Тяжелый свет Куртейна. Зеленый. Том 1

– А каждый день вообще ничего делать не надо, – отвечает Нёхиси. – Мне недавно как раз рассказали, что если каждый день повторять одно и то же, пусть даже очень приятное действие, рано или поздно оно обязательно надоест. Я сперва захотел попробовать, интересно же, как это – «надоест»? Но мне объяснили, когда что-то надоедает, оно просто не приносит никакой радости. И я решил, ну его.

– Потрясающе! – восхищенно вздыхает Вечный Демон Виктор Бенедиктович, отхлебнув ложку супа и пригубив смородиновое вино.

Он редко бывает у Тони, очень уж занят, работает человеком, обыкновенным пожилым горожанином, двадцать четыре часа в сутки, ежедневно, без выходных, и вот прямо сейчас до него внезапно доходит, что это он зря. «Хватит уже убиваться на этой работе, – просветленно думает Вечный Демон Виктор Бенедиктович. – Мало ли что трудоголиком уродился. Надо избавляться от зависимостей и вредных привычек, развиваться, расти духовно, как-то себя изменять».

– Это не суп, а приворотное зелье, – смеется Кара. – О вине уже не говорю. Вот скажи на милость, как после этого заставлять себя хотя бы изредка ужинать в каких-то других местах?

– Силой? – подсказывает ей Тони. – Мужественно собрав волю в кулак? Героически стиснув зубы? Ай, нет, не пройдет у тебя этот номер, стиснув зубы, особо много не съешь.

– Да просто не приходя в сознание, – раздается пророческий глас с потолка. – Всегда так делаю.

Кара и Тони одновременно возводят очи горе с совершенно одинаковым непростым выражением: «Ты-то – дааа».

Таня из Граничной полиции, набегавшаяся за день и крайне удачно уснувшая прямо в этом кафе, куда зайти наяву вечно нет времени, печально смотрит то на стакан, то на присутствующее здесь начальство. Ей вот-вот заступать на дежурство, иными словами, переходить из этого в высшей степени приятного сна в суровое рабочее сновидение, а всем известно, что после выпивки черт знает куда можно заснуть. Но начальство ей сегодня приснилось какое-то на удивление добродушное и расслабленное, вдруг скажет, что немножко все-таки можно? Хотя бы просто попробовать это чудо-вино? И Стефан, наконец заметив ее терзания, действительно говорит:

– Да ладно, ничего тебе от Тониного вина не сделается. Во-первых, ты сейчас вообще дома дрыхнешь. А во-вторых, мы его еще прошлым летом допили. Строго говоря, это же скорей иллюзия, чем вино.

– Что совершенно не мешает нам всем периодически бывать от этой иллюзии на рогах, – напоминает глас с потолка. – Но ты пей спокойно, Татьяна. Вашей работе рога не помеха. Видел я твое начальство пару раз в страшных снах! И ты такая будешь, красотка. Попомни мои слова!

Стефан привычно грозит ему кулаком, потому что традиция есть традиция, время от времени надо грозить. Говорит:

– Если хочешь получить в глаз, давай слезай оттуда. Я за тобой по потолку гоняться не стану, мне лень.

– А драться тебе, значит, не лень?

– Лень – не то слово, – зевает Стефан. – У меня вообще уже два часа как начался отпуск, я даже приказ подписал. Так что сегодня самообслуживание. Сам возьмешь мою руку, сам куда надо приложишь. Ты сильный, ты справишься. Я верю в тебя.

Стефан еще долго мог бы продолжать в том же духе, говорить ему совершенно точно не лень, чай, не мешки ворочать, но тут его наконец перебивает нестройный хор: «Какой отпуск?» – «У тебя отпуск?!» – «В каком месте надо было смеяться?» – «Это как?»

Только Кара сохраняет полную невозмутимость. Но не потому, что ее ничем не проймешь. Просто она свою партию уже отыграла днем, сразу после обеда. Стефан ей первой сказал, что она теперь остается за старшую – дня на три. Ну, может быть, на неделю, или на пару недель, но совершенно точно не дольше, чем до Нового года. Хотя отпуск такое дело, никогда не знаешь заранее, в какой момент он закончится. И где ты при этом себя обнаружишь. И кем… Эй, с каких это пор ты шуток не понимаешь? Три дня, и точка. Я уже купил обратный билет.

Вот тогда она тоже вопила: «Какой отпуск? У тебя отпуск?! Это как? Вообще не смешно!» – не начинать же все заново. От повторений никакой радости, Нёхиси правильно говорил.

– Самый обыкновенный отпуск, – пожимает плечами Стефан, наслаждаясь произведенным эффектом. – Что ж я, не живой человек? Желаю совершить на досуге увлекательное туристическое путешествие. Я даже чемодан уже купил.

– Какой еще чемодан? – трагическим голосом спрашивает Альгирдас из Граничной полиции, до сих пор флегматично истреблявший суп, потому что перед этим наяву на границе двенадцать часов дежурил и устал как собака, а проголодался, как целая стая ездовых собак. Но перспектива надолго утратить начальство его изрядно взбодрила. Все равно как если бы по городскому радио объявили, что начался Рагнарёк.

– Черный, – отвечает ему Стефан. – Пятьдесят пять на сорок на двадцать три, согласно требованиям авиакомпании к размерам ручной клади. Совершенно обычный, миллионы таких. Я сперва хотел купить синий в оранжевых розах, на него как раз была отличная скидка. Но передумал в последний момент.

– Вот это ты зря, – раздается укоризненный глас с потолка.

– Сам в шоке. Такого консерватизма я от себя не ожидал.

– Ну, может, оно и к лучшему, – утешает Стефана Нёхиси. – С тобой и так-то все сложно. Куда тебе розочки еще.

А Тони, решительным жестом отставив в сторону миску, идет к буфету и достает оттуда небольшую бутылку из непрозрачного, словно бы дымного стекла. И объясняет затаившей дыхание аудитории:

– Это настойка на сердце странника, который счастлив вдали от дома, но все равно стремится вернуться домой. Как знал, что однажды эта штука здорово пригодится. Хотя даже не подозревал, при каких обстоятельствах и кому.

– Ты серьезно? – удивляется Стефан. – Вот это, я понимаю, действительно выпивка к случаю! А как ты ее замутил? Только не говори, что прирезал какого-нибудь туриста ради его вкусного и полезного сердца, исполненного возвышенных чувств. При всем моем уважении к человеческим жертвоприношениям, практиковать их без крайней необходимости я бы не рекомендовал.

– Да зачем мне кого-то резать? – удивляется Тони. – От живых людей тоже бывает польза. Когда наша Жанна в феврале уезжала на месяц в Индию, я дал ей пустую бутылку. Попросил всюду носить с собой, лучше за пазухой, но, на худой конец, можно и в рюкзаке. Честно говоря, совершенно не был уверен, что из этого выйдет хоть какой-нибудь толк, однако он вышел. Жанна, конечно, ангел: бутылку не потеряла и не разбила, даже не выбросила в сердцах. А честно повсюду таскала, еще и спала с нею в обнимку по ночам. Мало кто согласился бы ради чужого каприза так хлопотать!

Тони разливает настойку по рюмкам и спрашивает Стефана:

– Слушай, а самолет с тобой на борту вообще нормально взлетит?

– А почему бы ему не взлететь? – удивляется тот.

– Ну черт тебя знает, из какой материи ты состоишь, – неуверенно говорит Тони. – Вдруг ты самим фактом присутствия гравитацию уменьшаешь? Или, наоборот, увеличиваешь? Или как-нибудь изменяешь ход времени? А в самолете приборы точные, ты же им небось все расчеты собьешь.

– Ай, не выдумывай, – отмахивается Стефан. – А то со мной договориться нельзя! В жизни ни с кем по пустякам не собачился, тем более, с посторонними приборами. Какая материя им нужна для полета, из такой и буду состоять.

– Да тебя вообще через досмотр не пропустят! – с эсхатологическим восторгом предрекает глас с потолка.

– Чего это вдруг не пропустят? Я не жидкий, не острый, не ядовитый. И не взрывоопасный… не в том смысле взрывоопасный, чтобы это помешало пройти досмотр.

– Психоделики тоже нельзя проносить на борт. А ты и есть психоделик. Хуже любого, прости господи, мухомора. Весь, целиком.

– Ну есть немного, – скромно соглашается Стефан. – Но я внимательно прочитал правила. Так вот, хорошая новость заключается в том, что вскрытие живым пассажирам перед посадкой не делают. И даже кровь на анализы не берут. Ты мне лучше скажи, что посмотреть в Берлине, если время свободное будет? Желаю отдыхать, как культурный человек.

– Так Бойса же! – по такому поводу пророческий глас наконец-то не просто доносится, а целиком, то есть вместе с прилагающимся к нему пророком, обрушивается с потолка. – В музее Hamburger Bahnhof как раз его до фига! Ужас как интересно, что ты там своими глазами увидишь. И как потом будешь выкручиваться, пытаясь человеческими словами это пересказать.

– Да уж как-нибудь выкручусь, – ухмыляется Стефан. – Теперь главное вокзалы не перепутать. А то буду потом расписывать, какие у твоего Бойса отличные получились скорые и пригородные поезда.

Стефан

Телетрап не подали, пассажирам пришлось выходить на взлетное поле, где их поджидал автобус; в принципе, неудобно, но Стефан этому только рад, потому что, спустившись с неба, сразу ступить на землю, а не на пол в зале прилета – достойное, вежливое поведение. Красивое начало знакомства. Если бы не полагался на случай, а сам планировал встречу, организовал бы ее именно так.

Ну, здравствуй, думает Стефан, опуская правую ногу на влажный от недавно прошедшего дождя бетон так осторожно и бережно, что это уже называется «ласково». Потом ставит левую – вроде бы рядом с правой, но почему-то на плитку, или брусчатку, или как там на самом деле правильно называется это покрытие, черт его разберет.

Оглядевшись, Стефан даже не то чтобы с удивлением, скорее просто с искренней благодарностью обнаруживает, что от толкотни в автобусе он избавлен. И кружить с чемоданом по зданию аэропорта, постепенно приближаясь к заветному выходу, не придется: он уже и так снаружи стоит. Сам ничего ради этого немудреного, а все-таки чуда не сделав, даже толком его не захотев, потому что у Стефана есть твердое правило – в любой непонятной ситуации сперва осмотреться, принюхаться, разобраться, как тут все устроено, а уже потом начинать чего-то хотеть. Или, наоборот, не хотеть.

«Ну вот, считай, разобрался, – весело думает Стефан. – Подробности неясны, перспективы пока туманны, но самое главное – мне тут рады. А это самое главное. Значит, точно подружимся. Отличный чувак оказался граничный город Берлин».

В ответ на его «подружимся» земля под ногами приходит в движение. И не только земля, а и светлое пасмурное небо, и стены здания аэропорта, и навесы, и дорожные знаки, все вокруг мельтешит и пляшет, кружится и несется, словно реальность больше не надежная твердь, а легкомысленная волна.

«Так меня еще нигде не встречали, – думает растроганный Стефан, расставляя ноги пошире и вцепившись в ручку назначенного якорем чемодана, чтобы как-то посреди этой счастливой, исключительно ради него поднявшейся и для него одного существующей бури устоять. – Это ты, получается, здорово без меня заскучал?»

И город Берлин, который совсем недавно был для него просто точкой на карте, ничего не значащим именем, словом чужеземного языка, всем своим пестрым огромным телом, всеми домами, дворами, дорогами, фабриками, садами, ангарами, трамваями, электричками, светофорами, продуктовыми рынками, вывесками кафе, автомобильными гудками, смехом, криками, плеском воды, фырканьем кофеварок, фортепианными гаммами, воем сигнализаций, басами и барабанами, звоном церковных колоколов, телефонов и разбитых стаканов, каждым псом, каждой нахальной белкой, каждым голубем и воробьем, каждой запертой дверью, каждым открытым окном отвечает: «Да!» – и нетерпеливо спрашивает, натурально дергает за штанину: «Поиграем? Ты же пришел со мной поиграть?»

Стефан, который, по идее, старый солдат, но вот прямо сейчас состоит практически из одного бесконечного сердца, думает: ну а что еще с тобой делать? А потом, не столько влача за собой черный как ночь чемодан, сколько на него опираясь, чтобы не улететь вверх тормашками, идет в направлении остановки автобусов, доставляющих пассажиров из аэропорта Тегель на центральный вокзал.

На этом месте можно было бы красиво приврать, будто Стефан внезапно увидел шаманским внутренним зрением предначертанный путь и теперь ему вдохновенно следует, но будем честны, для целенаправленных передвижений по городу на общественном транспорте шаманское зрение не особо хорошо приспособлено. Поэтому маршруты и номера подходящих автобусов Стефан заранее посмотрел в интернете, еще с утра, по дороге в аэропорт.

Но к остановке он, конечно, идет не просто так нога за ногу, а рабочим колдовским шагом, исполненным зоркости и любви. И ощущает, как откликается город, натурально же верещит от восторга и норовит хоть чем-то – облаком дыма, порывом ветра, дружелюбным непоседливым псом, веткой, обознавшейся барышней, полой чужого пальто, обрывком старой афиши – обнять.

«Ясно все с тобой, дорогой, – думает Стефан. – И правда соскучился. Давненько, значит, по твоим улицам никто умеючи не ходил. Ничего, мы это исправим. Теперь только держись».

Получасом позже, оставив чемодан в камере хранения на вокзале – сейчас он больше не нужен, но еще пригодится на обратном пути, – «Стефан выходит на улицу. Пересекает вокзальную площадь, останавливается возле невысокого заграждения, отделяющего тротуар от проезжей части, и адресует себе самому и как бы всей реальности сразу вопросительный взгляд.

Когда-то давно, устав от безмолвия мира, с которым, будь ты хоть трижды его любимчик, нормальными человеческими словами о делах особо не поговоришь и не спросишь совета, Стефан изобрел очень удобное правило: если хочешь получить подсказку, сформулируй вопрос и внимательно оглядись по сторонам. Что после этого первым делом случится, и есть она.

В этот момент несколько юных девиц, длинноногих, растрепанных, с разноцветными волосами, в модных драных штанах наперегонки подбегают, пихаясь локтями, хохоча и подзуживая друг друга, лезут через ограждение на проезжую часть, хотя нормальный удобный пешеходный переход буквально в нескольких метрах отсюда, и сейчас для прохожих как раз загорелся зеленый свет. Одна из девчонок, потеряв равновесие, хватается за Стефаново плечо, смущенной скороговоркой тараторит неведомо что; впрочем, примерно догадаться несложно: «Извините, простите, я нечаянно, ой!» – и убегает вслед за подружками.

«Ну спасибо, – думает страшно довольный Стефан. – Все, как мы любим. Да будет так».

Перемахнув через ограду, по примеру девчонок, Стефан тоже перебегает дорогу и чрезвычайно удачно впрыгивает в уже почти отъезжающий от остановки ярко-желтый трамвай. Садится возле окна, место рядом с ним остается пустым, но Стефан явственно чувствует, как его подпирают сбоку, а на плечо ложится что-то вроде тяжелой горячей звериной лапы, легкой прохладной руки или призрачного крыла.

«Обниматься – отличная тема, – думает Стефан, – я и сам это дело люблю. Но ты вообще, моя радость, прими во внимание, я с дороги такой голодный, что еще немного, и на людей бросаться начну».

«Пусть у нас сегодня все будет как в сказке, – думает Стефан. – То есть ты меня первым делом накорми, напои и спать уложи. Не пожалеешь, сытый и пьяный я в сто раз круче, чем голодная трезвая демоверсия. А знал бы ты, какие у меня отличные сны! Короче, сегодня по случаю встречи гуляем, а завтра начнутся суровые рабочие будни. Такой примерно у меня план».

Ровно в полночь Стефан, успевший четыре раза отлично поужинать и еще четырежды выпить пива дополнительно, без еды, пройти километров двести – то есть, ладно, будем честны, примерно десяток из них пройти, а все остальные стремительно пролететь дополнительным, не предсказанным синоптиками восточным ветром, потому что ищи дурака по огромному городу, который хочет показать тебе все свои сокровища сразу, только медленными человеческими ногами бродить – в общем, в полночь Стефан, наконец-то спокойный, собранный, угомонившийся и почти взаправду усталый, открывает дверь первого попавшегося дома, мимо которого в этот момент проходил, уверенно поднимается по лестнице на третий этаж, достает из-под коврика ключ, вставляет в замок, поворачивает, заходит в пустую, аскетически обставленную квартиру, куда явно уже давно никто не заглядывал, строгим взглядом сметает пыль, не включая свет, проходит в гостиную, открывает окно и садится на подоконник, потому что когда хочешь как следует разглядеть город, обязательно надо посмотреть на него из окна жилого дома, а лучше – из нескольких окон разных домов.

Стефан сидит на подоконнике и говорит – наконец-то вслух, потому что здесь его точно никто посторонний не слышит:

– Ты реально крут, дорогой. Спасибо. Как же я рад, что приехал! Ты меня заслужил. То есть на самом деле гораздо больше, но для начала – хотя бы меня. Будем считать, я – твой прожиточный минимум, начиная с этого дня.

А город Берлин вполне человеческим голосом, зато на нечеловеческом языке, который Стефан, в отличие от разных нелепых басурманских наречий, понимает практически с детства, отвечает:

– Значит, это я тебя заслужил? А не наоборот? Точно-точно? Ну ты нахал!

И смеется, мигая окнами и уличными фонарями – когда города смеются, небольшие аварии практически неизбежны, но это легко решаемая проблема. За возможность жить в веселом довольном городе, будем честны, вообще не цена.

Стефан просыпается за полдень, проспав двенадцать часов. Что снилось, он помнит довольно смутно; такое с ним нечасто случается, и означает, что сон был скорее развлечением, чем работой. Ну, ничего не поделаешь, иногда тоже надо. «От отдыха, – рассудительно думает Стефан, – еще никто не умирал».

Он встает с кровати, подходит к распахнутому настежь окну. За окном идет дождь.

– Ты это, давай завязывай, – говорит дождю Стефан. – Я обычно не придираюсь к погоде. Считаю, погода – это вообще не моего ума дело, нечего привередничать, какую в небесной канцелярии выдали, с такой и живи. Но мне сегодня весь день работать. А я без зонта. Так что будь другом, войди в положение и меня не мочи.

Через десять минут, когда Стефан выходит на улицу, из-за облаков многообещающе выглядывает солнце, а мокрый асфальт – единственное, что напоминает о только что прошедшем дожде.

«Вот и спасибочки», – думает Стефан. И повторяет вслух, благо прохожих поблизости нет:

– Спасибо за понимание. Эй, а это у тебя что? Это мне?

Он наклоняется и поднимает с тротуара браслет – совсем простой, скорее всего, самодельный, круглые деревянные бусины на резинке, такие обычно делают для детей. Резинка растянута практически до состояния нитки, но цела. «Добрый знак», – думает Стефан. Он любит добрые знаки. Чем больше добрых знаков, тем меньше работы, это знает любой нормальный ленивый шаман.

На бусинах нарисованы разноцветные буквы: «S», «U», «N», «N», «Y». «Санни», – читает Стефан. И говорит, снова вслух, благо людно вокруг не стало:

– Привет, дорогая Санни. Теперь-то ты точно никуда от меня не денешься. Так что лучше давай сама приходи.

Соня

«Да что ж за день такой сраный, – думает Соня. – Не успела проснуться, а ощущение, что уже наступили поздний вечер, апокалипсис и глубокая старость и я навсегда продолбала все. Еще и дождь на улице. Сраный паршивый дождь!»

Соне непросто, у Сони похмелье и одновременно, похоже, мигрень. Вместе они тянут, как минимум, на начало агонии, то есть настолько ужас, что даже почти смешно, думает Соня, картинно закатывая глаза и поднося руки к вискам таким грациозным жестом, словно ее снимают на кинокамеру. Хрен бы она к себе домой прямо с утра кого-то пустила, но все равно жалко, что не снимают, красивый получился бы кадр.

Соня растирает виски и думает: ладно, не страшно, иногда бывают вот такие сраные дни. И молодцы, что бывают! Сраные дни тоже нужны. Потому что чем хуже, тем – нет, не лучше, конечно, но интереснее. Больше всего на свете Соня любит, когда становится интересно. Жизнь в целом довольно паскудная штука, но все может спасти интересный сюжет.

«День такой сраный, – думает Соня, пока бродит по кухне, где нет ничего, кроме мусора, частично рассортированного, а частично разбросанного в приступе гнева, когда надоело сортировать, – что в доме не осталось ни сока, ни чая, ни кофе – даже паршивого растворимого кофе! Он-то, интересно, куда подевался? Я точно его не пила. И что теперь делать? Хоть воду из крана лакай».

Ну и пьет, конечно, куда деваться, жадно припав к водопроводному крану, так пить неудобно, лучше было налить в стакан, или хотя бы ладонь подставить, но Соне нравится касаться губами металла. Неожиданно приятное ощущение оказалось. Предположим, сегодня Соня любит металл.

Наконец, напившись, оторвавшись от сладкого гладкого крана, Соня идет в душ. Вода ледяная, похоже, колонка сломалась, но в такой сраный день – чем хуже, тем лучше! – сойдет. Ощущения непривычные. Интересные. И такие острые, что даже перестала болеть голова. «То есть один раз так помыться отлично, – думает Соня, яростно натирая свое смуглое сильное тело жесткой мочалкой. – Но второй уже будет скучно, постоянно мыться холодной водой – просто закалка, сраный зож, хорошее поведение, бессмысленное мучение, а значит, придется что-то решать с колонкой, а лучше со всей квартирой сразу, здесь у меня уже все на хрен сломалось, нормально работают только лампочка в коридоре, светильник в спальне и плита, на которой все равно приготовить нечего, потому что в доме ни крошки, в кошельке ни копейки, да что ж за сраный день такой, черт, черт, черт.

Ну так американец же, – вдруг вспоминает Соня, заворачиваясь в полотенце, которое так давно пора постирать, что уже не имеет смысла, ничего не имеет смысла, твою мать! Хренов американец, – с отвращением думает Соня, – откуда он вообще взялся? Кто его ко мне в дом привел, и почему я этих засранцев пустила? Не помню! Короче, американец, который так хотел купить моего быка, что чуть не рыдал.

Ладно, хрен с ним, – думает Соня, разыскивая телефон, – вот посмотрим сейчас. Если написал мне, пока я спала, его счастье. Не написал – сам дурак».

В телефоне не одно, а целых четыре сообщения от чертова американца, по одному в каждом мессенджере плюс обычное смс. «Настырный какой, – с невольным уважением думает Соня. – Ладно, решила, значит, решила. Три тысячи на дороге не валяются, бык – его».

Берет телефон и с присущей ей непоследовательностью пишет: «fuck off», – четыре раза, по числу сообщений, потому что надо быть вежливой, и на каждый запрос дать достаточно внятный ответ. Дописав, Соня швыряет телефон на кровать, валится следом, дрыгает ногами и хохочет: чем хуже, тем лучше! На хрен сраные деньги, что я, денег не видела? Были уже у меня деньги, много раз! И в кошельке, и на карте, ничего они не меняют, с ними точно так же паршиво живется, хренов американский буржуй, fuck off! Мой бык для Диты. Я его нарисовала для Диты, нужен он ей или нет, меня не колышет. Мне самой нужно, чтобы этот бык был у Диты. Не кому-то, а мне!

И в этот момент Соня наконец понимает, что именно сегодня не так, почему такой сраный день, не в похмелье же дело и не в мигрени, и не в том, что закончился сок, а колонка сломалась, так было уже сто раз, и ничего страшного не случилось, тоже мне горе – голова всегда быстро проходит, это же моя, а не чья-нибудь голова, поломанное чинится, соком кто-нибудь угощает, а деньги откуда-то появляются, ну или не появляются, и хрен с ними, это не повод ложиться и помирать. А вот что больше нет браслета – это да, вполне повод, думает Соня, беспомощно разглядывая свою левую руку, на которой еще вчера ночью браслет точно был, она это помнит, потому что по дороге домой за него держалась, звучит нелепо, но она и правда в каком-то смысле держалась. И удержалась, это же Дитин браслет! Дита сама его сделала, своими руками нанизала бусины, скрепила резинку крепким узлом, а на бусинах написала несмываемым акриловым маркером «Санни», «Солнечная», Дита меня так почему-то зовет, хотя какая же я «солнечная», я круглолицая как луна и холодная, как луна, и такая же круглая дура, думает Соня. Она бы сейчас заплакала, но заплакать – это ужасно мало, несравнимо с размером горя. Я! Потеряла! Дитин браслет! И теперь…

Страшно подумать, что теперь будет. Нет, а правда, интересно, что теперь с нами будет? – оживляется Соня. – Дита умрет? Да ну, нет. Быть такого не может. Это же я, а не она потеряла браслет. Я умру? Да, такое возможно. Вот интересно, что со мной после смерти случится? Готова спорить, смерть это не конец! После смерти я превращусь в чудо-дракона, одновременно ледяного и огненного, об этом нигде не написано, нету такой религии, где людям обещают, что после смерти они превратятся в драконов за хорошее поведение или, наоборот, за грехи; у людей просто воображения не хватило такую религию выдумать, они слишком глупые и серьезные, чтобы о чем-то подобном мечтать. Ну так они и не станут драконами, перебьются. Но про себя-то я точно знаю! Ну, почти точно. Девяносто девять процентов. Жуть как жалко, что нельзя заранее сделать ставку, заключить пари.

Или никто из нас не умрет, просто мы с Дитой поссоримся, как обычные дуры? – думает Соня. – А ведь точно, поссоримся. Можем в любой момент! Я что-нибудь этакое устрою, от избытка счастья и нежности, почему-то от избытка нежности очень хочется все вокруг ломать и крушить. В общем, я когда-нибудь обязательно снова сорвусь, и Дита меня прогонит, она еще в прошлый раз грозила, когда из-за меня пришлось вставлять два окна. И, кстати, тогда из квартиры тоже прогонит, я же ей не платила… года три не платила точно, хотя деньги у меня появлялись, но Дита сама говорила, не надо, живи просто так, все равно квартира стоит пустая, а мы друзья. Но если мы с Дитой поссоримся, я и сама не захочу у нее жить.

Интересно, какая жизнь у меня будет без Диты? А у нее без меня? – думает Соня. Ей больше не хочется плакать. Ей до смерти интересно, как теперь все повернется, потому что на горизонте внезапно возник неожиданный, совершенно новый сюжет. Никогда не думала, что такое хотя бы теоретически возможно. Была уверена, все пройдет, все однажды закончится, мы все умрем, но Дита-то, Дита останется! У меня всегда будет Дита, которая лучше всех, на самом деле, вообще единственная живая, настоящая женщина в мире, остальные не в счет, я в них даже не верю. Люди – видимость, галлюцинации, тени. Не живут, только кажутся, суетятся, шумят, мельтешат, стараются, чтобы я в них поверила. Но я-то не дура, я вижу: на самом деле их нет.

А может, вообще ничего не случится, – устало думает Соня. – Ну подумаешь, великое дело, потерялся браслет. Почему это непременно должен быть какой-то мрачный мистический символ, пророчество, дурной знак? В книжке, спорим, так бы и было. Или в кино. Но мы-то с Дитой не в кино и не в книжке, мы просто живем. Не по чужому сценарию, а как попало: ничто ничего особенного не значит, все события – просто так. И это, с одной стороны, обидно. А с другой, хорошо. Потому что раз нет никаких сценаристов, совершенно не страшно, что я потеряла Дитин браслет. Попрошу ее сделать новый, вот и все.

А все-таки, – думает Соня, вставая с кровати, – надо подарить Дите моего быка! Вот прямо сегодня, пока все живы и не поссорились. Потому что… ну, мало ли что.

Через десять минут Соня выходит из дома под моросящий дождь. Внимательно оглядывает свое отражение в витрине мебельного магазина – надо причесаться, или сойдет и так? В ее доме нет ни единого зеркала, даже маленького в косметичке; впрочем, косметички у Сони тоже отродясь не водилось, она не пользуется декоративной косметикой, ей кажется беспредельно нелепой идея ежедневно заново дорисовывать саму себя.

В общем, зеркал дома нет, и дело вовсе не в том, что Соня не любит свои отражения – еще как любит! Соня – красотка, по крайней мере, она сама считает именно так. Просто рядом с зеркалами ей неуютно живется. Вроде нет в них угрозы или опасности, а все равно как-то стремно в одном помещении с отражающими поверхностями спать. «Что-то не так с этими зеркалами, – думает Соня, пока крутится перед витриной, пытаясь понять, как лучше – пригладить кудри или еще больше их растрепать. – Не знаю, что именно, но могу спорить, люди зря окружают себя зеркалами, что-то с ними точно не так!»

Наконец Соня отворачивается от витрины и оглядывается по сторонам, так нетерпеливо, словно назначила здесь свидание или заказала такси, хотя, конечно, не назначала и не заказывала. Соня всегда, выходя из дома, словно бы спрашивает: дорогая реальность, что у тебя сегодня хорошего для меня?

Реальность, надо отдать ей должное, балует Соню гораздо чаще, чем остальных. «А что еще с таким сладким котиком делать, – весело думает Соня. – Только баловать. И любить».