Помоги проекту - поделись книгой:
«Философия всегда творит мир по своему образу и подобию — иначе она не умеет, философия сама есть это тираническое влечение, воля к власти, к «сотворению мира» к causa prima, воля в ее одухотворенности»8.
Воля к власти! Causa prima власти — власть над смертью. Творение этой верховной власти есть бессмертие.
Бессмертие — это истина всех неистин, — таков антитезис познания смерти.
Когда Л. Н. Толстой закончил один из главнейших своих трудов — трактат «О жизни», первоначально озаглавленный «О жизни и смерти», то слова «о смерти» он из названия вычеркнул, решив, что СМЕРТИ НЕТ10.
Но вот познание смерти претендует схватить это ТО, чего нет. И никакие антитезисы не вправе ограничивать подобные притязания разума.
Может быть, смысл нашего бытия в том и состоит, чтобы познать смерть и достойно уйти туда, куда и так уйдем, и все же как недостойно разумных существ вступать ТУДА без знания и в неведении.
Бесспорно, познание смерти может быть только априорным, — ибо кто же имеет эмпирический опыт собственной смерти? Оно может быть только синтетическим, — ибо всякий тезис такого познания будет надбавлять предикат жизни. (Глава 1)11. Но оно не будет ВОЗМОЖНЫМ. Как возможное, оно будет ложным, ибо смерть верифицируется не возможностями познания, а извывертыванием самой действительной жизни.
«Говоря же яснее — грубо и определенно, синтетическим суждениям a priori вообще никак не надо «быть возможными», — у нас нет на них прав, в наших устах они на веки вечные ложны. А вот верить в их истинность нам необходимо — это та поверхностная вера и видимость, без которой не обойтись оптике нашей жизненной перспективы…»12
Жизненная перспектива — это созидание Я, а сама жизнь — как ни горько, длительная прелюдия к смерти.
Можно не соглашаться с этим — нет беды, но тот, кто хочет УЙТИ достойно, должен принять этот беспощадный тезис. Только через признание абсолютных прав будущей смерти — путь к бессмертию. (Глава 9).
Таким образом, не Я — субъект бессмертия, а некая живая дискурсия будущей смерти. Почти аналогичное отношение вскрывает Ницше между Я и мышлением: «…Говорить — субъект «Я» есть условие предиката «мыслю» — значит ФАЛЬСИФИЦИРОВАТЬ положение дел»13. Однако, сам тут же фальсифицирует: «…Мысль является, когда того «она» хочет, а не когда того хочу «я»14.
Не «Я» и не «мысль», а сама жизнь, в своей неодолимой оформляемости в тезис, или, одним словом, ТЕЗИСТИРОВАНИЕ, есть субъект как мышления, так и бессмертного познания.
Логический механизм тезистирования, или жизне-тезисного бытия субъекта познания, таков.
Первоначально в сознании не существует ни образа Я, ни формы мысли, ни какого-либо другого субъекта, а ЕСТЬ только чистое бытие, или чистое «Есть», в виде пневмы заполняющее пустое пространство tabula rasa. При познании к чистому «Есть» надбавляются тезисы — неважно: субъекты или предикаты, — важно то, что при помощи «Есть» они выстраиваются по формуле — «субъект есть предикат». В этой формуле «Есть» — собственно, уже не «Есть», а логическая связка. «Есть» сыграло свою роль и ушло на задний план суждения, а на передний — вышел некий содержательный смысл тезиса. «Есть» обрело смерть в суждении, а субъект и предикат сделались бессмертным тезисом.
Чистое «Есть» не содержит в себе ни субъекты, ни предикаты, — те должны извывернуться из действительности. Точно так же субъекты и предикаты не заключают в себе возможности «Есть». Для нового цикла «Есть» должно извывернуться из бытия. Каким же образом?
Исключительно путем АПРИОРНОГО СИНТЕТИЧЕСКОГО НЕВОЗМОЖНОГО суждения. (Глава 1).
Как это происходит?
Тезис в форме «субъект есть предикат» весь целиком цементируется и застолбливается в сознании как субъект. Застолбившись как цельный факт, он выступает активным атомом, или феноменом жизни, которая ЕСТЬ. Жизнь, насыщенная содержанием, в этом своем «есть» — растворителе начинает коагулировать, и то, что выпадает в осадок, оказывается новым предикатом, который синтетически надбавляется к тезису-атому. Образуется суждение, в котором «Есть» опять отмирает в связку, а нечто, не будучи в возможности, извывертывается новым тезисом. И так далее.
Все теории создаются как абсолютно истинные и все опровергаются. «Поистине немалая прелесть теории — в ее опровержимости; этим она притягивает более тонкие умы»15.
А почему бы, в таком случае, специально ни создавать теории с заранее заданной целью для упражнений в опровержении. Наиболее подходят для таких целей теории будущего, а среди них, пожалуй, самые изысканные — теории будущих запредельностей. Такова, например, теория смерти.
Теория смерти гарантирует всякому любознательному уму материал, на котором можно отточить скепсис и критику; если, конечно, хватит терпения и интереса. Удовольствие, между тем, может быть изощренным и долгим, вплоть до конца жизни, и лишь тогда представится возможность вкусить еще и единственную в теории крупицу живой истины — но зато какую! — саму смерть.
Буддизм проповедует: жизнь — страдание, и ищет пути спасения.
Считать жизнь страданием онтологически непротиворечиво, но аксиологически — здесь перебор. Кроме страдания, в жизни много приятного и даже, хотя и редко, посещает блаженство и счастье.
Бывает лес дикий, неухоженный, бывает заботливо ухоженный мастером; ухоженный лес — это сад. Так и жизнь человека — в целом неухожена: темные заросли неприятностей и страданий чередуются светлыми полянами удовольствия. Но имеются и ухоженные участки. «Ухоженный» человек — это личность. Личность же — мастер «ухаживания». Прогресс жизни заключается в движении от неухоженности к личности.
И все же, в онтологическом плане картина прогресса жизни должна быть выражена даже резче, чем в буддизме. Жизнь — это конечная временная фантасмагория страданий и наслаждений, бессмысленная перед бесконечностью последующей вечно длящейся смерти. (Глава 8).
Благородно жить для счастья всех людей, но невозможно в действительности доставлять счастье каждому человеку.
Хотя бы потому, что невозможно строить счастье на лжи, а тезис «во имя счастья всех людей», как это ни ранит тщеславие, лжив.
Хотя бы потому, что, как ни бейся, каждого человека в конце концов ожидает величайшее несчастье — смерть.
Тезис всеобщего счастья может носить только временной социально-пространственный характер. Да и тут, спускаясь с трибуны или поднимаясь из-за письменного стола, мы обнаруживаем огромное количество людей, к жизни которых равнодушны. Безошибочным критерием равнодушия является то, что нас не трогает смерть этих людей.
Печалит смерть близких, друзей, братьев по духу, печалит смерть невинно и безвременно загубленных, наконец, трагична смерть вообще как феномен, но смерть большинства отдельных людей, не говоря уже о врагах, иноверцах и «бесполезных» людях (существует и такая оценка в массовом сознании), остается вне нашего сочувствия и воспринимается как должное.
О, парадокс парадоксов!
Закон — это благодать природы. Почему же по отношению к родному и близкому закон смерти презирается, а по отношению к чуждому — одобряется? Не должно ли быть наоборот: родному и близкому — вся благодать, — «Бывает высота души, когда и трагедия перестает воздействовать трагически; и, собрав воедино все беды мира, кто решится утверждать, что вид их НЕПРЕМЕННО поведен к состраданию, то есть к удвоению зла?..»16 — а чуждому и злосущему — осуждение жить, вопреки закону, дабы вечно страдать и мучиться.
Жизнь — это сон наяву, смерть — это радостное бодрствование по ту сторону бытия.
Данный тезис о смерти — гипотеза, которую никто никогда не сможет доказать. Принципиально не сможет. Даже гипотетическое доказательство не возможно.
Однако, это не минус, это логический закон. И в этом законе нет противоречия.
Если данный тезис был бы доказан, то это означало бы, что по ту сторону бытия существует бодрствование, которое верифицируется фактами, взятыми по сю сторону бытия, и, следовательно, само сводится к посюстороннему бытию. Тем самым было бы доказано, что инобытия нет, нет и смерти.
Не спасает и высказывание: «смерть есть небытие», — ибо к субъекту «смерть», который ЕСТЬ, надбавляется предикат небытия, утверждающий «не есть» и разрушающий все суждение.
В итоге остается одна законная форма суждения о смерти:
смерть есть бытие по ту сторону бытия, —
и это принципиально недоказуемо.
Такое суждение полностью удовлетворяет требованиям тезистирующей гносеологии (Главы 11 и 13): оно априорно, синтетично — к субъекту «смерть есть бытие по ту сторону бытия» надбавляется предикат принципиальной недоказуемости, — и невозможно, ибо недоказуемо.
Недоказуемость не означает неосуществимость. Во всяком случае, пока никто не доказал невозможность существования априорных синтетических невозможных суждений. Да и как доказать невозможность невозможности, не входя тут же в парадоксальное противоречие? Легче просто отрицать, не доказывая, впрочем, и подобное неведение тотчас утвердит в правах невозможность доказуемости.
…Лишь на прочном гранитном фундаменте неведения могло возноситься ввысь здание ведения, науки, — воля к ведению на основе куда более могучей воли, воли к неведению, к неясному и неистинному знанию!»17
Воля к неведению — что это такое? То же ли самое, что неведающая воля?
Ницше помогает нащупать путь к ответу: «Несвободная воля» — мифология, — в реальной жизни воля бывает СИЛЬНОЙ и СЛАБОЙ…»18 Точно так же неведающая воля — блеф, в реальной жизни воля всегда ведает, только — либо адекватно, либо неадекватно. Адекватно ведающая воля — форма абсолютной истины, неадекватное ведение — характеристика самой неисчерпаемой жизни.
Воля к неведению предоставляет ведение о неведении, знание, адекватное или нет, о незнании или о неизбежной неадекватности истин.
Неадекватная истина — есть нечто невозможное, contradictio in adjecto. Тем не менее, реализуясь в способности априорных синтетических невозможных суждений, она является гносеологически действительной.
В общем фундаменте обеих воль — к ведению и неведению — лежит воля к такой способности разумения.
Если смерть — это невозможное бытие (Главы 3 и 17), то жизнь — это невозможность смерти. Как только последняя невозможность износит себя, так на пороге возникает смерть и жизни наступает конец.
А пока невозможность смерти буйствует — живите, алкайте жизнь живую, веселитесь и мыслите! Помните, чем глубже хороните одиночество свое, тем дальше удаляетесь от невозможности смерти и приближаете ее приход. Ибо из общения с несродным произрастает дерево смерти, а в одиночестве коренится дерево жизни.
«И не забудьте о саде — о саде с золоченными решетками! И пусть вас окружат люди — люди как сад или как музыка над водами в вечерних сумерках, когда день уже готов обратиться в воспоминание: лучше предпочесть ДОБРОЕ одиночество, вольное и своенравное легкое одиночество, оно дарует и вам право остаться в каком-то смысле добрым!»19 (Глава 15).
Добро, собственно, и есть тот трансцендентный свет, который сияет по ту сторону небытия как его невозможность.
«…Никто не лжет столько, сколько негодующий…»20
Почему?
Потому, что негодование — это всегда притязание на то, что лжет по сю сторону бытия, как на истину. А поскольку единственно истинна только будущая смерть (Главы 2 и 7) и подступы к этой эфемерной сфере открываются только в тишайшем самосозерцании и благоговейном вкушении добра (Глава 19), постольку негодующий, не более, не менее, вращается в злосчастном обмане собственного оболгания.
Мне приснился сон, будто я беседовал с Платоном.
— Скажи, любезный, — обратился ко мне Платон, — так ли в ваше время живут люди, как я предсказывал в притче о пещере?21
— Великий учитель, — ответил я, — ты мудро постиг тайну человеческого просветления, но, однако, история преподнесла и нечто новое.
— Прошу, расскажи мне скорее о ставшем, а то мне так неуютно в застывшем бытии.
— Прежде всего, мудрейший из мудрейших, — начал я, — тебе будет интересно узнать, что люди уже выбрались из пещеры. Но не обольщайся, это не значит, что они избавились от оков и научились смотреть на солнце. Многие так и продолжают жить скованными по ногам и по шее и никогда не поднимают голову к небу. И все-таки мир окрест каждого человека стал более открыт и доступен. Та стена, наподобие ширмы, за которой наверху перед пещерой проносились предметы, фигуры, вещи, трудами сотен поколений людей, сделалась совершенно прозрачной и стала походить на гигантскую стеклянную витрину. По эту сторону витрины — люди, вышедшие из пещеры; по ту сторону — люди с окультуренными и одухотворенными вещами, в некотором смысле — вторая природа.
— Хорошо. А так ли трудно переходить одному человеку туда и обратно?
— Каких-то непреодолимых препятствий к этому нет. Скажу больше, человек может одновременно находится в одном отношении по эту сторону, в другом — по ту сторону витрины. Та сторона манит сладостным благом, и поэтому люди жаждут туда всем существом и поскорее. Но поскольку это не так легко — у нас много негодующих и ломящихся вперед напропалую. И… ломающих хрупкую перегородку.
— Но это безумство!
— Да, дело без-умством и заканчивается. Парадокс в том, что как только в витрине пробита брешь и кажется уже, что ты обладаешь желанным, так сразу все то, что обломлено, теряет притягательность блага и превращается в полностью посюстороннее, ничем не отличаясь от бытующего. А позади его тут же восстанавливается новая перегородка. Страшно то, что эта метаморфоза для большинства людей остается незамеченной, если о первой перегородке могут хотя и не знать, но интуитивно догадываться, то о второй — отгородившей достигнутое от блага, даже и в фантазиях не помышляют. Подмена качества, таким образом, остается недосягаемой для разумения. Истина переходит в ложь, но продолжает существовать в форме истины. Такого твоим людям, освободившимся из тенет пещеры, даже не могло и причудиться.
— Друг мой, неужели так трудно по лучу образа, который к тому же, если тебе верить, не преломляется через стекло, продолжить нечто и слиться с иным в одно?
— Действительно, луч не преломляется, но за витриной много затемненных мест, и тогда стекло играет роль зеркала, при всем при том, что оно прозрачно. Человек одновременно видит то, чем он является по ту сторону. Оба образа сливаются в одно и неразличимы. Чтобы их различить, надо не долбить стену, — от этого, как видим, она только упрочняется, наращиваясь позади, — а развивать свою проницательность и зрение, дабы видеть невидимое и отделять его от отраженного.
При этом важно понять одно: человек не может непосредственно переходить отсюда туда и обратно прямо сквозь витрину. Однако, как в твое время многие не отличали тень на стене пещеры от самой вещи, так и в наше время большинство, к сожалению, не ведает о границе миров, тем более, что она прозрачная и солнечные лучи ее не высвечивают. Для такого ведения необходима особая мудрость — ты о ней знаешь, это твоя «софросина»22, и никто лучше тебя не постиг, какие усилия и обходные маневры требуются, чтобы добраться до нее и овладеть ею. Может быть, только четче прояснилось, что сама софросина находится по ту сторону бытия. Не всякий любитель мудрости готов вынести тяжкую долю блуждать в лабиринтах пути, ведущего по ту сторону, и упиваться там имманентным светом трансцендентного.
— Полагаю, ты имел в виду свет умопостигаемого блага, — поправил Платон. — Опиши же, наконец, свой рецепт, как этого достичь.
— Я думаю, прежде всего, необходимо выйти из окрест себя, пойти вдоль витрины и наблюдать все, что происходит здесь и там, сравнивая и познавая. Так лучше можно подготовится к переходу на ту сторону. Проход туда есть, он лежит где-то в конце витрины и всегда открыт. Он похож на просторный лаз, стенки которого составляет та сторона, но уже небытия. По ту сторону небытия находятся владения истины будущей смерти; сама смерть — по эту сторону небытия, которое, никто не знает, где находится. Да это и не важно знать, главное обнаружить ту сторону небытия и, отталкиваясь от нее, как от магнита, совершить выход по ту сторону бытия. Только так, и не иначе. Там поджидает страждущих блаженство горней жизни.
— Удивительные вещи говоришь ты! — воскликнул Платон. — Но не думаешь ли, что твоих блаженных людей по возвращении ожидает участь смельчаков, сошедших обратно в пещеру: их речи были осмеяны, а сами они были обвинены в повреждении зрения?
— Непременно так и буде. От этого и в наше время еще не избавились.
— Ты меня успокоил, любезный. Вижу, твой сон пришел к тебе не через ворота из слоновой кости, а через роговые ворота23, — заключил Платон.
— Разве это сон? — удивился я и тут проснулся.
Возможность — это невозможность закона: где есть закон, там нет возможности, там одна необходимость.
Закон — это возможность невозможности: где есть возможность, там одна предзаданность, — в законе предзадано то, что невозможно. Невозможно, например, камню, брошенному вверх, не упасть на землю.
Закон и возможность взаимообусловлены, и эта взаимообусловленность синтетического невозможного порядка. Ибо принципиально невозможно определить, где закон — возможность, а возможность — законна, при всем при том, что они разделены в понятии.
Если возможности не существует, а имеется только извывертывание действительности (Глава 4), то тогда необходимо следует и невозможность закона. Вместе в тем, такая жесткая необходимость следования представляет закон, правда, построенный по правилам априорного синтетического невозможного суждения. В любом случае, такой закон возможен, и тем самым возможность, пусть даже невозможная, возможна.
Возможность — это всегда возможность априорно мыслить. Где более сильной субстанцией кладется предел мышлению, там, по-видимому, теряет смысл и возможность как таковая.
Смерть — абсолютная необходимость (Глава 5), но даже признание смерти условием жизни (глава 7) не снимает второй половины тезиса — необходимость, которой не должно быть.
Жизнь извывертывается сама из себя под зорким взглядом должного. Должное — не значит преднамеренное. В жизни много преднамеренного, уводящего ее с пути естества. И все же жизнь, в итоге, стремится извывернуться в должный тезис, как будто некая живая самость пытается реализовать содержащиеся в ней возможности философского мышления.
«…Сегодня по крайней мере среди … имморалистов, не утихает подозрение, не заключается ли решительная ценность поступка как раз во всем том, что НЕПРЕДНАМЕРЕННО в нем, и не относится ли все немеренное в поступке, то, о чем может знать действующий, что он может «осознавать», лишь к поверхности, к «коже» поступка, — как и всякая кожа, она что-то выдыхает, но больше СКРЫВАЕТ…»24
Что же скрывается за немеренностью, предзаданностью, возможностью мышления?
Ответ в общем виде таков: всякая возможность скрывает истину смерти, скрывает свою собственную невозможность и свой долг вопреки этому быть.
Если нечто возможно, оно может быть или не быть. Однако, метафизический центр данной дефиниции смещен все же в сторону вероятности быть, нежели не быть. «Возможно» — означает «возможно будет», а не «возможно не будет». Небытие отодвигается в шаткую область невозможного.
Должно быть промежуточное определение возможности, означающее то, что возможно, но вероятнее всего не будет. Такова, например, непреднамеренная смерть — она в течение жизни может наступить в любую секунду, но не наступает, предоставляя человеку право осуществлять РОГОВОЙ долг жизни. (Глава 21).
Любое мышление, если оно живое, опутывает человека паутиной идей, понятий, смыслов. Будучи окован этими путами, человек ввергается в самое сладостное состояние, на какое способна его душа.
Поделиться книгой: