Помоги проекту - поделись книгой:
Но — вот он, крест судьбы — абсолютно новым может быть только смерть. Не как понятие, а как природное явление. Смерть — абсолютно новое потому, что до ее прихода ее абсолютно нет, а когда она приходит, то старому (жизни) абсолютно не остается места.
Да, я, как белка в колесе, вращаюсь в понятии смерти.
Что проку? Понятие может быть любым, но это ни на йоту не оттягивает встречу с самой смертью. (Глава 14).
Аналогично, — зная, что Земля вращается вокруг Солнца, можно подбирать какие угодно доказательства, которые все могут быть опровергнуты; однако, факт вращения останется незыблемым на веки вечные.
Хотя… Этот факт не дался сам собой, он — продукт огромной работы человеческого интеллекта, так и знание смерти — не есть самоданность. Животное не знает смерти, а человек знает.
Позволю дерзость перефразировать каноническое изречение: не труд, а знание смерти создало из обезьяны человека.
Впрочем, и этот гипотетический тезис не умаливает знания неизбежного конца.
Зато он ЕСТЬ новое, позволяющее и мне его иметь, любить и жить с ним. А это уже не «Фи»!..
Философские творения, как и жизнь, имеют конец, хотя не все философы-творцы это признают и пытаются создавать такое содержание, которое по их замыслу гарантировало бы творению вечное существование.
Многие творения, действительно, не кончаются, а продляются в жизнетворчестве мыслителя; вместе с тем, они все равно имеют предел — смерть их создателя. Исключение составляют только герменевтические интерпретации, так как их субъектом является не отдельное Я, а некая амфигиперальная реальность, распыленная во времени на множество историко-философских единиц. (Глава 28).
Если говорить о текстах, то их всеединство неминуемо включает в себя смерть (Глава 30), которая реализуется, помимо знакового (Буквенного) окончания, еще и в жизнемыслительном финале. Последний субъективно фиксируется творцом в виде тезиса: «я все сказал».
Итак, Я ВСЕ СКАЗАЛ. Мне больше нечего сказать. Естественно, не выходя за парадигму настоящих вариаций. А посему мой разум отходит осваивать новые горизонты.
Ученые критики, пожалуй, воскликнут: «Да ты толком ничего не сказал-то!». И, может быть, будут правы.
Но, тем не менее, я ТАК прожил отрезок моей жизни. Я ТАК оформил в тезисы мою жизнь-искусство. В творчестве я хоронил себя и, следовательно, достигал необходимой свободы и независимости (Глава 25). Я ТАК познал истину бытия и смерти, социума и философии.
«А уж социум здесь причем?» — вновь удивятся критики, будто заранее зная, что и как нужно говорить о социуме.
Если заранее знать, то стоит ли философствовать, а если не знать, то надо быть готовым к неожиданностям. Больше того. Сущность философии, как раз в том и заключается, чтобы производить на свет нечто абсолютно новое, возвышающееся над бытующим сознанием эпохи.
Философское открытие подобно умиранию одного и рождению другого. Вот-вот рожденное еще не входит и не может входить в стереотипы и идеи массового сознания (пусть то даже полно претензий на философскую форму) и только потому, что его там нет до появления, но и потому, что само массовое сознание умирает для него в момент рождения. (Глава 32).
Это принцип, — он действует и в обратную сторону. Если в творении обнаружено то, что безболезненно воспринимается публикой, значит оно — все, что угодно, возможно даже религия, искусство или наука, только не философия. Философия — это то, что само из себя невозможным способом извывертывает истину.
На что ориентируется современное общественное сознание под флагом философии? На то, чтобы много, толково, умно, скоро говорить о политике, о социуме, о прошлом, о человеке, о новом мышлении и т. д. и т. п. Сколько здесь еще нерешенных проблем! Да и жизнь подпирает.
Однако, как ни парадоксально, истина лежит сверх и даже вне данной необузданной предзаданности. Истина в том, как не поддаться этому напору бытия и схватить нечто, обходящее возможности течения. Зацепиться за берег и почувствовать под ногами почву. Как говорит поэт:
Средство одно — любовь. И я любил, и творил, и каждым тезисом, каждой буквой творения изливал и утверждал окрест себя любовь. В какие-то секунды достигал даже пика амфигиперального блаженства, а именно тогда, когда моя творческая воля отождествлялась с извывертывающейся самостью. (Глава 31).
И все же я не знаю, содержится ли в том, что я сотворил и выпустил в мир, это «сверх», это «глубже», это «вне» посюстороннего, причастное к истине. Творцу не дано знать цену своему творению, — это прерогатива истории. Невозможно изнутри определить, какая часть и во что прорастает после конца целого.
Невозможно, но я дерзнул укротить невозможное, заглянув по ту сторону бытия и небытия.
Фридрих Ницше так оценивал «потустороннее» философствование — свое и своих братьев по духу:
«…У нас пальцы, безрассудно ухватывающие непостижимое, у нас зубы, рвущие, и желудки, переваривающие непереваримое; …мы собиратели и упорядочиватели с раннего утра и до позднего вечера, скопидомы своих сокровищ и своих ящиков письменного стола, набитых доверху, расчетливые в выучивании и забывании, изобретательные в создании схем, порой гордящиеся скрижалями категорий, порой педанты, порой ночные совы труда даже в самый светлый полдень, …мы прирожденные привороженные ревностные любители УЕДИНЕНИЯ, нашего же собственного глубоко полуночного, полдневного уединения…»32
Может быть, обретенная в такой дерзновенной уединенной невозможной саморефлексии истина и составляет твердь нынешнего социума и являет софросину (Глава 21). современного человека, ищущего свое место в жизни, пока его еще не настигла смерть.
1 Гельдерлин Ф. Гиперион. Стихи. Письма. Сюзетта Гонтар. Письма Диотимы. — М., Наука, 1988, с. 33.
2 Федоров Н. Ф. Сочинения. — М., Мысль, 1982, с. 364.
3 Гегель Г. В. Ф. Наука логики. В 3-х т. Т. 2. — М., Мысль, 1971, с. 187.
4 Гегель Г. В. Ф. Там же, с. 193.
5 Федоров Н. Ф. Там же, с. 555.
6 Ницше Ф. По ту сторону добра и зла. Разделы первый и второй. — «Вопросы философии», 1989, № 5, с. 124, параграф 1.
7 Ницше Ф. Там же, с. 125, параграф 4.
8 Ницше Ф. Там же, с. 127—128, параграф 9.
10 Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. Т. 26. — М., Художественная литература, 1936, с. 767.
11 В скобках по тексту будут даваться ссылки на параграфы настоящих вариаций, для акцентирования логической связи тем.
12 Ницше Ф. Там же, с. 129, параграф 11.
13 Ницше Ф. Там же, с. 132, параграф 17.
14 Ницше Ф. Там же, с. 132, параграф 17.
15 Ницше Ф. Там же, с. 132, параграф 18.
16 Ницше Ф. Там же, с. 140, параграф 30.
17 Ницше Ф. Там же, с. 136, параграф 24.
18 Ницше Ф. Там же, с. 136, параграф 24.
19 Ницше Ф. Там же, с. 137, параграф 25.
20 Ницше Ф. Там же, с. 138, параграф 26.
21 Платон. Государство, 514a—517d. — В кн: Платон. Сочинения в трех томах. Т. З, часть 1. — М., Мысль, 1971.
22 Платон. Хармид. Лосев А. Ф. Вступительная статья. — В кн: Платон. Диалоги. — М., Мысль, 1986.
23 «Здесь имеется в виду известное место из «Одиссеи», где Пенелопа говорит еще не узнанному ее мужу об обманчивых и истинных снах. …У Гомера чувствуется в стихах игра слов… Она хорошо выражена в переводе В. В. Вересаева:
Тахо-Годи А. А. Примечания к диалогу Платона «Хармид». — В кн.: Платон. Диалоги. — М., Мысль, 1986, с. 556, прим. 33.
24 Ницше Ф. Там же, с. 141, параграф 32.
25 Ницше Ф. Там же, с. 142, параграф 34.
26 Ницше Ф. Там же, с. 145, параграф 41.
27 Ницше Ф. Там же, с. 143, параграф 37, (нюанс перевода мой — С. Б.).
28 Ницше Ф. Там же, с. 147, параграф 44.
29 Ницше Ф. Там же, с. 135, параграф 22.
30 Ницше Ф. Там же, с. 129, параграф 11.
31 Танат — древнегреческий бог смерти.
32 Ницше Ф. Там же, с. 147, параграф 44.
ПРОЗА
Андрей Козлов
ДЕТСТВО, ОТРОЧЕСТВО, ЮНОСТЬ и МОИ УНИВЕРСИТЕТЫ
Материал Андрею Козлову был заказан редакцией для рубрики «Философская автобиография». Первую подобную публикацию мы осуществили во втором номере нашего журнала (см. Анатолий Арендарь «Ржавый фонарь. Попытка наделения своей жизни смыслом»). В случае же с Козловым мы, на наш взгляд, имеем более или менее (скорей первое, чем второе) художественную прозу. Поэтому и сочли возможным перенести эту работу из раздела «Размышления» в раздел «Проза». Объяснятся по этому поводу, скорей всего, не имеет смысла, но именно отсутствие смысла в каком-либо действии и вызывает к жизни объяснения как таковые.
Автобиографическое эссе — это любимый литературный жанр русского народа. Вспомним «Житие протопопа Аввакума, написанной им самим» или «Архипелаг Гулаг». К сожалению, не все замечательные люди записывали свою биографии, поэтому как суррогат появились разного рода ЖЗЛ. Некоторые замечательные люди вообще не существовали, поэтому появились книги о Чичикове, Соне Мармеладовой. Иногда писатель в силу тонких психологически-политических обстоятельств описывал себя, переодетым в какого-нибудь героя. Например, Флобер признавался: «Мадам Бовари — это я сам». Но если в книжке не оставалось намека на автобиографичность, русский народ говорил: «Зачем мне ваши фантазии!»
Итак: кто аз есмь?
Кем был в прошлой жизни, убейте, но не помню. Честно говоря, каких-либо серьёзных попыток это выяснить я тоже не делал. Иногда мне кажется, что я не совсем точно понимаю, кем я был даже в «этой» жизни. Сейчас занимаясь мнемоническими упражнениями, забираясь в свои 5, 10, 15 лет и стараясь это всё описать, мне почему-то хочется возразить Флоберу: «Я» — это «Мадам Бовари»». Но кем бы оно, это «Я», ни было, по порядочку попробуем рассказать…
Я родился в великом 1956 году спустя три месяца после XX съезда партии, на котором Хрущёв разобрался со Сталиным, в Свердловске в роддоме возле ЦПКиО им. Маяковского. Мои первые более-менее связные воспоминания связаны с нашей квартирой на одиннадцатом этаже дома «Динамо» (сейчас это гостиница «Исеть»).
В те времена в Свердловске не было ни «пенала» здания Областной администрации, ни вообще хотя бы одного 16-ти и даже 9-ти этажного дома. Я жил на самой верхотуре и смотрел на всё это, что было внизу: проспект Ленина, трамваи, тротуары. Мы носились по длинному коридору нашего дома с моим другом Олежкой. Однажды по его рассказам мы залезли на чердак, с чердака на крышу и свалились вниз. Там внизу был спортивный магазин «Динамо», и туда как раз привезли спортивные маты. На них-то мы и упали, слезли и пошли домой. Я ничего этого не помню, помню только сами эти рассказы Олежки в другом нашем доме на Первомайской, где прошли остальные годы моего детства, отрочества и тревожной молодости. Сейчас мы, вспоминая этот дом, утираем ностальгические слёзы, потому что давно там не живем: Олежка живет в самом конце Восточной возле ЦПКиО, а я живу на Бажова возле парка Энгельса в доме наискосок от «Пельменной».
В детстве помимо мамы, папы, сестры, брата (когда он не дрался) я любил кошек, свою воспитательницу в детском саду Анну Ивановну, которая напевала песенку «Рула-тырула-тырула-тырула-рула-тырула-тырула-ла-ла» на финском языке, и конечно, я любил Ленина. Потому что благодаря ему я мог жить в социалистической стране, где нет капиталистов, расовой дискриминации. То есть, одна удача за другой: квартира в самом высоком доме, воспитательница, которая так прекрасно поёт «Рулу-тырулу», социализм. В общем, повезло. Я чувствовал себя избранником. Папа имел художническое образование и меня тоже учил рисовать. Однажды я нарисовал бегемота, которого из болота вытаскивают подъемным краном. Меня все так хвалили, что в конце концов после всех этих рахитов, корей, ангин, которые увеличили мою интровертированность, я как-то поверил в свою талантливость. Но по большому счету, пожалуй, моим единственно в каком-то смысле выделяющимся талантом было свойство считать себя гением, ничего особенно гениального при этом не сделав, и не моргать. Однажды я спросил отца:
— Папа, скажи, а какие недостатки были у Ленина? Ведь у всех же должны быть ну хоть какие-то недостатки.
Папа долго думал, а потом сказал:
— Слишком уж доверял Зиновьеву и Каменеву, которые потом оказались уклонистами.
Я спорить с папой не стал, но доверять «уклонистам», мне казалось, куда симпатичней, чем их расстрелять. Так что недостатков у Ленина папа не знал.
Когда мне было 5 или 6 лет, когда я систематизировал свои исторические представления, мне захотелось уточнить такой вопрос:
У нас, русских — Ленин вождь, а у немцев — Гитлер вождь. Да?
Нет, нет. Ленин — это вождь всего прогрессивного мира, не только русских, а Гитлер — вождь немецко-фашистских оккупантов.
То есть, Ленин не только у нас, но и у всех. Это звучало не так стройно, но вдохновляюще. Но так или иначе, потом пришлось всё-таки самому разбираться, кто чей вождь.
На самом дела «автобиографическое эссе» никакое не автобиографическое. «Моё» тут — дело десятое. Это лишь неожиданный такой, как бы невзначай толчок к тому, что можно условно назвать «самосозерцанием». Обычно люди не хотят заниматься чем-то напоминающим «созерцание». Люди, делающие так, кажутся им сумасшедшими.
Есть жизнь, есть телевизор, жратва, рыбалка. А смотреть в себя? В себя? Ну что там смотреть? Ну, Аркадий Райкин. Ну, Смоктуновский. А что я не видел в самом себе?! И так вот человек ловит рыбу каждое воскресенье. А что там в этой проруби? Что-что! Рыбёшка! А что внутри себя? Там Наполеон, Магомет, Омар Хайям, Смоктуновский, Ленин, Зиновьев, Каменев, — там всё. Итак, «автобиография» — это своего рода мистическое действо. Мы читаем чью-нибудь ЖЗЛ, строим нечаянно образ смысла своей жизни — и этот образ придаёт нашей жизни пульсирующий, свежий ритм. Это не просто побасенки, это, как в наше время выражаются, «система».
Итак, Фидель Кастро со своими соратниками-революционерами освободил Кубу от капитализма. Они договорились не брить бороды, пока социализм не победит во всем мире. Вместе с Хрущёвым они приехали в Свердловск. Все оставили свои рабочие места, вышли на улицу приветствовать кубинского революционера с бородой. Мы с мамой стояли на углу Ленина и Луначарского, как раз напротив дома «Динамо». У меня, как и у всех, был в руках кубинский флажок из бумаги.
— Когда появится «чайка» с Фиделем, будем кричать «Вива, Куба!», — объяснила мама. Когда же «чайка» появилась, всё взорвалось громыхающим, ревущим и радостным «Ура!». Мы своими глазами видели революционера Фиделя Кастро. Опять повезло. После встречи мы пошли с мамой к ней на работу в Совнархоз (сейчас в этом здании главный корпус Университета), а после работы смотрели фильм «Человек-амфибия». Сначала было очень страшно, когда Ихтиандр в чешуйчатой маске плавал под водой под жутковатую музыку. А потом он навеки ушел в море, потому что капиталисты испортили ему легкое и у него осталась лишь жабра. Но зато в фильме были веселые песни вроде «Эй, моряк, ты слишком долго плавал».
Только какие-то веселые развлечения могли отвлечь от этих безнадежно грустных мыслей: одинокий Ихтиандр в пучине моря, подлый капитализм, смерть… Помимо разных скучных занятий всегда находились и веселые, и даже интересные. Я любил лазать по заборам, по толстым деревьям. Любил ходить по темному подвалу без фонарика (между первым и вторым подъездом был подвал, который иногда не закрывался, и мы небольшой группой проходили по этому «мрачному подземелью»).
Я любил залазить на крышу по пожарной лестнице. Не так, чтобы совсем дух от всего этого захватывало, но заполняло унылое существование приключениями.
Больше всего увлекало строительство какого-нибудь «штабика» или создание «шайки». Надеюсь, что в этих «штабиках» и «шайках» есть какие-то реликтовые архетипы. Почти в каждом пионерском лагере, куда меня обычно отправляли летом, я входил в какую-нибудь небольшую «шайку». Однажды то ли в после 6-го, то ли после 7-го класса меня отправили в пионерлагерь «Восход», и там у меня не было никакой шайки, ни единого человека. Там были хулиганистые ребята. Кому-то даже лицо в кровь разбили, но меня никто не трогал и не обижал. В свободное от собирания шишек вокруг корпуса время я шел к забору лагеря, собирал ягодки земляники и плакал, я был один-одинешенек, я хотел домой в Свердловск с клумбами разноцветных ромашек. Когда в родительский день приехала мама, я заревел:
— Увози!
Мама не выдержала. Она совсем не умела быть строгой ко мне, как, наверное, и большинство советско-российских матерей.
Однажды мы построили «штабик» из кирпичей прямо во дворе, на клумбе возле забора. Кирпичи взяли на стройке и построили небольшой домик как у папаши Тыквы в «Чипполино». Но подошел Лапшов-старший и буркнул:
— Чё это вы тут делаете?
— Штабик строим, — ответили мы испуганно. Он пнул стену и всю нашу работу испортил. При социализме тоже оставались такие вот супчики. Я обозвал его «фашистской рожей» и понесся, так что пятки сверкали.
— Я тебя поймаю, Козел-младший! — пригрозил мне Лапшов-старший.
Но особо-то он меня не ловил. Однажды даже, наоборот, вытащил из пруда в дендрологическом саду на Первомайской, где я чуть-чуть не утонул. Утонуть не утонул, но нахлебался. Внутри какие-то водоросли вонючие и так противно-противно: «А вдруг бы утонул».
— Не умеешь плавать, так чё ныряешь, дурак.
Но вот Лапшов-младший, тот королился без конца. Так что мы против него организовали «шайку». На полном серьёзе. В целом она называлась «антилапшичники». Время от времени мы показывали Лапшову-младшему «зубы» и свою солидарность. С моим соседом Мишкой, сыном директора Политехникума, мы даже разработали программу. Наряду с общедемократическими пунктами, вроде «Янки, вон из Вьетнама!», там были и пункты местного характера. Так программа объявляла о создании «антилапшичнической» организации с целью дать отпор его попыткам королиться во дворе и, наконец, попросту побить. Когда батя прочитал эту программу, он почему-то перепугался. (До сих пор не знаю, почему.) Серёга Шаманов, в будущем сын мэра города, начитавшись книг про индейцев, предложил назвать нашу «шайку» «Ковбой». Так и сделали. Мы нарезали листовочек, напоминающих по размеру визитные карточки, на одной стороне нарисовали ковбоя в шляпе с повязкой, закрывающей рот, на другой подписали: «Долой лапшичников».
Поделиться книгой: