Помоги проекту - поделись книгой:
Справедливости ради, им и не было трудно. Отлично вместе играли. Просто смысла особого в этом не было. Мало ли с кем можно отлично играть.
Цвета, конечно, надеялась, что все изменится, что однажды она проснется… да неважно на самом деле какой. Просто другой. Не девочкой Цветой, а человеком, заблудившимся между мирами, одиноким, сильным и страшным – то есть это сейчас представляется, что именно страшным, а изнутри-то, наверное, будет казаться, что нет. Постоянно напоминала себе: некуда торопиться, ты еще даже толком не начала здесь жить. Всего неделю одна ночуешь, да и то с утра, не продрав толком глаза, сразу звонишь Симону – голос услышать, убедиться, что все в порядке, на Другой Стороне есть человек, который знает меня и помнит, откуда я здесь взялась. Сам-то Симон прежде, чем начал писать свою новую музыку, здесь целых одиннадцать лет болтался, причем большую часть – в полном беспамятстве. «Может, и мне надо было – сразу в беспамятстве? – думала Цвета. – С этого и следовало начинать?»
Как-то раз расхрабрилась, решилась, не стала проделывать специальные защитные фокусы перед сном. Но, конечно, просто без них не уснула, даже бутылка вина не помогла. Лежала, крепко вцепившись в трубу, которую потащила с собой в постель, суеверно рассчитывая, что тогда проснется не кем попало, а именно музыкантом, тряслась от ужаса, таращилась в потолок до утра. То есть не в потолок, а в окно, конечно. На утешительное синее зарево над горизонтом, на свет домашнего Маяка. Пока он горит, жить на Другой Стороне не страшно. Ну, то есть страшно, конечно, но не настолько чтобы сломя голову убегать.
С самого начала Цвета решила не уходить на выходные домой. Знала, что вряд ли ей хватит пороху вернуться обратно – теперь, когда уже ясно, что мгновенного чуда от Другой Стороны ждать бессмысленно, зато тоскливо и безнадежно здесь вот прямо сейчас, каждый день. Дала себе слово продержаться хотя бы до первого совместного выступления в начале октября. Симон почему-то считал его очень важным. То ли сам клуб был какой-то суперпрестижный, то ли фестиваль, в рамках которого они должны были выступить, Цвета не стала вникать. Хочет Симон, чтобы они хорошо там сыграли, значит, ради него надо сыграть. Ей еще в детстве отец очень убедительно объяснил, почему надо быть благодарной, причем выражать благодарность не словами, а делом. Не отблагодарить означает не взять то, что дали. То есть формально событие не отменится, не сотрется из памяти, и подарок никто не отнимет, просто он не пойдет тебе впрок.
Стиснула зубы и терпела – день за днем, проснуться, умыться, сварить себе кофе и играть, сразу играть, пока играешь, все остальное неважно. Жалко, что невозможно не останавливаться, приходится отдыхать. И вот это, конечно, беда, потому что здесь, на Другой Стороне, которая с каждым днем кажется все более унылой и безобразной, пока отдыхает тело, смертельно устаю вся остальная я. Гораздо хуже, чем в Элливале. А ведь в Элливале было ох как нелегко! Поначалу там многим нравится, потому что непривычно, ни на что не похоже, словно не просто пару тысяч километров проехал, а на другую планету попал. В первое время все в один голос твердят: «Какая тут волшебная атмосфера!» – но быстро от этого волшебства устают, и тех, кто согласился продлить двухлетний контракт с тамошней филармонией за всю историю на пальцах можно пересчитать. Кто-то из оркестра, кажется, Витас однажды сказал: «Как будто живешь под водой, и дышишь почему-то нормально, но в рыбу не превращаешься, и сам знаешь, что ты не рыба, поэтому буквально перед каждым вдохом какой-то миг сомневаешься, получится на этот раз или нет». И это было так точно, что Цвета даже записала для памяти, хотя никогда не вела дневник.
Но с Элливалем как раз понятно, почему так долго там продержалась. Там был Сайрус, который даже через четыре тысячи лет после смерти прекраснее всех живых. Пока Сайрус просил: «Оставайся», – она оставалась. Но здесь-то Сайруса нет.
Зоран
– Если бы мне гарантировали, что в следующей жизни тоже буду так рисовать, застрелился бы, не задумываясь, прямо сейчас.
Зоран удивленно моргнул. В принципе, он привык к комплиментам. Но не к таким. С другой стороны, он от многих слышал, что профессор Ланг человек эксцентричный, причем явно подразумевалось «чокнутый», просто об уважаемых людях «чокнутый» вслух обычно не говорят. Все-таки чувак, на минуточку, ведущий эксперт по новейшему искусству Другой Стороны. Поэтому в его устах любое доброе слово – натурально медаль. Хотя, может быть, он со всеми художниками так разговаривает? Кого увидит, того и хвалит? Потому что мы – не его тема, значит, никакой профессиональной ответственности за высказывание, а он при этом – ну, просто добрый человек?
– Вы круты, – сказал профессор. И повторил: – Нереально круты. Можно подумать, что на Другой Стороне учились; впрочем, там настолько сильных художников тоже на пальцах можно пересчитать.
Зоран невольно расплылся в улыбке, потому что чокнутый он или нет, а слышать все это было ужасно приятно. И помотал головой:
– Не учился. Я там вообще не бывал, даже в детстве не провалился ни разу. Не умею туда проходить.
– Надо же. А иллюзия полная. Ну или просто у меня взгляд предвзятый. Профдеформация. Кажется, что все самое интересное на Другой Стороне происходит, а у нас таких крутых художников не может быть. Хотя могут, конечно. Вот вы, например, уже есть.
– Спасибо, – ответил Зоран. И добавил с удивившей его самого откровенностью: – Не представляете, как вы вовремя! Мне обычно более-менее все равно, кто чего говорит. Но сейчас закончил развешивать выставку, и вдруг осознал, что мне ни хрена не нравится. Больше не понимаю, зачем весь год это делал и с какого перепугу вдруг решил, что результат можно кому-то показывать. Хоть отменяй все к черту и на край света беги. На самом деле оно у меня всегда примерно так перед выставкой, я уже привык. И заранее знаю, что скоро пройдет. А все равно нелегко. И тут вдруг вы приходите и говорите, что я крутой. И я смотрю на рисунки уже не своими, а вашими глазами. И вижу: да отлично же все!
– Отлично – не то слово. Только, будь моя воля, я бы слегка изменил экспозицию. Не шибко выигрышная она у вас, – сказал профессор. И, помолчав, добавил: – Вообще бы все, к чертям, перевесил, честно говоря.
– Да я бы тоже, – признался Зоран. – Если бы понимал, что именно тут надо поменять. Просто Андрюс внезапно загулял. С ним бывает, причем всегда в самый неподходящий момент, но поскольку он племянник Клауса, его до сих пор не выперли… ай, да неважно. Факт, что завтра открытие, а инсталлятора нет на месте. Он вчера всего одну стену закончил, а остальное мне сегодня пришлось самому добивать. А я выставочного пространства совершенно не чувствую, вечная моя беда.
– Да и ну его на фиг, – отмахнулся профессор. – Не чувствуете, и не надо. Вы по другим пространствам специалист. По тем, которые, по идее, не видит никто, но получается, все-таки как-то, да видят. И потом на ваших картинах безошибочно узнают.
Зоран вдруг отчетливо вспомнил, что профессор Эдо Ланг ему уже однажды то же самое говорил, буквально этими же словами. Хотя, конечно, быть такого не может. Они до сих пор и знакомы-то не были. Обычное дежавю.
– Скажите честно, эти рамы вам дороги? – спросил его тот.
Зоран пожал плечами:
– Вот уж точно нет. Я их не выбирал. Какие Клаус мне выдал, такие и взял.
– Я бы убрал их к черту и прифигачил ваши рисунки степлером к стенам. Чтобы необъятный простор и ничего священного. И лишнего – ничего. Вас же не смутит испорченный край?
– Ну так край все равно под обрезку оставлен, – пожал плечами Зоран. – Невелика беда. Но не уверен, что Клаус согласится все вот так привольно, как на студенческом показе развесить. Еще и степлером стены долбать…
– Да кто его спрашивать будет, – ухмыльнулся профессор Ланг. – Потом еще спасибо мне скажет… если догонит. А я быстро бегаю. Поэтому валите все на меня.
Рассмеялся – коротко, угрожающе, как лесной разбойник из старинных преданий, выскочивший из-под куста с топором навстречу безоружному каравану. И красивым, почти драматическим жестом сбросил на пол пальто.
– Вам помогать надо? – спросил Зоран, совершенно ошеломленный его напором. Но и безмерно воодушевленный им. Потому что это круче любых комплиментов – когда человек обезумел, взглянув на твои рисунки. Причем настолько, что готов ночь напролет работать, лишь бы их на стенах выигрышно разместить. Сам Зоран на такую жертву ни для кого бы не пошел.
Тот энергично кивнул:
– Естественно, надо! У меня только дури много, а времени – мало. И вечно так! Поэтому давайте, снимайте свои рисунки. И вынимайте из рам.
Зоран думал, они до утра не закончат, а на самом деле управились за два часа. Причем могли бы еще быстрее, но примерно в середине процесса их застукал хозяин галереи Клаус, который еще в обед уехал домой и, судя по тому, что заранее предупредил Зорана о вечернем визитере, не собирался возвращаться до завтра. Но вдруг вернулся, видимо, сердце-вещун подсказало, что в галерее бесчинствуют силы зла. С порога запустил в профессора Ланга пустой корзиной для бумаг, завопил: «Ты что творишь?» – и потом они гонялись друг за другом по галерее, швыряясь многострадальной корзиной, но через разложенные на полу рисунки при этом аккуратно перепрыгивали, молодцы. Орали: «Мои стены!» – «Великий художник!» – «Все испортил!» – «Испоганить не дам!» – «Позорище!» – «Ретроград!» – «Да кто тебя вообще сюда пустил?» – «Ты!» Оба получали от этого настолько явное удовольствие, что Зорану стало завидно. Он всегда был довольно сдержанным человеком. И сейчас начал думать, что зря.
В конце концов эти двое устали бегать, орать и швыряться корзиной, уселись рядышком на пол, и Клаус совершенно спокойно сказал:
– Ну ладно, стены, хрен с ними, замажем. Но это же ужас кромешный – рисунки без рам, приколочены, как попало, словно дошкольник развешивал. Отсутствие нормального оформления обесценивает объекты искусства в глазах неискушенного зрителя. Так нельзя.
– Да можно, – заверил его профессор. – Иногда даже нужно. Короче, сейчас так модно. Будешь самый продвинутый. Вот просто на слово мне поверь. – И объяснил Зорану: – Мы в школе вместе учились. И все десять лет вот так же лупили друг друга учебниками по башке. Правда, я уже ни хрена не помню, но Клаус так говорит.
– Знал бы, чем это кончится, в жизни не дал бы тебе контрольные списывать, – проворчал Клаус. И укоризненно спросил Зорана: – Вы-то куда смотрели? Почему разрешили этому варвару ваши рисунки степлером пробивать?
– Мне самому так больше нравится, – честно признался Зоран. – Я его, можно сказать, подстрекал.
– А ты вообще красавец, – добавил профессор. – Оставил художника накануне открытия в одиночку работы развешивать. Ну кто так делает, а?
– Я ему поклялся, что завтра с утра за ухо приволоку сюда Андрюса, и мы все отлично развесим. Зоран сам не захотел ждать, – огрызнулся Клаус.
Встал, отряхнул штаны, вышел и почти сразу вернулся с бутылкой того самого элливальского вина, о котором этой осенью все вокруг говорили, как о чем-то из ряда вон выходящем, из лавок смели мгновенно, а Зоран, как всегда, заработался и прозевал.
Ну и дальше все уже было мирно, сидели и выпивали, причем профессор как-то ухитрился буквально между двумя бокалами приколотить к стенам оставшиеся рисунки. Закончив работу, сказал им обоим:
– А вот теперь встаньте рядом со мной и посмотрите.
Зоран вроде бы наблюдал весь процесс развески от начала до конца, даже сам в нем активно участвовал, но такого эффекта все равно не ожидал. Просто его же собственные рисунки без рам на пустых белых стенах, казалось бы, чему удивляться. Но теперь они выглядели так, словно сама реальность вдруг решила вмешаться в работу художника и кое-что переделала на свое усмотрение, как человек не смог бы. В эпоху Исчезающих Империй такое считалось вполне обычным делом, Зоран когда-то об этом читал.
– Не понимаю, как вы это сделали, – наконец сказал Зоран. – Ни хрена себе, а.
– То есть вам нравится? – сердито спросил его Клаус. И, вздохнув, признался: – На самом деле мне тоже. Я обезумел. Закончился как арт-дилер. Вон из профессии. Пристрелите меня.
– Я бы с радостью! – заверил его профессор Ланг. – Но некогда. Если еще немного тут задержусь, стрелять будут уже в меня. Причем человек пять, по самым скромным подсчетам. Кто-нибудь да попадет!
Поднял с пола брошенное пальто, отряхнул, небрежно накинул на плечи, сказал Зорану: «Вы круче всех в мире, еще увидимся», – послал обоим опереточный воздушный поцелуй, и был таков.
Эдо, Кара
– Я чуть не спятил, когда увидел, – сказал Эдо. – Те же рисунки, практически один в один. То есть на Этой и Другой сторонах сейчас идут две почти одинаковые выставки художника Зорана Беговича, якобы трагически погибшего еще в прошлом году и живого-здорового. Причем обе в итоге развесил я. Только здесь рамы пришлось оставить, а у Клауса я от них наконец-то избавился. Закрыл, блин, гештальт.
– Ты псих вообще, – вздохнула Кара. – Гештальт он закрыл! А ключ от него небось романтично выбросил в море.
– Так не выбросил. Вот же, тебе принес.
– Не буди во мне зверя, – строго сказала Кара. – А то проснется голодный, и придется его твой кровью кормить. Нет, ну правда. Ты же взрослый, мать твою, человек. Даже по-своему умный. Да еще с таким опытом, какого ни у кого больше нет. Мог бы додуматься, что тебе этого Зорана надо обходить десятой дорогой. Просто чтобы человеку не навредить.
– Так я и додумался. И почти неделю честно его обходил. Даже на выставку решил не соваться, ну его к черту. Но очень хотел посмотреть, как он на Этой Стороне рисует. Поэтому напросился зайти в галерею вечером, за день до открытия. Был уверен, там в это время сотрудники впахивают, а художник уже где-нибудь заранее отмечает. Ну или просто дома сидит. Но нет. Карма у него такая, у Зорана, – во всех реальностях от развесок страдать. Ну и у меня тоже, как оказалось, карма – его спасать.
– Все люди как люди, а у этих внезапно какая-то карма! – фыркнула Кара. – Зачем она вам?
Теоретически ей сейчас полагалось по-настоящему рассердиться. Но на практике почему-то не получалось. Поди рассердись на человека, который так сияет, что хоть темные очки надевай. Да и толку-то на него сердиться теперь, задним числом.
– Ты о художнике подумал? – спросила Кара. – Каково ему будет, если начнет вспоминать то, что с ним, с твоей точки зрения, произошло, а с точки зрения его, да и самой реальности – никогда не было. Не представляю, насколько должны быть железные нервы, чтобы с таким совладать.
– О художнике я не просто подумал. Я теперь о нем вообще всегда думаю, словно нет своих дел. Потому что, дорогая моя, это же реально чокнуться можно! Он там рисует то же самое, что рисовал здесь. И не в том дело, что рисунки похожи, это как раз понятно, все-таки одна рука. А в том, что он рисует, полагаясь на свой здешний, а не иллюзорный тамошний опыт… Погоди, не кривись, я сейчас объясню наглядно. Смотри сюда.
Достал телефон, показал Каре несколько фотографий. Два наброска, сделанные золотистой краской по зеленому фону, третий, наоборот, зеленым по золотому. Кара не считала себя знатоком, но тут и знатоком быть не надо, достаточно элементарной насмотренности, чтобы сразу понять: очень сильный художник этот Зоран Бегович. Но не о том же был разговор.
– Качество, конечно, отвратное, – вздохнул Эдо. – Всегда считал, что фотографировать искусство телефоном – бесчеловечное преступление. Но у меня просто не было выхода: один из этих рисунков теперь у Люси, а второй вообще в баре висит…
– Все преступники говорят, что у них не было выхода, – ехидно вставила Кара.
– Про преступников тебе точно видней. А теперь вот на это посмотри.
Положил перед Карой тонкий выставочный буклет галереи «Эпсилон Клауса». Нетерпеливо ткнул пальцем в одну из иллюстраций и снова сунул под нос телефон:
– Ты видишь? Он эту картинку почти в точности повторил. А теперь вот что я тебе скажу. Это, конечно, формально, по всем критериям, абстрактный экспрессионизм – такой, обновленный; ну, он, как любое интересное направление раз в какое-то время заново возрождается. Но интересно сейчас не это, а то, что на самом деле он не абстрактный ни разу. А предельно конкретный.
– Ты вообще учитывай, что я не искусствовед, – заметила Кара.
– А разговор у нас с тобой тоже не искусствоведческий. Обычный житейский разговор. О том, что у некоторых людей иногда включается такое… – даже не знаю, как лучше сказать – особое, дополнительное, что ли, зрение. И тогда начинаешь видеть мир вот в точности таким, как здесь нарисовано – зыбким, текучим, переливающимся, окутанным почти невидимой сияющей паутиной, которая явственно связывает все со всем. Я сам здесь два раза такое видел. В первый раз, когда стоял на мосту через Вильняле, то ли уже наяву, то ли еще в чужом сне; подозреваю, на самом деле ровно посередине, между тем и другим.
– Это когда ты только в город приехал, и тебе морочил голову наш общий друг?
– Ну да. А второй раз уже сам, без посторонней помощи. Хотя черт его знает, может, и с помощью, просто я о ней ничего не знал. Шел по набережной Вильняле в том месте, где сейчас с другой стороны новостройки, и вдруг накрыло меня. Хотя ничего специально не делал. Даже не вспоминал. Музыку слушал в плеере, думал о каких-то своих делах, и вдруг – бабах! Счастье было невероятное. Может быть, вообще самое крутое, что со мной в жизни случилось. В обеих жизнях, или сколько их там у меня… Да, и был еще один случай. Но не здесь, а дома. Или мне теперь полагается говорить: «Не дома, а у вас»? Короче, на Этой Стороне. Возле моря, когда я туда в одиночку сбежал, ты еще потом страшно ругалась.
– Да я много раз страшно ругалась, – невольно улыбнулась Кара.
– Ну, значит, в один из этих разов. Я сидел на пляже, ничего особенного не делал, то ли вспоминал, как когда-то вот так же у Зыбкого моря один сидел, то ли просто придумывал, будто вспоминаю. И вдруг, ни с того, ни с сего, тоже сияние отовсюду, словно поверхностью моря, в которой отражается предвечернее солнце, стало вообще все. Так вот, знаешь, что самое главное? У нас, на Этой Стороне, сияющая паутина совсем другая. Не золотая, а перламутрово-белая. И тоньше, и движется гораздо быстрей. И фон, то есть весь остальной мир, не зеленый, а голубой. Я уже потом подумал, это, наверное, потому, что разные свойства материи там и здесь.
Он замолчал, почти невольно пытаясь уцепиться за это воспоминание – может быть, если как следует сосредоточиться, все повторится? Мир снова вспыхнет, засияет и потечет?
Но ничего, конечно, не вышло. Почему-то нарочно, волевым усилием такие вещи не получаются никогда.
– Ничего себе, какие внезапно подробности выясняются, – наконец сказала Кара. – Так странно все это от тебя слышать! Словно ты – какой-нибудь древний жрец. Они, говорят, видели зыбкие линии мира, связывающие все со всем. То есть не просто «говорят», это как раз вполне несомненная штука. Ханна-Лора до сих пор так видит, если захочет. И Стефан однажды при мне этими сияющими линиями мира своих сотрудников вдохновенно грузил. Типа, не надо руками за них хвататься, если показалось, будто что-то неладно, следует немедленно его вызывать. Для меня-то эти «линии мира» пока просто слова. Никогда их своими глазами не видела. И тут вдруг ты!..
– Да ладно бы я, – нетерпеливо отмахнулся Эдо. – Что с меня взять, я псих. Может, в древние жрецы так и записывались, кто их знает: сперва заводили себе несколько жизней, потом от этого дела аккуратно, не особо кидаясь с топорами на окружающих, сходили с ума. Короче, я – это сейчас неважно. А вот художник – да! Ты прикинь, исчезнув отсюда, оказавшись на Этой Стороне, с новой судьбой, памятью и полной уверенностью, что там родился и всю жизнь прожил, он рисует Другую Сторону. Ее тайные линии мира, зыбкость, золотое сияние – вот это все. То есть чувственный опыт есть чувственный опыт. Вот уж что не пропьешь! Знаешь, что мне это напомнило? Как я сам, уехав из Граничного города, сменив судьбу и все позабыв, продолжал чинить сломавшиеся приборы домашним способом, каким-то мне самому непонятным невнятным усилием воли. И, собственно, до сих пор продолжаю чинить. Просто я не художник, хотя формально какое-то время числился таковым. У меня другое призвание – примусы починять. А то бы тоже небось сидел, рисовал с утра до ночи линии мира. Только не золотые, а перламутрово-белые. На голубом.
Кара озадаченно покачала головой.
– Про приборы ты раньше мне не рассказывал.
– Да просто как-то к слову не приходилось.
– Ну и дела.
– Ты, кстати, возьми буклет на работу. Покажи его Стефану. Спроси, это вообще похоже на здешние линии мира? Или мы оба что-то другое видели? И если другое, то что тогда? И заодно всю историю про художника ему расскажи.
– Да историю-то он знает. Но буклет давай. Покажу, конечно. И спрошу. Да ты и сам его расспросить можешь. Он у Тони почти каждый вечер сидит.
– Он-то, может, и каждый, да я не каждый, – усмехнулся Эдо. – Только когда есть подходящее настроение в дверь до посинения колотить. Это, как я понимаю, мой персональный способ вхождения в пространство чудесного – расшибать об него лоб. Другой вариант – чтобы притащили за шиворот. Или даже как младенца на руках принесли. Это бывает чертовски приятно. Но ты меня знаешь, я люблю все делать сам.
– Ну так можно чередовать, – пожала плечами Кара. – Сегодня принесли на руках, завтра сам.
– Да можно, конечно. Но на самом деле, не стоит. Когда часто носят на руках, в организме потом отчаяния не хватает. И лоб как-то неубедительно расшибается об чудеса.
– Совсем дурак, – улыбнулась Кара. – Но тебе, конечно, видней, что со своей жизнью делать.
– Первое – чистая правда, – в тон ей ответил Эдо. – Насчет второго – да черт его знает. Хотел бы я, чтобы было так.
– От художника ты теперь уже не отстанешь, я правильно понимаю? – прямо спросила она.
– Да опять же, черт его знает. Может, как раз и отстану. У меня своих дел невпроворот, а в сутках всего двадцать четыре часа, из которых дома можно провести никак не больше восьми. Но тогда кто-то другой должен начать к нему приставать. Потому что… ну слушай. Он же сейчас, по сути, примерно в таком положении, в каком я долгие годы был. Старую жизнь потерял, новую получил, сам ничего не понял и, как ни в чем не бывало, продолжает скакать. Только я-то, в отличие от него, уже знаю, что можно получить в одни руки две своих жизни разом. И что на практике это означает – обе навсегда потерять, а самому при этом остаться. Это, конечно, ужас невыносимый, с точки зрения беспомощной человеческой головы. Но одновременно немыслимое сокровище – если в хороших руках. А Зоран очень крутой художник. Значит, руки у него хорошие. Еще и получше моих.
– На самом деле совсем не факт, – заметила Кара. – То есть напрямую это точно не связано. Может быть, нет, может быть, да.
– Ну, пока не попробуешь, не узнаешь. Я считаю, всегда лучше пробовать, чем смирно на месте сидеть. Сама знаешь, мне тут многие помогали. И, собственно, продолжают – вы все продолжаете мне помогать. Значит, я сам тоже должен оказывать помощь – при условии, что могу. Правда, в этом я как раз не уверен. С другой стороны, слушай, а кто вообще может быть хоть в чем-то уверен в такой ситуации? Не случалось же ничего подобного никогда!
– Я тоже об этом все время думаю, – подхватила Кара. – Что не было прецедентов. Эта Сторона уже не раз себе здешних людей забирала – приезжих, одиноких, которых никто не ждет; то есть где-нибудь дома их, может, и ждали, но в нашем городе – точно нет. А чтобы вот так, при свидетелях, да еще и сохранив их следы на Другой Стороне, причем не какие-то мимолетные, а целую выставку, на которую куча народу может прийти – не было такого при мне. И при Ханне-Лоре тоже ничего подобного не случалось. А как оно было до нее, дело темное. Никто в ту пору за подобными вещами специально не наблюдал… Ай, да неважно. Важно, что это случилось. У нашей Люси и отчасти, опосредованно у тебя на глазах. Как будто нарочно вам показали: смотрите, и так бывает! Я, видишь ли, полагаю, что у реальности есть своя воля. И, пусть непостижимый для нас, но все-таки разум. Она не действует сдуру, наугад. И вот зачем бы ей это понадобилось? Пока не могу понять.
– А может, просто кусок такой вкусный, что не смогла мимо рта пронести? – рассмеялся Эдо. – Такой отличный художник, срочно хочу, дайте мне немедленно, и плевать на свидетелей! Губа-то не дура. Я бы на месте любой реальности сам такое добро к рукам прибрал.
– И это возможно, – вздохнула Кара. И с несвойственным ей обычно мечтательным видом повторила: – Все возможно. В том и штука, что вообще все.
15. Зеленый шершень
Для украшения:
Тони
– Кто хочет добавки? – спрашивает Тони, и все семь, условно говоря, человек, засидевшихся у него сильно за полночь (и правильно сделали, зачем отсюда куда-то еще идти), отвечают: «Я!» – таким слаженным хором, словно месяц каждый день репетировали, готовились к показательному выступлению, и вот настал звездный час.
При этом супа в кастрюле осталось, в лучшем случае, полторы порции, но Тони, не дрогнув, выстраивает в ряд восемь мисок – последнюю для себя, он сейчас тут самый голодный, весь вечер работал без продыху, не поужинал толком, только что-то откусывал и отхлебывал на ходу – и наполняет их почти до краев, благо суп сегодня получился сговорчивый, сколько повару надо, столько его и есть. Вся бы еда так себя вела! Интересно, это он от родниковой воды такой покладистый или от пряностей, которые Жанна аж из Индии привезла? Или от лунного дня зависит? Или еще от чего?
– Баста, – говорит Тони, раздав добавку и усевшись на табурет. – Если кому-то чего-нибудь не хватает, сами выкручивайтесь, как хотите, а у меня перерыв на обед.
Поэтому хлеб режет Нёхиси, самое милосердное существо если не в целой Вселенной, то уж точно среди собравшихся здесь. И распечатывает новую пачку бумажных салфеток с веселыми осьминогами. И разливает по стаканам прошлогоднее смородиновое вино, которое теоретически, по науке, совершенно не сочетается с острым супом, зато отлично сочетается с жизнью в целом. А суп – это тоже жизнь.
– Вот это сейчас Тони вовремя забастовал, – говорит Стефан. – Не каждый день удается выпить с твоей руки.
Поделиться книгой: