Несовременные записки. Том 4

— Какой? — спросил муж своей жены. — Что там вначале? А?

Ему рассказали, как старший брат на последние деньги увёз младшего туда, где, как писал поэт, «из золотушных еврейских мальчиков делали гениев». И как брат проклял его: старший — младшего, зазнавшегося.

— И мы всей улицей слушали, плача, — закончил историю рассказчик.

Оказалось, пока муж записывал начало, уже был дорассказан конец. И он срочно стал его переспрашивать. Ему пересказали, что у пермского брата был сын Геня, тоже игравший на скрипке, оставшейся от дяди. Но отец не отдал его в музыкальную школу. Он не хотел в своей жизни пережить ещё одно предательство. Сын Геня играл, не учась. Вся улица плакала от этой божественной игры. Бабы кричали отцу в окно: «Отдай ты сына учиться, подлец!» Но отец был твёрд. Геня стал инженером, но по вечерам он брал скрипку и играл на крыльце, а вся улица плакала от этой игры.

Пока муж записывал конец сюжета, он пропустил начало новой истории. Тогда он бросил вообще записывать, а просто наслаждался вечеринкой, а по дороге домой сел на скамейку и записал парочку придуманных им самим историй. Домой пришёл в два часа ночи.

— Ну как? — спросила жена.

— Прекрасно! Перлы пёрли!

— А почему так поздно?

— Записывал. Для тебя же!

Но жена продолжала злиться и в отместку спросила:

— Как там мой любимчик Симанов?

— Усы у него ещё страшнее стали: словно какое-то животное поселилось под губой.

— Что ты записал — покажи! Неплохо… так… хорошо. Но очень уж кратко.

— Есть многое на свете, друг Горацио,

Что требует детализации, — ответил муж.

— Ты надоел мне со своим плоским юмором. Шампанское на тебя плохо действует. А теперь дай мне немного почитать.

Она взяла в руки Лотмана, подержала перед глазами и вздохнула:

— Все буквы слились в одну какую-то непонятную букву.

И тут же сладко заснула.

С тех пор жена с удовольствием отпускала мужа в его мужскую компанию — лишь бы он приносил записи всего, что говорилось там. Она освободила его от домашней работы на целый вечер, а он так и не научился записывать. Организм его мог метаться с салата на записную книжку и обратно. Тем более, что и компания поредела. Гамкрилидзе уехал в свою Грузию, обещая провести оттуда чаче-провод, из которого по каплям в сутки набежит до двадцати литров, но даже писем не слал пока. У Симанова родился второй ребёнок, на которого была, видно, вся надежда отца-математика. В надежде этой Симанов занимался с ребёнком по книге «Ребёнок от рождения до трёх лет», где были математические фигуры, на вечеринки он не ходил. Оставшиеся в компании хотя ещё не забывали, зачем собрались, и славили в первые минуты того или иного именинника, потом неизменно переходили на обсуждение топливных фильтров, возмущались, что у «Москвича» и «Жигулей» они разные — разве нельзя такую чепуху унифицировать (у них были свои машины).

Таким образом муж всё записывал за собой, то есть садился на лавочку и придумывал. Он даже пытался за прохожими писать, но из этого ничего не вышло. Обычно они говорили о продуктах, ценах, очередях. Без особой выразительности или юмора. Однажды он увидел двух девушек, одна из которых, порывисто припав к локтю другой, что-то громко и счастливо рассказывала. Прелестное лицо, похожее на лицо мадонн Кривелли, поразительно отличалось от всех других лиц на улице. Муж напрягся весь, чтобы услышать, о чём она так возбуждённо рассказывает, предчувствуя нечто интересное.

— А мы на базу, но и там только третий номер!..

Он разочарованно захлопнул книжку и услышал вдруг!

— Здравствуйте! — это поприветствовала его одна из прошедших мимо многочисленных подруг жены.

Нет ничего опаснее, чем подруги жён! Он это сразу понял, как только явился в дом.

— Что ты делаешь в сквере так поздно вечером! Ты сказал, что уходишь к Симанову, а сам поджидаешь кого-то на свидание! Я и Симанову позвонила — у них никакого торжества нет! Подлец! Я тут уродуюсь, делаю уборку — одна, без мужской помощи…

— Есть многое на свете, друг Горацио,

Чему найти так трудно мотивацию, — пытался по-старому отшутиться муж.

Жена не слушала его:

— Я и Василию звонила: в прошлый четверг ты не был у них оказывается. Тоже в сквере просидел, да? С кем ты там время проводишь?!

— Я это… сочинял…

— Что ты сочиняешь? Ты мне не сочиняй, ты мне правду скажи: в чём тут дело? Лиза видела тебя: развалился в одиннадцать часов ночи! На скамеечке…

Жена заплакала. Он опешил и даже слегка потерял цель жизни. Правду говорить было бесполезно. Он клятвенно заявил:

— Больше этого не повторится! — и он сразу же включил радио.

По радио как раз заканчивалась песня:

— Приходи ко мне, любимый мой,

И мы с тобой споём!

— О чём же они споют? — серьёзно спросил муж. — каков итог?

— Ля-ля-ля, ля-ля-ля, — спели они.

— Вот видишь, — сказал муж.

Молитва во время бессонницы

Вчера не могла ночью снять головную боль, на всякий случай составила список всех, кто мне помогал в жизни, чтоб за них помолиться. После чего — заснула! И вот этот список я решила сейчас перепечатать.

Лина Кертман и её муж Миша — давали деньги, продукты, вещи — без счёту! Лёня Костюков — ночлег в Москве, вещи, серебряные кольца девочкам дарила его жена Маша, ещё косметику и французские брюки мне давала его мама. Вера Мильчина — ночлег в Москве и остальное см. «Лина». Ира Полянская: см. «Вера Мильчина». Вова Кравченко, муж Полянской — нитроксолин, ценные советы. Вова Сарапулов: коробку бульонных кубиков, клубнику трёхлитровыми банками много лет, деньги (иногда). Лариса Заковоротная и Серёжа Артюхов: вещи, продукты, импортный чемодан. Наталья Михайловна Долотова (в редакции «Нового мира»): тушёнку, сгущёнку, вещи. Миша Бутов (в «Новом мире» же): вещи — три сумки! Костырко Серёжа (в «Новом мире») — книги, в том числе любимого Г. Померанца! Дмитриева Наталья — вещи и продукты. Невзглядова (Ленинград) — в редакции «Авроры» — посылку с продуктами в самое голодное время 91-го года! Лида Перетрутова: ночлег в Москве. Лида Кузнецова (Фрязино): вещи, продукты. Витя Королёв (Фрязино): лекарства в большом количестве! Рая Королёва — сгущёнку в бол. кол-ве. в гол. Года 90—91. Юра Королёв: см. «Лина». Березина: вещи, ванна. Света Вяткина — см. «Березина». Люся Грузберг: см. «Лина». Изя Смирин, покойничек, — см. «Лина». Шорина — сковородку, книги, к каждому празднику деньги на торт детям. Таня Долматова: песок, фрукты, лекарства. Белла Зиф: вещи. Саша Верховский: чай, кофе. Жора Гусев: см. «Верховский». Витя Заводинский: вещи, книги. Наташа Скобелева-Фролова: сигареты, деньги. Калерия Крупникова: вещи, ночлег в Лен-де. Неля Кириченко: вещи. Лида Шилова: вещи. Наташа Межеровская: бутылку коньяку за «Покаянные дни». Рита Спивак: вещи. Мошева: простыню на свадьбу. Таня Черепанова: полотенце на новоселье, деньги. Люда Василенко: см. «Лина». Боря Пысин: принёс на себе диван из магазина. Кондаковы: серебряную ложку на рождение Антона. Брат Вова: вещи, деньги, продукты без счёту, мешок картошки, мешок песку. Милый Колбас В. С. и Зиновьев А. П. — см. «Лина». Свекровь: вещи, продукты. На свадьбу подарила холодильник! Мои родители: без счёту… Тётя Наташа из Молдавии: посылку с бельём постельным (за рассказ «Мой дядя»). Тамара Никитина: вещи. Серёжа Андрейчиков: лекарства, краски Соне, холст, ленту для пиш. машинок. Таня Кузнецова и Серёжа Васильев: см. «Вера Мильчина». Дима Бавильский: бутылку шампанского. Виталий Кальпиди: см. «Лина». Наташа Шолохова: два кг. пельменей. Абашевы: книги, какао. Ира Михайлова: см. «Лина». «Мэри Поппинс» из Ялты: деньги. Юра Вязовский: книги. Лёша Решетов — деньги взаймы (и то спасибо, ибо это было в трудную самую минуту жизни). Вагнер — см. «Лёша Решетов». Юра Беликов: тушёнку, сгущёнку. Юра Асланьян: см. «Беликов». Оля Тодорощенко: вещи. Вова Виниченко и Таня Тихоновец: см. «Лина». Галя Чудинова: вещи и продукты. Оля Шилова: вещи. Света из маг. «Просвещение» — вещи. Нехаева: директор кн. маг. — вещи. Наташа Гончарова: чачу. Генкель М. А. — вещи, цветы, коробки конфет. Гельфанд: вещи. Таня и Эля (после моего выступления по ТВ в 93 г.): вещи, продукты. Решетникова Люда: вещи. Соседка Лина из 32 кв. (не путать с подругой Линой): вещи. Пирожниковы: варежки. Клёновы: стиральный порошок, пол-арбуза. Агеева Люда: деньги часто. Александровы из Запорожья, с которыми мы вместе победили в конкурсе «Учит. газеты»: вещи, продукты. Лена Васильева из Ташкента, с кот. я подружилась в Железноводске: вещи, продукты, деньги. Фадеевы (конкурс): вещи. Рожкова Эля (после «Даугавы»): вещи, сигареты. Друг Эли, кот. приехал в командировку: деньги. Пацевич Люда из Вильнюса (после «Даугавы»): две посылки с вещами. Галя Фёдорова из Ленинграда (после «Даугавы»): деньги, вещи, сигареты, лекарства, религиозную литературу. Галя Фёдорова из Свердловска: ночлег в С., вещи. Гендлеры Наум и Галя (после «Даугавы»): см. «Вера Мильчина». Рубинштейн Г. В. (после «Даугавы»): см. так же «Вера Мильчина». Аня Воздвиженская, с которой я подружилась после победы в конкурсе на лучший жен. р-з: вещи, продукты без счёту. Лена Трофимова: см. Аня Воздвиженская. Маша Арбатова: см. «Вера Мильчина». Юзефович Лёня и Аня Бердичевская: вещи. Полина Галахова: вещи. Люда Чудинова-Карякина: вещи, продукты, ванна (и ещё) и самое главное: всегда брала в закуп наши книги, когда уже в других магазинах не брали!.. Саша Лёгкий: посылку с красной рыбой, 9 кг! Шумовы (сын Лили и его жена): вещи, продукты! Бабиченки: вещи. Алла Минкина: вещи. Л. Т. Корякова: вещи. Шура Певнева: см «Лина». Наташа Григориади: см. «Лина». Холмогоровы: грибы. Ивановы (соседи): см. «Лина». Власенко Юра: книги. Катя и Вова Соколовские: см. «Лина», а главное — квартиру для нашей свадьбы! Вера Климова-Кайгародова: вещи. Вася Бубнов и Лена Огиенко: см. «Лина». Толя Королёв: ночлег в Москве. Володя Киршин и его жена Марина: см. «Лина» плюс стипендия от малого лит. фонда. Амина Юкина: вещи, продукты. Гашева Люся: см. «Лина». Гашева Надя: см. «Лина». Веретенникова Наденька: см. «Лина». Таня Кузьмина: см. «Лина». Васильева Н. В.: деньги, вещи, продукты. Ванда Вячеславовна (классная рук. Антона в универ. лицее): стипендию Антону. Сватья (мать Ирины): продукты. Лариса Фоминых: см. «Лина». Костя Масалкин: бидон клубники. Подруга Фоминых: деньги. Нора Даниловна, мать Наташи Петровой: вещи, деньги. Люда Ильиных: рентгеновскую плёнку Даше для снимка почек! Слава Запольских: вещи, продукты, деньги, его жена Таня: пальто. Лариса Пермякова: продукты. Сестра Валеры Ланина: вещи, продукты. Юрловы: сделали нам новый унитаз (свой), когда старый у нас лопнул. Моя учительница из Сарса, классная руководительница, Малухина Анфиса Дмитриевна: мешок картошки каждую осень до 1993 г. Андрей Гладков: мешок супов, вещи, деньги. Нихамкина Таня: см. «Лина». Света Опалинская: вещи. Дубровские: путёвки в санаторий Наташе, Соне и Антону. Комина Р. В.: мешок вещей. Лейтес Н. С.: две подушки, диван. Дора Холоденко: вещи. Тина Ключарева: вещи. Галя Канцельсон: см. «Лина». Маша (в издательстве): деньги в долг. Галя Пантелеева: сигареты, вещи. Зина Нимеровская: вещи. Эсфирь: вещи. Петухов и Мазанов из «Местного времени»: деньги в долг. Бухгалтерша из «МВ» же: деньги в долг. Римма из «Инициативы»: пальто Антону. Дядя Коля: деньги в долг. Илья Щеглов: деньги в долг.

Вот и готова речь. Если дадут Букера, то прочту этот список!

Пермь, 1996

Сандро Мокша

СТИХИ ИЗ 1991 ГОДА

* * *

У ней лоно из нейлона у него из потрохов солнце русских бардаков сад запутанных деталей след завитых гениталий сон с изнанки рыбаков… У неё лицо из оникса и стекло как липкий мёд искони из коек вони выпасть — слово потерять рискнёт Чёлн Джона пчёл жжёных Честь пионеру! Смерть пижону! Око О́но опалённое Рок оккультных батальонов бой быков беда бульонов булькающая среди строк

КАНТАТА

В анаэробный полдень боязно челом пылая, мрачен я, и вечно удалён от поезда мой бедный чёлн, препон чиня чреде былых воспоминаний, чреватых многих именами знаменитых воев (они берут мя за живое); в их честь прелестно скерцо сочинял в иное время, когда плыли годы неторопливою водой под инфернальною водой невесты? мачехи?? убогой шкиперши?.. язви их в душу-мать!                                           Что толку. Вот пообсохнем только — и нечем будет рифмы выжимать. А нынче снятся славные вакханки: шумит вакцина в них, играет кровь, — и кроме ритма жить, не видя сыть, и мыла                           лютого в лоханке не ощущаем в этой жизни ничего. Вода иронии нам лики размывает, и оду даже ей уже не сочинишь. Плита одной бедой бетона закрывает сих тел могучих массу не у дел и силу глубины, и сырость ниш, где зиждет тишина у депутатских урн себе опору, там пир пивных, мой друг, увы, сгорел, где дух к победе воспарил,                           был бурн в пылу дебатов, зряшным казался знающей толпе, осевшей царскыя палаты. Империи палач в платочек плакал и предок нашего Пеле с собой играл в знакомый мячик и шумовую тень пинал и слал её туда, в пенал, где деньги ставили Судьбу на кон, чтоб снова никому не пахнуть… Я слово-пепел свету распахну так, словно окон переплёт, готовя конченой главе финал. И ни одна молва меня ни хулой, ни желчью не возьмёт. Пусть сгинет к лешему лукавый образ злой, тот, что украл у полдня кислород. Чего ты хищно так кривишь                                       и кисло рот, свою уду к бездне удушья поднял? Не быть тебе больше палачом. Опять песня бьёт вовсю ключом, и рог веселья и весны воздушно-беззаботен — вишь, как он стирает контуры долой и кем-то понятый как пьяный камикадзе, объятый пламенем, пикирует на рой существ, пик горы штурмующих…                                        Накрой негромкой пеленой вины незримый гроб его; яви́ минут памяти, плыви в потоке будней, святополк, ты был слугой — ты станешь бог. И он судья всем тем,                        кто им                        клянясь на камне, светоч миру затаил, затмил самим молчанием и ту Луну, и лоно вод, где жить одна досель не может — гордая — она, и сыру-землю серным смрадом отравил. И вот ору в ту самую дыру опять: «Цепные псы и циники, вы долу нишкните! Гетеру с книжкою, хоть старую, но как ладу полюблю, склонив усталое лицо к окладу маленькой иконы… и горячо в знак свечной слезы облобызаю». И вор, и орк, и смерд, — но смерк; не бог, не вок, не бек, — но смех, всех богачей смелей, про это дело знает. О взоров оргия его, о сорок ворохов грехов есть го- лос самых диких по́рок; там есть поро́к, там сектой правит морок там зеву слово несть диктует                    первый порох; и мымр имеет свору величавая сволочь, где герб державный, где крестик ржавый, где крепит к небу клич: «Якши, малыш!» и мыло миловидит книгу, и гирей преграждает море бригу, и мели видит смелый винтик; верим в его венец             в его венчанье             в его закон корней             в его орлиных линз лорнет!

* * *

Пионеры — первооткрыватели земель приветствуют свет исходящий от элементарных тел рассеянных по необозримым полям вселенских пространств они первыми их открыли алюминиевые раскинув крылья над безмерными территориями далёких от нас стран уму неподвластны тому что примет алмаз при разработке залежей полезных ископаемых по лесу звенят комариные стаи и звук замер будто замурован в штреке вздувшийся геолога труп исполнив гимн в честь его широтные дети растите цветы! простите в две тысячи чёрном году за дружбу обугленных дыр за дрожь за дорожные дрязги прося красную тысячу Вот в небе бесплотных душ грянул туш это танки это их катки подминали под себя мясо в атаке доказывая недоказуемое вот так а не иначе командарм водяных купаний на плато наступал когда командовал в туман управляя пролетарским полком… о ком это ты лапка? хлопочу я о пломбе на ящик реформ а почувствовав фон тыловую завожу бонбу в убежище полное баб и по тем ребёнкам бах! секиры взмах — и башка долой… как долго ещё будет длится эхо бабушка в детской гулкой буднично гукает в комбинезончик на пуху и меховые пинеточки обмундированное тельце будущего воздушного десантника Не дело возрастающие в геометрической прогрессии силы держать на замке моя несмелая мамзель-гувернантка не увернуться от сути внутренней мать сына внушает отцу не в руку ли факт отпочкования упругий обрюзгший отсюда уходит и злобно сверкая белками лениво галантно так на бывшего друга взводит курок курортная сволочь урод! уж больно короткий шнурок в брюшные колёса вдет у него дед был гусаром вчерашний подпасок ещё в прошлом веке господских пас гусей горох рассеянных на водах спасал и сабельный маршал тогда Елисею «спасибо» сказал но дерзкий дурак Алексашка Фессальский в камзол влит засаленный едва ль распустив «ля-ля-ля» красавиц на склоне лет располневших руладою этой нелепой удовлетворит Горючие слёзы льёт Пионерия а я предок Юрия надёжно на почве фантазий стою и пачку курю дарённую тем костровым то бишь «Золотое Руно» а вонь-то от них особенная графская затем бумажку белую на клеточки разграфлю и буду с любовью каждую цифрами заполнять тем, кто не ищет никак меня не понять в потёртой парче пионерчика я мячик мечтательно пну япончик законченный пончик по благоуханью сирени с серебряным змеем помчусь я помню чудное мгнове… на в сон несущейся Неве добрый док морей Борей мой дряблый бок острей болит всё на зубосчёт дробей переводя… о термоизоляции вода Отелло! где на постелю бросила бездыханное тело твоя любимая, ревнивец, Дездемона? Мечта моя осталась позади как дева старая без страсти без загадок без цукатов в стране одних закатов дочь цедры падчерица лимона её бестелесный стон за теми холмами остался и постепенно колебания сводя на нет, потух

* * *

— Здорово, слон! Ну как твои дела? — Да так себе: идут, контора пишет. — Читаешь что? — А что придётся. Вот в последний раз намедни отравился Библией. — Печально… ничего не скажешь Ну а я веду хмельную жизнь какого-нибудь соловья. Сны звонкие стряпаю. А иногда за пылью с тряпкою гоняюсь. — Бывает, пташка, что забросив на коня свою увесистую тушу весом в тонну, долго я по прериям скачу. Ты чувствуешь такого времяпрепровождения прелесть? — Конечно, каждому своё. Сидеть на ветках Буддой, или как бог парить над миром — вот в идеале житие моё. Чего же больше для свободы, душка, нужно. Так, или примерным образом продолжался недолгий диалог между двумя представителями фауны, или животного мира, если угодно.

САД

Колокол квакнул в густую прозрачность воздух как воск отвечал: ты чёрный во фраке вороньем в кладбищенский вакуум врос язык закован в молчанье Я стар ворковать по дворам устал воровать в райском саду плоды чужих раздумий их нездоровая тяжесть — мне в укор Закурил и стою на миру как фигура иронически созерцая, как зеркало помутнело в нём отразился образ предзимья и умер молоком матери вскормлен, он словно просиял и стало ясно: спасенье рядом Достаточно посмотреть на сменяющихся, как в калейдоскопе, оригинальные композиции в чистых хрусталиках его глаз, — вы сразу поймёте: это — дар божий, рождённый в творческих муках экстаз Так была написана соната осени В стыдливом оцепенении стоят продрогшие осины и звук русского колокола в горле встал колом… Кто перевесит колокола?

* * *

В ядовитый туман к Девиду Бирну иду и думаю о том, что тонковолокнистый хло́пок моих локонов прекрасно гасит звуковую волну, что производит хлопо́к одной ладонью

Екатеринбург

РАЗМЫШЛЕНИЯ

Сергей Борчиков

ПО ТУ СТОРОНУ БЫТИЯ И НЕБЫТИЯ

(вариации на темы Фридриха Ницше)

Я покинул отчизну, чтобы найти

Истину по ту сторону моря.

Гельдерлин. Фрагмент «Гипериона»1.

1

Жизнь человека должна оформляться в тезисы, иначе она не оправдывает своего предназначения.

Оформление в тезисы исполняет две задачи. Во-первых, оно само выступает жизнью, тем самым облагороженной элементами высшего порядка; во-вторых, оно оттачивает форму мышления, заимствуя ее для поиска смысла жизни, или истины.

2

Все истины могут быть подвергнуты сомнению, — все, кроме одной: «Я умру».

«Самые скептические системы, сомневающиеся даже в самом сомнении, преклоняются перед фактом действительной смерти»2, — отмечал в «Философии общего дела» Н. Ф. Федоров.

В отличие от множества истин, предмет которых так или иначе находится в настоящем, объект истины «Я умру» существует в будущем. Поскольку смерти для Я сейчас нет, постольку и по ее поводу может возникнуть сомнение. Однако, такой скепсис будет ложным: смерть есть и есть абсолютная будущая истина.

3

«Действительность есть… ОБНАРУЖЕНИЕ себя…»3, — учит великий Гегель.

Это положение необходимо дополнить: …за исключением одного — смерти.

Действительное не обнаруживает, не проявляет смерть. Смерти до ее наступления нет, нет даже и именно в возможности, в потенции. Смерть возникает ВДРУГ в конце жизни, как бы извертываясь из действительности.

Точно так же ВДРУГ, как бы извне, рождаются тезисы. Действительность сама, без усилия человека не способна выявить их и оформить. Но и человек не волен творить тезисы по своему произволу. Для этого бытие должно быть ввернуто в небытие и извлечено обратно в форме истины.

4

«Реальная действительность… имеет ВОЗМОЖНОСТЬ непосредственно В САМОЙ СЕБЕ»4, — вот гегелевская идея, лежащая в основе ходячих представлений о возможности и действительности.

Вместе с тем, имеются сферы реальности, в которых эта идея попросту неверна: возможности как некой потенции, скрытой до обнаружения в действительности, в них не существует.

А что существует?

Существует одно ИЗВЫВЕРТЫВАНИЕ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ.

Такова, по-видимому, и человеческая жизнь.

Человек может проектировать извывертывания своей жизни; правда, это не значит, что она в действительности будет извывертываться по его проектам. Несмотря на это парадоксально верны два тезиса:

1) извывертывание жизни происходит на базе ее собственных возможностей, но исключительно из самой себя без учета субъективных проектов;

2) извывертывание жизни происходит вне обнаружения возможностей, порой вопреки им, но на фоне наведения проектируемых субъектом изменений.

5

Жизнь, проектируемая так, как будто она сама из себя развивается, с одной стороны, оформляет предпосылки тезиса «Жизнь — causa sui», с другой — наводится тезисом «Жизнь — абсолютная истина».

Требуется большое искусство, чтобы строить жизнь как абсолютную истину в виду единственной абсолютной истины — смерти.

Красота — это, собственно, бытие, превознемогающее реальность небытия. А жизнь, протекающая по законам красоты, по сути представляет жизнь-искусство.

Жизнь-искусство — это проект. Возможны и иные проекты жизни, в том числе даже такие, как самоубийство. Не возможно только одно — проектировать смерть в качестве извывертывания жизни.

Смерть — не возможность, не проект, а абсолютная необходимость, которой не должно быть.

Данный тезис, пожалуй, в наиболее последовательном виде претворился в жизни-искусстве русского мудреца Николая Федоровича Федорова и его учении о всеобщем воскрешении предков. Смысл этого тезиса прост, как сама жизнь и непостижимо глубок, как нечто, лежащее по ту ее сторону.

6

«Великая заслуга Ницше состоит в том, что он зовет к переходу за пределы добра и зла. Ошибка же его заключается в том, что вместо древа жизни он насаждал за этими пределами древо смерти»5, — так оценивал русский мудрец-отшельник Н. Ф. Федоров немецкого отшельника-гения Фридриха Ницше. И это показательно.

Ницше не везло на критиков. Из хлесткого фразеологизма «По ту сторону добра и зла» критики, как правило, выхватывали первую половину. Сторонникам она импонировала, противники возмущенного восклицали: «Как это? Что же хорошего может быть без добра?» Из внимания практически выпадала вторая половина фразы — призыв Ницше к миру без зла, по ту сторону страданий, несчастий и смерти. И если верно, что смерть — зло, то верно, что Ницше не только не насаждал дерево смерти, но и не в меньшей мере, чем другие философы, пестовал дерево жизни.

7

«Ну, положим, нам возжелалось истины — ОТЧЕГО ЖЕ НЕ ВЗАЛКАТЬ неистины?»6, — иронически спорит Ницше.

И все же он, бесстрашный экспериментатор, не осмеливается додумать ответ до конца так, чтобы вообще поменять местами истину и неистину.

Люди вожделеют к истине, не зная, не ведая, что единственная истина — их будущая смерть, а все остальное в ее свете — неистина. А посему — человечество в действительности уже давно и страстно алкает неистину и занимается всем, чем угодно, только не познанием смерти.

«…Признавать неистину условием жизни значит рискованным образом противодействовать привычным чувствам ценности: когда философия осмеливается на это: она одним этим уже переносит себя по ту сторону добра и зла»7.

Познание смерти аналогичным образом достигает обратного: оно делает человека равнодушным к неистине, то есть ко всем истинам, и признает условием жизни единственную истину — будущую смерть, — чем не менее рискованно противодействует привычным ценностям, оказываясь уже по ту сторону бытия (всех истин) и небытия (еще не осуществившейся смерти).

8

Что же наличествует по ту сторону бытия и небытия?

Место? Время? Идея? Ничто? Бог?

По ту сторону бытия — вечность, по ту сторону небытия — жизнь. Следовательно, ТАМ — вечная жизнь, не вся, не тотально, а какие-то ее частицы, атомы, которые беспрепятственно преодолевают обе преграды.

Это атомы такого нечто, которое выше, ценнее и жизненного, и божеского. Не первичнее, не субстанциальнее, а именно ценнее и независимее от «Да» и «Нет», от Всего и Ничто.

Тут важна тонкость. Не существует бытия вне данности человеку. Не существует и небытия вне этого. Первоначально человеку дана эта его растворенность в бытийственно-небытийственной экзистенции, откуда он затем методически вытягивает категории бытия и небытия.

Иначе: первично не бытие и небытие, а их действительное фантасмагорическое месиво, освященное неистинами «Бытие» и «Небытие». «По ту сторону бытия и небытия», как раз, и означает: по ту сторону фантасмагории неистин в лоно абсолютной истины.

9

Страшно от бездны, которая открывается.

Да, это бездна, но бездна вверх, — звездное небо. Небо, но не вне Я и не внутри Я, а вместе с Я, когда Я — не человек, не личность, а именно Я — внутри цельного космоса. Точно так же — не природная Вселенная, данная в ощущении, а ноумен бесконечности, пронизывающий Я извне и умопостигаемый интеллектуально чувствующей мыслью.