Помоги проекту - поделись книгой:
Впрочем, массовый предрассудок настроен на обратное. Считается, что зачем-то надо высвободиться из сети понятий, вырвать из нее пару звеньев (эйдосов), оболванить их с помощью опрощающей методологии и заплести в силлогизм, подобный плетке, дабы подстегивать им мыслящее существо к еще более простым определениям-лозунгам, якобы удовлетворяющим какие-то духовные потребности человека. А паутина живой действительной мысли объявляется иллюзией.
ВОТ И ЭТО мое философское тезистирование не будет ли окрещено интеллектуальной забавой? Может быть, ему уже уготовлена участь фикции?
Но… «Почему бы миру, который КАК-ТО ЗАТРАГИВАЕТ НАС, и быть фикцией? А если кто-то спросит: «Так должен же быть и ее создатель?» — то отчего бы не ответить ему ясно и понятно: «Почему?» Вот и это «вот и это», может быть, тоже фикция? Так разве не позволительно отнестись несколько иронически и к субъекту и к предикату с объектом?»25
Вот ирония живого мышления:
— В живом мышлении нет субъекта, есть только предикаты, которые, группируясь, сжимаясь, коагулируя и эманируя, обретают форму субъекта. (Глава 13). Невозможно отделить субъект от его предикативной формы: любая попытка сделать это приводит к простому ранжированию предикатов.
— В живом мышлении нет предикатов, существует только один извывертывающийся субъект, по форме равный есть-бытию, а каждый выверт, или предикат, представляет его модус. (Главы 12 и 13). даже небытие — модус экзистирующего субъекта. (Глава 8).
— Так как небытие — специфический модус: при его появлении субъект превращается в объект, то в живом мышлении не оказывается ни субъекта, ни объективных предикатов, а есть лишь безостановочная пульсация-инверсия субъекта в объект и обратно. И знать непосредственно в каждый момент времени, что представляет из себя мышление — субъект или объект, невозможно.
— Наконец, однажды возникшая необратимость превращения объекта в субъект может быть узнана и означает она смерть, о которой имеется априорное знание. Но и смерти узнать в момент тождества с субъектом еще более невозможно, ибо субъекта уже нет, он исчез и унес с собой паутину живого мышления.
Еще приснился сон.
Я был на каком-то праздничном застолье. Вокруг сидели мужчины и женщины. Я возбужденно о чем-то ораторствовал. По левую руку от меня сидела девочка лет семи-девяти. Она как будто мешала мне говорить, и я, прервав речь, неожиданно крикнул на нее. Девочка расплакалась, а на лицах присутствующих выразилось недоумение: как это он, зарекомендовав себя таким воспитанным, таким умным, таким красноречивым, совершил нечто низменное. Я смутился и стал успокаивать девочку, оправдываясь, что пошутил, извинялся и для отвлечения гримасничал. Девочка поверила и успокоилась. Успокоились и взрослые, но я кожей ощущал перемену настроения. Что я мог сказать взрослым, чтобы рассеять их недоверие? Разве можно оправдать подноготную? И я решил улизнуть с пиршества. Но судьбу не перехитрить. Когда я выбрался в пустой коридор и открыл дверь на улицу, то увидел моих детей, ожидающих меня с вопросом: папа, что же ты наделал? Тут я в ужасе проснулся с тотчас созревшим решением: никогда не обижать малых мира сего.
Теперь я понимаю так. Ребенок доверяет взрослому свою жизнь, а значит и смерть. Жизнь слабого беззащитного существа постоянно готова извывернуться к смерти, а обижая его, мы еще более увеличиваем плотность небытия, иными словами — смещаем метафизический центр к смерти (Глава 23). Смерть от этого не делается более вероятной, но менее вероятной делается благая жизнь.
«Нужно уметь ХРАНИТЬ СЕБЯ — самое тяжкое испытание независимости»26, — учит Фридрих Ницше. Вот величайшая скрижаль гуманизма, указующая нам, как должно блюсти себя, ухаживая за меньшими братьями, и в обретении чего оказать им главную помощь, дабы они смогли мужественно переносить испытания жизнью и смертью.
Самая абсолютная будущая истина — это смерть.
Существуют ли еще истины такой же степени наиабсолютности?
Да. Бог и жизнь.
Бог — это истина абсолютно настоящего жизнемышления.
Жизнь — это истина извывертывания абсолютно прошлого рождения.
Все остальные истины — от этих или от лукавого.
«Как?! Не значит ли это, говоря популярным языком: существование бога опровергнуто, а черта — нет?..» Напротив! Совсем напротив, друзья мои! Да и кто, черт возьми, заставляет вас выражаться популярным языком!..»27
«Что же до рискованной формулы «по ту сторону добра и зла», то она хотя бы оберегает нас от путаницы: мы — НЕ то, что … досужие адвокаты «современных идей»28. (Глава 6).
Формула «по ту сторону бытия и небытия» не тождественна имморализму, но она выражает тот же пафос, только не в морали, а в метафизике — быть НЕ тем, на что уповают многие современные досужие идеи. (Глава 7). Другими словами, философия двунаправленной потусторонности утверждает некую метафизическую реальность, которая выше существующих претензий бытия и небытия?
Что же может быть выше бытия и небытия?
Материя или дух? Бог или ничто?
Бытие — это абсолютное «Да» всему. Но таковы и материя, и бог, и жизнь. Абсолютное «Нет» — это небытие, — таковы смерть как объект, мысль как отрицание, жизнь как борьба, мир как самость.
Что же остается за вычетом «Да» и «Нет» из всего? Ничто? Но ничто — само вечное «Да» в форме «Нет».
Остается некая онтологическая пустая, беспредикатная и бессубъективная метафизическая реальность, еще не названная и, по-видимому, не могущая быть названной, — «вечная жизнь» (Глава 8) — это абстрактная метафора, а не название.
Имя для такой реальности может быть лишь конвенцией, а не изоморфным символом. Я предлагаю остановиться на следующем понятии:
АМФИГИПЕРАЛЬНОЕ.
Amphi — (древнегреческое) вокруг, с обеих сторон; hyper — (древнегреческое) сверх, по ту сторону.
АМФИГИПЕРАЛЬНОЕ — с обеих сторон потустороннее, вокруг сверх всего существующее.
Амфигиперальное — это субъект, не имеющий собственной предикативной области, и континуум предикатов, лишенных собственного субъекта. (Глава 24). Не имея собственных субъект-предикативных отношений, амфигиперальное паразитирует на предметности иных мыслительных образований, осуществляя свое есть-бытие посредством их герменевтической интерпретации.
Когда мой разум потянулся интерпретировать философию Ницше, я еще не знал этой причины. Я просто весь отдался охватившему меня духовному резонансу и принялся вылавливать нарождавшиеся тезисы, выстаивая их в последовательности, как мне казалось, адекватной интерпретируемому материалу.
«Но, как сказано, это интерпретация, а не текст, и может случиться так, что явится человек с противоположным намерением и иным искусством интерпретации и из той же самой природы, имея ввиду те же самые ее феномены, выведет…»29 нечто другое. Я постоянно ощущал такую возможность, тем более, в виду противоборства двух субъектов интерпретации: одного — упорно державшегося за текст, другого — рвущегося за его пределы к самостным вариациям.
И вдруг это третье, что невозмутимо и безучастно наблюдало за борьбой страстей и гносизов, дошло до осознания и выявило себя как ТЕЗИС без-субъектного субъекта, утверждающий свою истину в беспредикатной уверенности в собственном существовании. Этот тезис и есть понятие АМФИГИПЕРАЛЬНОГО.
Амфигиперальное, несомненно, нуждается в тексте и интерпретации, хотя бы для того, чтобы иметь то, за пределы чего оно могло бы выйти, дабы благостно пребывать по ту его сторону. Между тем, по ту сторону интерпретационной необходимости и герменевтической свободы, амфигиперальное обнаруживает, что невозможно иное бытие, кроме извечной трансформации историко-философской реальности — прошлой, настоящей и будущей, и возвращается обратно.
Амфигиперальное возвращается обратно как нечто невозможное и, значит, как неадекватная истина (Глава 18), или адекватная неистина, интерпретируемой предметности. Определенность «адекватная» все же вскрывает в амфигиперальном нечто большее и сверхсущностное: это обогащенность опытом собственного существования и смерти и, следовательно (Глава 2), обладание абсолютной истиной.
Существует четыре сферы философских интенций:
— имманентное,
— трансцендентальное,
— трансцендентное,
— амфигиперальное.
Каждой сфере интенций соответствует определенный тип философствования. Все типы философствования существуют в различии и во взаимосвязи.
Специфика «амфигиперального» философствования заключается в следующем. Если первым трем типам субстанциально присуще тождество субъекта и объекта познания, то последний лишен такой субстанции. В «амфигиперальном» познании подобного тождества происходит не по недоразумению, как это свойственно дофилософскому мышлению, а выступает особым методологическим принципом.
Сущность тождества субъекта и объекта в познании — обосновывать действительность объективно-истиностного содержания. Принципиальное отсутствие такого основания в амфигиперальных интенциях не ведет к их неистинности, а лишь обуславливает существование особой объективной формы мышления, свободной от изоморфного содержания (Глава 27).
Категория формы, принципиально не имеющей собственного содержания, хотя и открытой для любого другого содержания, предоставляет нечто иное, нежели традиционная категория формы, диалектически пронизанной содержанием. Для обозначения такой индифферентной к содержанию формы необходимо иметь особое слово, например, МОРФЕНА.
МОРФЕНА — это форма за пределами инверсии субъекта и объекта познания. Но за пределами этой инверсии — либо чистый субъект познания (неизвестно, что это такое), либо чистый объект — продукт смерти (Глава 24). Чистый субъект как материальная невозможность и смерть как невозможность жизни (Глава 19) — это морфены, которые в сумме являют цельность, а именно: АМФИГИПЕРАЛЬНОЕ как основание-«статор», на котором инверсирует «ротор» — триединое имманентно-трансцендентально-трансцендентное философское познание.
Гераклиту приписывается изречение: невозможно в ту же реку войти дважды. Кто-то из мудрецов позже острил: невозможно войти даже и один раз. Верно, если за реку считать только текущую воду.
Однако, река — это и берега, и дно, и окружающая местность, находящаяся в статизме, по которым можно идти и дважды, и трижды, и множество раз.
Если речная вода — символ длящегося во времени единства формы и содержания, то берега — символ морфены. Морфена, к тому же — это и вода в облаках, парах, недрах Земли, то есть еще не оформленная в реку.
Действительность (река) — это извывертывание из морфены себя (воды как таковой) и иного (местности).
Жизнь — одно, смерть — иное, и в действительности одно без другого невозможно. Поэтому смерть как статизм, существующий в отрыве от жизни, есть нечто невозможное. Необходимость невозможной смерти — закон; жизнь — поток, преодолевающий невозможное. (Глава 22).
Принцип всеединства предполагает и единение жизни со смертью, хотя на самом деле человек единится не со смертью, а лишь с тем, что по ту ее сторону. Всеединство по ту сторону бытия и небытия как раз и представляет морфену амфигиперального.
Амфигиперальное невозможно как бытие, воспарившее над бытием и небытием, но как таковое действительно. Причем, не так, как, к примеру, кентавр или круглый квадрат, а как невозможность небытия живого смысла, извывертывающегося из себя и действительности.
Жизнь личности — это, собственно, извывертывание смысла из морфены амфигиперального. Форма такого извывертывания — тезис (Глава 1), извечное содержание — невозможность смерти.
Невозможно прожить один и тот же тезис дважды. Невозможно, может быть, даже и однажды. Однако, морфена невозможности — вечна, могущественна и подпитывает жизнь силами, зреющими по ту сторону бытия и небытия.
И неухоженный лес может стать садом — для этого надо проявить толику заботы, терпения и любви. (Глава 15).
Любовь — единственная сила, способная обуздать слепое извывертывание стихии и придать закон тому, что необходимо должно быть, хотя вероятно не бывает. Положение тривиальное, пожалуй, кроме одного момента: как навести такие изменения жизни, чтобы любовь не была бы лишь субъективным проектом-чаянием, а сама извывертывалась бы, подобно стихии, и при этом еще и себя обуздала?
Любовь как сила сама должна являться следствием силы. Что это за сила? Сила жизни, стремящейся к тезистированию по законам логоса априорных синтетических невозможных суждений. (Главы 12 и 13).
«Кант спрашивал: как ВОЗМОЖНЫ синтетические суждения a priori, и что же, собственно, он отвечал? Они возможны В СИЛУ СИЛЫ (способности). Увы!… разве это ответ? … Таким ответам место в комедии…»30, — пылко критикует Ницше.
Если исходить из тождества субъекта и объекта познания, то ответ Канта несомненно верен: «в силу силы» — и никак иначе. Если же исходить из позиции Ницше, который пытается заглянуть по ту сторону субъекта и объекта и для этого их как-то стабилизирует и разводит, то «в силу силы» — бесспорно, тавтология, требующая третьего.
Таким третьим может быть только будущая смерть, невозможная в настоящем. И если спросить, несколько расширив вопрос: как возможны априорные синтетические НЕВОЗМОЖНЫЕ суждения? — то ответ Канта «в силу силы» вновь сохраняет свою силу, — силу любви, любящей чистое есть-естество мыслящего духа.
Не потому любовь приходит, что ее вызывают обстоятельства, а потому что она ЕСТЬ в нас. Потому, что живет в нас постоянно и время от времени извывертывается в различных формах, совпадая с субъективным проектом-идеалом. Если морфена — это форма, не имеющая изоморфного содержания (Глава 29), то любовь — это содержание, не имеющее изоморфной формы и перетекающее в любую форму, вплоть до смерти. Здесь корень единства антитетических (Глава 9) и танатологических31 (Глава 10) притязаний разума.
Победить смерть, пока ее нет, не составляет труда; победить смерть, когда она пришла, невозможно. Люди, собственно, борются не со смертью, а со страхом смерти, надеясь избавиться от него. Однако, единственное средство победить страх смерти — это укротить его, сблизиться с ним, полюбив смерть. Не презрение, не ненависть к смерти, а именно любовь — phileo thanatos.
Любить смерть и работать на нее — значит вкладывать свою жизнь в творения, которые и по смерти личности будут жить и доставлять благо другим людям. Парадоксально, но только работая на смерть, человек живет и продлевает свою жизнь, а, работая на жизнь, расходует и проживает отведенное ему время жизни и умирает.
Свидетельствуя в творении тезиса свою любовь, человек достигает того пика жизни, который тождествен пику будущей смерти. На этой амфигиперальной вершине жизнь, тождественная мышлению, может быть, впервые оказывается полнокровной жизнью и сливается с божеством (Гл. 26).
К сожалению, редко, очень редко посещает нас бог любви, коротко длится, почти мгновенно проходит, а затем подолгу не дает о себе знать, так что память о его вкушении почти стирается. Томится тогда в темнице сила любви. Где-то вдалеке кукует кукушка, вновь зазывая на любовное пиршество. И ты идешь на зов, а он все дальше и дальше… Остановись, безумный человек! Ведь ты сам, своими руками выписываешь для любви билет в обратный конец.
Не всякая любовь ЕСТЬ.
Существует множество конкретных людей, для которых я не хотел бы философствовать. (Глава 16).
Сегодня я вообще ни для кого не хочу философствовать.
Я не хочу философствовать даже для себя.
Тогда что — молчание?
Молчание — подобно смерти.
Смерть! Чувствую, я окончательно вжился в феномен смерти. Но я не хочу смерти.
Вот три желания:
1. Я не хочу жить без любви.
2. Я не хочу философствовать.
3. Я не хочу смерти.
Это не аномалия, это, по-видимому, нормальное психологическое состояние по ту сторону бытия и небытия.
Но зачем тогда я все же фиксирую тезисы?
Затем, что я не хочу и по ту сторону бытия и небытия долго задерживаться.
Впрочем, я уже ни во что не верю, ни на что не надеюсь, хотя я не разочаровываюсь. Просто сейчас, один сижу — без бога, без любви, без надежды, без возможностей, без жизни и без смерти — сижу и пишу, сам не знаю, зачем.
Вот оно что: я без знания! Я без знания того, что я сейчас ЕСТЬ.
Но я ведь знаю себя без-знающим. Знаю, да не хочу знать.
Что ж, надо отложить ручку и идти спать, — ночь на дворе.
Фи! какая проза! какая банальность! Неужели так много лет и сил моих, покоя ближних потрачено на то, чтобы получить в финале — «ФИ»?
Страшно ли мне?
Страшно!
Не так страшна смерть, как вдруг узнать, что прежде не жил, был мертв.
СТРАШНА НЕ БУДУЩАЯ СМЕРТЬ, А ПРОШЛАЯ.
Может быть, мрачное настроение — следствие приобщения к царству Таната?
Не думаю. Как для врача в момент помощи не до выбора болезни, главное — надо лечить, так для философа в момент поиска истины не до симпатии к категории, главное — из категории извлекать на свет скрытый смысл и …новое.
Я прозрел: я хочу абсолютно нового.
Поделиться книгой: