом-то грандиозном горизонте, образованном обворожительной линией берега и великолепной зыбью гор – явились взором Мафарки неисчислимые полчища Брафан-эль-Кибира.
Они почти всецело состояли из кавалерии, которая развертывалась в бесконечности, на волнообразной почве, подобно огромному боа, цвет которого был черно-бело-пятнистый, в зависимости от масти лошадей.
Утренний туман делал бархатистыми красную щетину копий, светлые груды щитов, снежный кустарник грив и всюду наудачу насаженные коричневые палатки, похожие на вампиров, пригвожденных к земле за свои перепончатые крылья.
Казалось, что грозная армия укрывалась под гигантским серым дымом, поднимавшимся в нескольких местах; его торс расширялся, образуя огромные сосцы и руки кариатид, чтобы поддерживать фронтон уже мелового Зенита. Дым лениво отделялся от семи больших котлов, медный живот которых давил ползучие огни, ободранные и фиолетовые, которые стонали, как жертвы.
Негритянки, одетые в темно-красные шерстяные материи, танцевали вокруг огней, оглушительно и поспешно вопя. Почти все они были вооружены длинными, деревянными вилами, которые они от времени до времени погружали в зеленый и клейкий котел, дабы умерить кипение.
Плеск мешанины и треск хвороста примешивались, шумно споря, к корчам страшного дыма, падавшего на землю и скрывавшего дьявольский хоровод. И вдруг оттуда вышел гигантский воин и большими шагами направился к Мафарке, говоря:
– Ну, что тебе здесь нужно, вшивый нищий, прохожий колдун, немой рассказчик? Какой самум пригнал твой чудовищный скелет в лагерь Брафан-эль-Кибира?
По красным перьям, пылавшим в его развевавшихся и спутанных волосах, по многочисленности раковин, бренчавших на его угольном теле, татуированном голубыми лунами, – Мафарка тотчас же узнал одного из генералов негритянской армии.
Поэтому он еще более захрипел и пробормотал невнятный ответ.
– Говори громче! – вскричал генерал. – Но прежде всего, склони свою голову до земли, трижды благословляя мое имя!.. Ты не знаешь моего имени?.. Ах, мерзкий земледелец! Я прикажу дать тебе сто ударов по подошве ног, если ты сию же секунду не произнесешь моего имени… Ну, поторопись!.. Что ты делаешь тут, дрожащий и ошарашенный, с грязной рожей и маленькими, глупыми, гноящимися глазами. Но мне жалко тебя, и я скажу тебе сам, кто я такой. Меня зовут Мулла и я командую одной из наших четырех армий! Знай, что мной восхищаются и меня боятся с одного конца пустыни до другого!
При этих словах Мафарка бросился лицом на землю; оставаясь лежать ничком, он робко поднял голову, чтобы пробормотать:
– О, да благословит Аллах тысячу раз твое имя!.. Я иду от Желтого Моря и уже вот трое суток не проглотил ничего, кроме кусочка меча-рыбы; зато вдоволь наглотался песку. Я умираю от голода и жажды… Но я могу заплатить за небольшое угощение чудесными историями, так как я по ремеслу гадатель и рассказчик.
– Встань, – сказал Мулла, – и иди за мной! Я отведу тебя к нашему верховному вождю, Брафану-эль-Кибиру, который будет так добр, что примет тебя в своей шелковой палатке, вышитой жемчугами и золотом.
Сказав это, негритянский генерал повернулся и пошел, сопровождаемый Мафаркой, в середину армии негров. Он прыгал по уже раскаленному песку гибкими, мерными и длинными прыжками, скользил между кострами, окаймлявшими дымящийся рядом лагерь.
И Мафарка задыхался, волоча за ним следом свое тело: он скорее качался, чем шел, притворялся, что ежесекундно падает на разбитые усталостью колени. Порою он проводил скорбно ладонью по глазам, сожженным пылью; он держал их полузакрытыми, чтобы сделать вид, что у него мучительное гниение век.
Сильный запах перца, благовоний и корицы долетал на медленных клубах ветра; они приподнимали свои песочные мантии и снова складывали их, ложась на некотором расстоянии, как пилигримы в храме Мекки. Мафарка сделал шагов двести, и перед ним выросла огромная палатка. Она была наполовину красная, наполовину черная, вся зажженная отражением песков.
Разгневанная и раздвоенная геометрия этой коричневой палатки изрезывала пылающую небесную лазурь. Каштановые крылья палатки, отягченные зеленоватыми стекляшками и надутые пустынным ветром, были похожи по временам на старую подводную часть судна, усеянную водорослями и мхом. У входа стоял колоссальный негр, совершенно голый, с широкими ногами и массивной головой. В его кудлах грациозно раскачивался целый сад разноцветных страусовых и павлиньих перьев. В его взгляде и позе была какая-то непринужденная элегантность, в одно и тоже время барская и кочевническая, которая мгновенно очаровывала.
Лопасти его ушей были проткнуты кружками из душистого дерева.
Это был великий вождь Брафан-эль-Кибир, лично наблюдавший за работой двух десятков солдат, которые сидели на корточках и старательно покрывали наконечники копий желтым ядом.
Мулла скрестил на груди руки и согнул спину перед вождем. Обменявшись потихоньку несколькими словами, оба начальника сделали Мафарке жест приблизиться и исчезли в палатке.
Он ловко проскользнул вслед за ними в треугольное отверстие и очутился в красноватом и теплом полумраке, где смутно шевелились, вровень с землей, силуэты воинов.
Вторая дверь, открытая в глубине, выходила прямо в центральную аллею огромного лагеря, вдали примыкавшего к охровым горам Баб-эль-Футук. Эта большая дорога была выбита направо и налево океаном белых и черных крупов; их летящие свирепые гривы, страшный приторный запах и неистовое ржание как будто вздували полотно палатки.
По приказу Брафана-эль-Кибра открыли другие треугольные отверстия и Мафарка мог тогда различить негритянских генералов; они сидели все на полу, скрестив ноги, кругом него.
Все они были похожи на Муллу своими лицами, блестящими под кудлами, как металл, наполовину еще скрытый в жильной породе; но их тела были самой разнообразной черноты. Тут были груды масляной и вонючей черноты, заросшие густой шерстью; руки цвета сухого посеревшего перца, кофейные плечи, бицепсы раздутые, как картофель; ноги походившие на огромные раздавленные картофелины, чешуйчатые, с облупившейся кожей, кривые, как корни, с большими окаменелыми пальцами.
Они все были заняты чисткой оружия. Таким образом, Мафарка, севший возле Брафана-эль-Кибира, мог, не спеша, не подавая вида, изучить все страшные кортики негров из Балоло, копья Игузов и деревянное метательное боевое снаряжение, которым пользуются Бенгальские охотники. Внезапно внимание Мафарки было привлечено странным орудием, употребление которого торжественно объяснял Мулла. Это был дротик длиною в два локтя, имевший форму распластанной ветки, у которой широкие цветы были снабжены острыми лезвиями, а крючкообразные почки похожи на орлиные клювы. Держать это оружие надо было за маленькую рукоятку, покрытую кожей, и кидать горизонтально, вроде того, как дети бросают рикошетирующие камешки в морскую волну.
Затем сильными и живописными жестами Мулла нарисовал те опустошения, которые производятся этим страшным оружием, которое, вдруг оживая под давлением рук, летит повсюду, кусая направо и налево, выскакивая из разорванных животов для того, чтобы вцепиться в другие животы или в другие лица, в своем веселом вертящемся полете, автоматически ускоренном эластичными клапанами, вырывая глаза, уши, пальцы. Словом: разъяренная, злопамятная оса, хищная птица, пьяная от крови, сходящая с ума.
Брафан-эль-Кибир слушал эти объяснения не особенно внимательно, занятый большим дротиком формы омара, опустошенный живот которого он старательно наполнял, наливая туда зеленоватую смесь, содержавшуюся в маленьком каменном флаконе. Потом вождь с удовольствием заметил, что клешни, продырявленные маленькими капиллярными каналами, очевидно, не были закупорены, так как их кончики, при встряхивании этого мрачного оружия, зацветали зеленоватой каплей. Мафарка узнал яд котлов, который должен был проникать в раны, производя там немедленное разрушение.
Другие дротики в виде скорпионов и палицы, похожие на черепах с острым щитом, также интересовали его. Но вдруг Мафарка заметил устремленный на него испытующий и свирепый взгляд Брафана-эль-Кибира и пробормотал жалобным, гнусавым голосом:
– Будь добр, великий вождь негров, и осчастливь своего нижайшего слугу! О, дай ему воды для того, чтобы промыть глаза. Они горят так, что немыслимо выносить эту боль!
Брафан-эль-Кибир повернулся к глубине палатки:
– Якуб! Взгляни на глаза этого нищего!
Старый негр, укутанный красноватыми кожами, подошел. Сунув крючковатый, как у старого ястреба, нос в глаза Мафарки, он пробормотал:
– Самум съел твои глаза. Ты не долго будешь иметь радость видеть солнце! Но я тебе дам несколько Роганских капель, которые облегчат твои страдания.
Он исчез в темном углу и через несколько мгновений вернулся, показывая желтоватый флакончик.
– Сюда входят отличные вещи, – сказал он. – Розовая вода, латушная вода, эссенция ириса и подорожник.
Мафарка встал на колени, запрокинув голову, а Якуб медленно стал наливать тонкую струйку беловатой воды в правый глаз.
Но еще до того, как жидкость коснулась глаза, пациент скорчился и подпрыгнул, закричав так пронзительно, что все негритянские генералы вскочили на ноги, осмеивая его и осыпая бранью.
– Ну, перестань кричать, старая падаль, и поторопись со своей сказкой, если ты хочешь, чтобы Брафан-эль-Кибир накормил тебя!
Тогда Мафарка медленно поднялся и уселся около Муллы. Затем, дважды качнувшись взад и вперед, он сказал:
– Хочешь, великий король негров, я расскажу тебе забавную историю про барышника, фаршированную рыбу и черта?..
– Согласен, – ответил Брафан-эль-Кибир, сделав знак внутрь палатки.
Немедленно вышли слуги и поставили посредине круга жаровню с горящими палочками фимиама и большой поднос с дымящими трубками, оправленными в металл. Брафан взял самую большую, с длинным бамбуковым стволом и маленькой медной головкой, отделанной нефритом; сильно затянувшись раза два, он проворчал:
– Начинай!..
– Речь идет о Мафарке-эль-Баре!.. – начал рассказчик голосом, словно разбитым астмой и придушенным старческим катаром. – Вы может быть не знаете, что король Телль-эль-Кибира был некогда простым барышником на Римлабургской ярмарке. Он был очень богат, и его очень уважали в среде барышников. Это было понятно, если принять во внимание количество и красоту лошадей, гарцевавших вокруг него, в то время, как он торговал, сидя на циновке, в своем чудном переднике сиреневого шелка… Один демон, переодетый богатым торговцем, толкаясь в ярмарочной суматохе, остановился и застыл от восхищения перед одной из лошадей Мафарки, которая привлекала всех своим необыкновенным цветом… Это был великолепный жеребец весь вороной; только грива и хвост были красной масти, как два факела…
При ответе поднялся ураган веселости, и голоса негров застучали, как камни на морском берегу; эта веселость распространилась за палатку, заражая всех полковых лошадей, которые, в обнаженном до непристойности блеске солнца, неистово заржали от радости.
– Итак, – продолжал мнимый нищий, возвышая голос, – демон заплатил, не торгуясь, три тысячи пиастров, вскочил в седло и бросился вон из города. Вскоре он с ужасом заметил, что грива и хвост его жеребца зажигались от трения об воздух, так что повсюду разливался пожар, когда они проходили по переулкам селений, где дома выдаются, касаясь друг друга своими выступами. Тогда демон хотел вплавь перейти реку, но жеребец не гас, несмотря на глубокую воду. В лесах, через которые он мчался во весь опор, он прорывал пылающую дыру, подобную глотке горнила… Это было в апреле… Любовная пора животных… К несчастью для демона, они встречали много кобыл, и этот проклятый жеребец, пьяный их запахом, тряс своей хлещущей гривой возле боков кобылы, которая подскакивала от ожога, отчаянно брыкаясь. Хотя демон был отличным наездником, он все же был три раза выбит из седла… В третий раз он сломал себе руку!
Взбешенный тем, что животное, за которое он заплатил такие деньги, сломало ему руку, демон вернулся в Римлабург и побежал пригласить к обеду Мафарку-эль-Бара. Потом, оскопив жеребца, он велел поварам искусно сварить отрезанное и подать к столу в назначенный вечер в зале своего дворца, окна которого вдыхали зеленое испарение и соленую свежесть моря.
Повара нафаршировали кушанье простоквашей, приправив фиалкой и корицей, и дивный горячий запах опьянял всех.
– Вот замечательная рыба! – сказал Мафарке демон, скрещивая ноги перед циновкой, на которой стоял поднос чеканного золота, с кушанием. – Вот рыба неизвестной породы и восхитительная на вкус!.. Ты можешь съесть ее всю, потому что я уже насладился такою же сегодня утром и не хочу портить себе удовольствие повторением!..
Мафарка не заставил себя упрашивать и, взяв в руки мнимую рыбу, жадно проглотил все… Потом он стал шумно дышать… Пришлось открыть все окна.
– Слишком жарко!.. Еще слишком жарко!.. Сегодня вечером нет воздуха в городе!.. Нет воздуха на море!.. Этот залив узок!..
Последние слова были заглушены бесчисленными раскатами хохота: точно лавина камней в гулкой пустоте шахты.
Брафан-эль-Кибир лежал на животе, поставив локти на циновку, и растянув рот до ушей, надрывался от веселого смеха, тряся разноцветным садом своих колыхающихся кудл. Его подбородок привскакивал в ладонях при каждом взрыве смеха, который потрясал его могучую спину огромной, черной ящерицы.
Но вдруг он вскочил одним прыжком и насторожился, прислушиваясь…
Все смолкли, чтобы тоже послушать. Смутный шум доносился с противоположной стороны лагеря.
Почти тотчас же в конце дороги, под горами Баб-эль-Футука, охряные бока которого были покрыты черноватыми муравейниками, показался пляшущий силуэт всадника, скачущего во всю прыть.
– Ведь это армия Фарас-Магаллы? – спросил Брафан-эль-Кибир.
– Да, – отвечал Мулла, – я вижу его старшего капитана, Гакора, который мчится к нам… У него хорошая лошадь!..
Перед палатками поспешно приготовили проход, расставив телеги.
Ржание растаяло в вихре озаренной солнцем пыли, в стуке стремян, в глухом треске кожи щита… Едва только прекратился этот шум, как атлетическая фигура Гакора вырисовалась в треугольном отверстии. Грудь капитана задыхалась, а черные плечи, облитые потом, блестели на солнце.
– Великий вождь негров! – сказал Гакор. – Фарас-Магалл кланяется тебе и ждет твоих приказаний.
Поделиться книгой: