Помоги проекту - поделись книгой:
Когда выехали на трассу, еще не за городскую черту, но ясно, что буквально вот-вот из темноты появится табличка с перечеркнутым названием города «Вильнюс», и тогда все, ну или не все, но господи, как же страшно этой таблички ждать, Эдо преувеличенно бодро сказал:
– Если вы ошиблись в расчетах, и я все забуду к чертям, стану расспрашивать, кто вы такой и откуда взялись, просто скажите, что вы тот самый мистический тип в пижамных штанах с медвежатами. Потому что их из моей памяти никакой силе уже не стереть, в это я верю свято. Глядишь, так и вылезу из ямы забвения, ухватившись за ваши штаны.
– Всегда знал, что все остальные мои достоинства меркнут в сравнении с умением удачно принарядиться, – кивнул Иоганн-Георг. – Даже немного жаль, что никакой ямы забвения вам не положено. Неоткуда вылезать! Не пригодятся штаны. Мы уже в пяти километрах от города. И с вами нормально все.
– Как – в пяти километрах? – подскочил Эдо. – А где указатель? Его же не было!
– Был недавно, сразу после бензоколонки. Вы его проглядели. Я вас заболтал.
Он еще что-то говорил, но Эдо не разбирал, потому что практически умер от облегчения. Но, конечно, тут же воскрес. Полез за сигаретами, но руки так дрожали, что никак не мог попасть в свой карман. Собирался спросить: «А вам жертвы вообще приносят? Может быть, надо заколоть какого-нибудь черного петуха?» – лучше глупо шутить, чем лезть обниматься с водителем автомобиля, несущегося по трассе со скоростью сто с чем-нибудь километров в час. Но в этот момент краем глаза заметил-таки табличку с перечеркнутым «Вильнюсом» и возмущенно заорал:
– Эй, так мы же только сейчас из города выехали!
– Только сейчас, – согласился Иоганн-Георг. – Я вам нарочно про указатель соврал. Чтобы расслабились и перестали всякие ужасы воображать. Потому что у вас скептический ум и железная воля, как я уже говорил. И оптимист из вас даже хуже, чем из меня. Так себя всю дорогу накручивали, что я всерьез испугался: а вдруг вам удастся повернуть все по-своему, вопреки законам природы? И заодно мне назло, чтобы оказался неправ. А что вам же потом всю жизнь этот ужас расхлебывать, так для упертого, вроде вас, человека – нормальная цена. Короче, я вам наврал и правильно сделал. Потому что отлично же все получилось: мы выехали из города, и вы настолько в полном порядке, что теперь мечтаете заехать мне в глаз. Что, будем честны, нелогично. Я же только что положил к вашим ногам весь мир.
– Спасибо, – растерянно ответил Эдо. – И ведь действительно положили. Какой вообще может быть глаз.
– Тем лучше, – кивнул тот. – В любом случае, колотить меня пока рано, я за рулем. И не собираюсь останавливаться на достигнутом. Хочу, чтобы у вас не осталось сомнений. Если останутся, непонятно, зачем вообще было все это затевать. Поэтому поехали куда-нибудь дальше. Да хотя бы в Тракай.
– Почему в Тракай?
– Во-первых, там замок красивый, а я его уже целую вечность не видел. Во-вторых, тут ехать всего ничего. И при этом Тракай – совершенно точно не Вильнюс. И даже не какой-нибудь пригород. Отдельный самостоятельный город. Чтобы окончательно развеять сомнения, вполне подойдет.
Ночной Тракай оказался совершенно пустынным, даже все окна в домах были темные, горели только уличные фонари. Остановились неподалеку от замкового моста, вышли из машины. Эдо, размякший от облегчения и похмелья, совсем не рвался гулять, но его спутник настоял.
– Обязательно надо! Это пригодится вам завтра. Когда начнете во всем сомневаться, ваши ноги вспомнят, как по Тракаю ходили, и это будет веский аргумент. Собственной дурной голове легко не поверить, но невозможно не верить ногам. Память о чувственных ощущениях вообще великая вещь. Поддерживает, когда не остается других опор. Я сейчас сам в себя верю, в основном потому, что мое тело помнит, что оно чувствовало, когда превращалось в туман.
Не успел он договорить, как над озером начал подниматься туман. Как потерявшийся пес – услышал, что его позвали по имени, обрадовался и прибежал. Это было фантастически красиво, но окутанный туманом городок окончательно утратил сходство с реальностью. Эдо всерьез огорчился. Похоже, удивительная поездка все-таки – просто сон. И, проснувшись, придется заново совершать этот подвиг. Ну или не совершать.
– Не припомню другого случая, когда красота была бы настолько некстати, – усмехнулся Иоганн-Георг. – Тракай так хочет нам с вами понравиться, что выглядит миражом. И вы стремительно утрачиваете веру в реальность происходящего, причем вас легко понять… Но слушайте, на самом деле это вообще не проблема! У вас же есть телефон?
– Телефон? – удивился Эдо. – Естественно, есть.
– Ну так сфотографируйте что-нибудь. Только не меня, пожалуйста. Мне не жалко, но мои изображения иногда безобразно себя ведут, зачем вам лишняя путаница? Лучше замок сфотографируйте, например, – как он исчезает в тумане. Деревья, лодки, да все, что угодно. Чем больше нащелкаете, тем лучше. Телефон же автоматически отмечает место, где сделан снимок. И вы завтра собственными глазами прочтете: «Тракай», «Тракай», «Тракай».
– Гениально, – вздохнул Эдо. – Даже непонятно, как я сам до такой простой штуки не додумался. Но задним числом оно всегда кажется так.
Вытащил телефон из кармана, сфотографировал облако, в которое превратился замок на острове, получилось как-то неожиданно хорошо, а удача, даже такая мизерная, его всегда окрыляла, поэтому стал снимать дальше, еще и еще, уже не ради отметки геопозиции, а потому что с ума же сойти, как красиво, пусть будет, весело думал он.
Остановился после чуть ли не сотни кадров, да и то только потому, что осталось всего восемнадцать процентов зарядки, а он не любил, когда телефон разряжается в ноль.
Его спутник сидел на причале, окутанный туманом, подсвеченный фонарем, то есть вид имел беспардонно, почти неприлично мистический. Но, справедливости ради, здесь и сейчас так выглядел бы любой. Заметил, что Эдо его разглядывает, встал и пошел навстречу, слегка пошатываясь, словно все это время квасил тайком. Но выглядел спокойным и собранным. Спросил:
– Вы как?
– Да охренеть, – кратко ответил Эдо, сразу про все.
– Из вас уже шипучка выветрилась? Машину сможете вести? Если нет, ничего страшного, сам как-нибудь доеду. Но если вы уже можете сесть за руль, лучше побуду бессмысленным грузом. Как-то внезапно понял, что очень устал.
– Вообще не вопрос. Я уже и забыл, что было какое-то вино. А организм о нем еще раньше забыл – в тот момент, когда мы указатель проехали. С удовольствием вас сменю.
Ехать и правда было одно удовольствие, хотя он не особо любил водить за городом, на автомагистралях сразу начинал зверски скучать. Но сейчас все ощущалось совершенно иначе – трасса, безлунная ночь, ползущий вдоль дороги туман, и постепенно нарастающее ликование: я возвращаюсь в город, из которого час назад уехал. Уехал! И ничего со мной не случилось! Пересек городскую черту и не потерял себя! И теперь, получается, будет можно… Мама дорогая, да вообще все!
– Слушайте, – сказал он своему спутнику, – я, наверное, веду себя, как неблагодарная свинья. Но я – не она. Просто до меня очень постепенно доходит, что произошло. И только теперь дошло окончательно. Вы же мне реально весь мир подарили! И меня самого в придачу. Это дорого стоит – переступить через свой самый тайный, парализующий волю страх. А я даже спасибо вам не сказал.
– На самом деле сказали. Еще по дороге в Тракай, когда решили меня не колотить. И ведь действительно ни разу не стукнули. Ангел милосердия и терпения – это вы, – улыбнулся Иоганн-Георг.
Улыбка у него получилась такая вымученная, что Эдо вдруг как-то сразу поверил в его человеческое происхождение. Ничего толком не зная о духах, он был совершенно уверен, что страдать и одновременно прикидываться, будто все в полном порядке, они точно не умеют. Надо родиться и хоть какое-то время побыть человеком, чтобы вести себя настолько как человек.
Спросил:
– Я вам чем-то могу помочь? Только не заливайте, что все в порядке. Я же вижу, что нет.
– Ну так, – неопределенно поморщился тот. – На самом деле, вполне в порядке. Просто быть человеком отвык. Очень от этого устаю. А сейчас еще и голодный. Целый день только кофе пил, потому что он для меня в таком состоянии как веселящий бензин. Еще и дело удачно закончил. Поэтому организм с чистой совестью скис. Противно все это ужасно. Но ничего страшного точно нет.
– Ну слушайте, кофе я вам обеспечу, – с облегчением выдохнул Эдо. – И накормлю… наверное. Точно не помню, но кажется, какая-то еда в доме все-таки есть. Как минимум, банка ананасового компота из «Лидла». Вы его любите?
– Почти ненавижу. Но все равно съем.
– Отлично. А потом уснете на моем диване, скрипя зубами от ненависти. У нас, людей, свои нехитрые радости, и это – одна из них.
– Звучит неплохо. Но если честно, я бы вам не советовал меня к себе в дом тащить. Я сейчас – плохая компания. Не в том смысле, что учиню какое-то безобразие, это как раз, к сожалению, вряд ли. Просто когда мне хреново, хреново становится всем. В радиусе… на самом деле даже не знаю, какой у меня радиус поражения. Сейчас, может, и небольшой. Но вам точно хватит, чтобы как следует пригорюниться. И познать тщету всего сущего. Серьезно вам говорю.
– Ничего, переживу, – отмахнулся Эдо. – А то я без вас, можно подумать, тщету ни разу не познавал.
Хотел развить эту тему, благо о чем о чем, а о тщете всего сущего с понимающим собеседником можно говорить бесконечно. Но тут его осенило. Сказал:
– Слушайте, а может, вас лучше в Тонино кафе отвезти?
– Это было бы идеально. Уж там-то всегда найдутся желающие быстро привести меня в чувство, а потом догнать и снова в него привести. Но хрен вам. То есть мне. То есть нам обоим. Я в таком состоянии нашу дверь не увижу. Не говоря уже о том, чтобы открыть и войти.
– Ну так, может, я ее наконец-то увижу, – упрямо сказал Эдо. – Вы же сами говорили, что, по идее, должен. Столько там съел, что уже пора. Попробовать-то всяко можно. А если ничего не получится, потащу вас к себе домой и буду пытать ананасовым компотом. В обмен на тщету и тлен.
Иоганн-Георг не стал спорить. Кивнул:
– Как скажете.
И закрыл глаза, подтвердив свою репутацию мастера драматического жеста. То есть Эдо всерьез за него испугался, как за настоящего человека. Собственно, он и был настоящий. Кто тут вообще настоящий, если не он.
Тони
В кафе сегодня, мягко говоря, не аншлаг. То есть пусто, как в дырявом кармане. На закате заглянула небольшая компания подземных – духов, не духов, черт знает, как они правильно называются, в общем, каких-то подземных существ. Тони их уже не раз принимал, знает, этим не надо ни супа, ни пирогов, ни наливок, они сыр очень любят, особенно козий, едят его, как не в себя и щедро платят золотыми монетами, которые лет пятьсот уже не в ходу. И коллекционерам не сбагришь, потому что при свете дня сразу превращаются в пыль. Впрочем, это как раз не проблема, Тони изредка снятся скучные, но полезные сны, где фигурируют бесконечные лабиринты, в которых скрываются пункты обмена волшебной валюты на нормальные деньги, и если найдешь хоть один и будешь торговаться, как цыган, там за одну такую золотую монетку аж двести евро дадут. Потом просыпаешься страшно усталый и злой на все потустороннее человечество разом, зато богатый, как Крёз.
В общем, подземные жители смели все запасы козьего сыра и головку простого коровьего, закусили пачкой рикотты, оставили Тони четыре золотые монетки по числу едоков и, совершенно довольные удавшейся вечеринкой, вылезли в то окно, в которое даже Стефан выглядывать опасается. Не каждый день и не в любом настроении, скажем так. А после них были только Альгирдас с Ари из Граничной полиции и девчонка из Минска по имени Аня; полицейские зашли поужинать наяву, а девчонка, конечно, во сне. Приехала на рассвете, весь день гуляла по городу, рано свалилась спать и очень удачно заснула прямо в Тонином кафе. Приезжим в этом смысле довольно часто везет, им увидеть кафе во сне гораздо проще, чем местным, особенно почему-то девчонкам. Как магнитом их тянет сюда.
Тони был совершенно уверен, что ближе к полуночи как всегда набежит толпа – если не завсегдатаев, то хотя бы случайных сновидцев – но не угадал. И на пианино сегодня никто не играет, хоть сам начинай одним пальцем бренчать. То ли не спится нашему Карлу, то ли на другие сны нечаянно нас променял, думает Тони и достает из духовки пирог с творогом и дикими грушами, всего один. То есть, сколько поставил, столько и вынул, а это уже ни в какие ворота. Пирогов всегда должно прибавляться! Он твердо рассчитывал, как минимум, на второй. Хотя прямо сейчас кроме него тут нет едоков. Но мало ли, думает Тони, может, еще кто-то появится, до рассвета пока далеко.
Тони отрезает себе кусок пирога, наливает в кружку горячий чай, добавляет лимон и ром, садится на табурет и укоризненно смотрит на дверь: «Что, неужели никто вот прямо сейчас не войдет? И не помешает мне спокойно поужинать? Серьезно? Что за нелепый день!»
Другой бы на его месте только порадовался, что можно передохнуть, но Тони устроен иначе. Чем больше в кафе народу, чем труднее работа, чем быстрее приходится чистить, нарезать, лепить и помешивать, тем ему лучше живется, тем больше появляется сил. То есть в самом конце вечеринки, уже под утро, он, конечно, будет валиться с ног, но такая усталость – отдельное удовольствие. Все равно что в детство вернуться, когда весь день бегал, играл и плавал, а потом, не раздевшись, упал в кровать.
«Но сегодня так не получится. Ладно, – говорит себе Тони, – должны быть разные дни. Разнообразие – основа мира, здесь же самый главный прикол как раз в том, что ничего нельзя в точности повторить».
Правильно говорит, но это не очень-то помогает. Потому что одно дело теоретически рассуждать, и совсем другое – куковать в одиночестве по ту сторону всех реальностей с охренительным, лучшим за всю твою поварскую карьеру грушевым пирогом, который никто не пытается у тебя восхищенно отнять.
«И этот красавец куда-то запропастился, – мрачно думает Тони. – Это ты, дорогой друг, зря».
То есть не в том беда, что Иоганн-Георг давно сюда не заходит; собственно, это вообще неправда, напоминает себе Тони, мы же виделись буквально вчера! Но сегодня его как-то тотально, вопиюще, вызывающе, до безобразия нет. Словно бы невидимая дыра от него в пространстве осталась и тонко, противно звенит.
Ничего не поделаешь, так иногда бывает. Хотя лучше, конечно, не бывало бы никогда. Потому что когда с ним неладно, все остальное тоже начинает идти как-то не так. Ничего конкретного, никаких неприятностей, просто настроение неуловимо меняется и становится не то чтобы даже откровенно плохим, а просто – не очень. И в кафе, и вообще во всем городе. Тонкая штука, так сразу и не заметишь. Но Тони-то замечает. А настроение – самое важное, что есть здесь у нас.
«Может быть, – осеняет Тони, – надо приносить ему кровавые жертвы, когда вот так пропадает? Ну он же все-таки до какой-то степени дух, а духи должны на жертвы приманиваться. Хотя нет, кровавые ему не зайдут, он даже колбасу кровяную не любит. Зато кофейные жертвы – именно то что надо. И табачные. И ромовые. И селедочные, например. Нет, правда, надо попробовать. Хуже-то точно не будет. Осталось придумать, где поставить алтарь и как его расписать».
В этот момент в дверь начинают стучать, вернее, так колотить, словно Тони тут слушает какой-нибудь адский Black Sabbath на не менее адских колонках в пять тысяч ватт. Это, как минимум, странно. Обычно в его дверь не стучат. Ее или вовсе не видят, или видят и тогда самостоятельно открывают, она же не заперта, а только прикрыта, чего стучать, удивленно думает Тони. Но, конечно, встает и идет открывать.
На пороге, обнявшись, как перебравшие леший с русалкой – и поди разбери, кто здесь кто, – стоят двое. Эдо, друг его двойника, и собственно сам Иоганн-Георг, которого только что мучительно не хватало, а теперь сразу стало так много, что почти перебор. И глаза у обоих пылают голодной решимостью, как у юных оборотней, впервые попробовавших человечий борщ.
«Ну надо же, – думает Тони, – какой он оказался сговорчивый. Даже алтарь сооружать не надо, хватило мыслей об алтаре!»
А вслух говорит:
– Выглядишь, как будто не день где-то шлялся, а год голодал. От тебя половина осталась.
– Будем надеяться, лучшая. В любом случае, имеет смысл ее накормить.
С этими словами он решительно отодвигает Эдо и самого Тони и идет к пирогу. Можно сказать, на него выступает, как полководец на враждебное королевство. Заранее ясно, что пирог обречен.
– Если будете и дальше стоять на пороге, вам даже попробовать не останется, я этого типа знаю не первый год, – говорит Тони второму гостю.
И поскольку тот пока пребывает в обычной для новичков прострации, сам отрезает ему кусок пирога, то есть практически вырывает из пасти хищного монстра. Который, между прочим, при этом натурально рычит. Ну хоть не кусается. Вполне можно жить.
Вручив Эдо пирог и практически силой усадив его на табурет, Тони достает из буфета бутылку настойки на смехе. Это был, можно сказать, спонтанный алхимический эксперимент. Всех, кто в ту ночь у него сидел, включая почти десяток сновидцев, заставил поочередно смеяться в эту бутылку, а потом заткнул пробкой и убрал с глаз долой, чтобы как следует настоялась. Недавно вспомнил, достал, попробовал, отличная получилась настойка, практически вопреки ожиданиям. То есть он думал, от этой настойки все будут смеяться, как от щекотки, но почему-то нет. От нее просто спокойно становится. И мир кажется очень добрым местом. Гораздо добрей, чем он есть.
– Ну ни хрена себе, – выпив свою порцию залпом, наконец говорит Эдо. – Все-таки дверь открылась. И я к вам сюда вошел.
Ну так еще бы вы сюда не вошли, в такой-то компании, думает Тони. Но не успевает это сказать, потому что победитель пирога, не прекращая его истреблять, с набитым ртом поясняет:
– Если ты еще не заметил, я пока – человек на всю голову, совершенно бесполезный балласт. Так что он сам. По-честному сам! Причем, что смешно, никакого входа в твое кафе мы оба так и не увидели. Только дурацкую разрисованную хулиганами дверь, как нормальным людям положено. Я от этого зрелища, честно говоря, чуть не чокнулся. Потому что одно дело теоретически предполагать, что к тебе сейчас без посторонней помощи вряд ли войду, и совсем другое – убедиться в этом на практике. Экзистенциальный кризис, утрата веры в себя, крушение основ! Но Эдо крутой. В смысле, упертый. Сказал: «Разнесу ее на хрен в щепки», – и ну стучать. Я был уверен, сейчас соседи полицию вызовут, и успел представить, какое начнется веселье, когда Стефан будет нас отмазывать от коллег, но ты нам почти сразу открыл. Вот это, я понимаю, мистика! Тайная магия свирепого кулака.
И хохочет так, что оконные стекла дребезжат, никакого Black Sabbath не надо. И колонок тоже не надо, обойдемся без них. Были бы мы хоть немного реальней, перебудили бы сейчас весь двор. Впрочем, может, и так уже разбудили, просто пока неизвестно кого. Или что. «Лишь бы только не Ктулху, – думает Тони. – Старику у нас вряд ли понравится. С точки зрения Ктулху, у нас тут все-таки недостаточно фхтагн».
Но вместо Ктулху пробуждается Эдо. То есть его взгляд наконец становится осмысленным, причем сразу настолько, что Тони, будь его воля, предпочел бы слегка прикрутить. Поворачивается к Иоганну-Георгу и спрашивает сурово, как кинематографический прокурор:
– Я же правильно понимаю, что вы в машине нарочно прикинулись без пяти минут умирающим? Чтобы мне еще сильнее захотелось сюда войти?
– Ну да! – энергично кивает тот. – То есть на самом деле ровно наоборот. Я перестал прикидываться веселым и бодрым, хотя мог бы еще какое-то время продолжать в том же духе. Но мне правда в тот момент больше всего на свете хотелось ветхой тряпочкой в каком-нибудь темном углу полежать.
– Напугали меня, между прочим. Это было чуть ли не хуже, чем выезжать из города.
– Да ладно вам – хуже. Не настолько уж я помирал.
– Тряпочкой, кстати, запросто, – вставляет наконец Тони. – У меня тут, сам знаешь, до хрена темных углов.
– Спасибо, дорогой друг. Темные углы это почти так же бесценно, как твой яблочный пирог.
– Грушевый! – возмущается Тони.
– Что?
– Мой пирог был с грушами, – повторяет Тони. – И с творогом. – И, повернувшись к Эдо, говорит: – Боюсь, он вас не разыгрывал. Чтобы перепутать мои начинки, это уже даже не при смерти, это привидением надо быть.
– У-у-у! – коротко взвыв и неубедительно взмахнув руками, привидение сползает с барного табурета и повисает на Тони. – Где тут у нас нынче покойницкая? Давай тащи!
Но возле двери, ведущей в подсобку, она же мастерская, спальня и кабинет, он останавливается и, обернувшись к Эдо, очень серьезно ему говорит:
– Я был заранее совершенно уверен, что ради кого-то другого вы легко сделаете то, чего не можете сделать для себя. Проверил. Сами видели, получилось. Все сходится! Имейте в виду, этот метод – рабочий. Безотказный. Ваш. Точно знаю, сам примерно такой же. Где бы я сейчас был, если бы не хотел спасти всех на свете. Или, к примеру, кофе нормальный вам с Тони сварить.
И решительным, хоть и нетвердым шагом идет к плите.
14. Зеленый крокодил
Состав и пропорции:
Цвета
Она еще где-то между первой и второй репетициями поняла, что напрасно все это затеяла. Дурацкий был план. Потому что на самом деле неважно, какую ты играешь музыку, с кем, и как у вас получается, даже где ты находишься, дома или на Другой Стороне, тоже оказалось не особенно важно. Важно только, кто из тебя играет. Кто ты сама. А Цвета как была, так и осталась Цветой, просто в иных обстоятельствах, вот и все.
Она, конечно, помалкивала. Виду не подавала. Цвета не любила сдаваться, признавать, что ошиблась, была неправа. Да и просто нечестно было бы сейчас заявить: «У нас ничего не получится», – и сбежать домой. Потому что Симон так старался, ее тут устраивал, хлопотал, успокаивал, поддерживал и всему учил. Первые несколько дней ни на минуту не оставлял в одиночестве, всюду таскал за собой, а ночью ложился рядом, чтобы она нормально поспала, а не ворочалась с боку на бок в паническом ужасе утратить память, стать неизвестно кем и исчезнуть, в смысле, остаться тут навсегда. Хотя Симону постоянно названивала какая-то девчонка и, судя по доносившимся репликам, была не особо довольна сложившейся ситуацией – ну а кто бы на ее месте был?
Цвета понимала, как Симону с ней трудно, и очень ценила его усилия. Сама ни за что бы не стала ни с кем так возиться, вот хоть застрели. А ведь он еще своих музыкантов уговаривал и спешно менял репертуар специально под Цвету. Чтобы была не сбоку припеку, а при деле, с ведущими партиями. Непонятно, как Симон вообще с этим справился. С ума можно сойти.
Но сам Симон был счастлив, как у них все удачно складывается, в неизменном восторге от совместной игры. И его ребята тоже вроде вполне довольны. То есть поначалу, конечно, не особо обрадовались новенькой, но первая же репетиция их примирила с Цветой, даже, можно сказать, до известной степени окрылила; короче, расставила все по местам. «Ну ничего себе девочка!» – присвистнул Йонас. Он был старше всех и такой крутой кларнетист, что даже в элливальском «Вчерашнем дожде» с ним бы сразу контракт подписали, Цвета на что угодно спорить могла.
Йонас казался Цвете беспечным экс-ангелом, даже не падшим, а просто случайно забредшим сюда с небес. Ну, как бывает, на что-то засмотрелся, увлекся, там посидел, тут выпил, где-то еще добавил, что было дальше, не помню, у какой-то девчонки на ночь остался, с утра спохватился – где крылья, где нимб, где моя лестница в небо? Как – больше нет?! И не будет? Ай, и черт тогда с ними, плевать.
И играл он как ангел – дело даже не в технике, хотя и в технике тоже, Йонас был заоблачно крут. Но важно не это, а необъяснимое ощущение, что когда Йонас играет, он спасает мир. Ежедневно, как минимум, часа по два-три кряду спасает, поэтому жизнь на земле продолжается. Остальные – сам Симон, стриженная под ноль девочка Яна с острыми скулами и глазами-озерами, меланхоличный красавчик Ганс – тоже отличные музыканты, но все-таки ничего не спасают, Йонас в этом смысле незаменим.
Йонас первым почувствовал, что у Цветы с ними ничего не получится, хотя вряд ли именно так это ощущение себе объяснил. Сказал ей как-то в конце репетиции: «Ты чудо-ребенок, райская птичка, фея из волшебной страны, тебе бы не сидеть тут с нами в подвале, а с цветка на цветок порхать». Все решили, это такой изысканный комплимент, но Цвета поняла его с полуслова. И потом, когда никто больше не слышал, сказала: «Вы правы, во мне мало силы. То есть много, но какая-то она у меня не та». И Йонас очень серьезно кивнул: «Трудно тебе будет с нами». Цвета пожала плечами: «Да лишь бы не вам со мной».
Поделиться книгой: