Помоги проекту - поделись книгой:
В ответ на эти безрассудно нахальные мысли ветер швыряет Соне под ноги два желтых ясеневых листа и почти такую же желтую скомканную бумажку. Соня поднимает ее и хохочет: пятьдесят евро! Пятьдесят! Не десять и даже не двадцать, а полновесный полтинник. Вполне можно жить. А для начала – кофе. И пожрать, раз так удачно сложилось. Надо не полениться, дойти до «Обломись, детка», в смысле, до «No Fire No Glory», у них там дивные яйца пашот.
Соня идет по бульвару неторопливо, озираясь по сторонам, как восторженная туристка. Соня ходит здесь почти каждый день, но до сих пор глазеет на город, словно видит его впервые, как будто только вчера приехала, а не сколько-то, кто их считает, лет назад.
Словом, Соня идет, сворачивает, переходит дорогу, пересекает сквер, ловко носком ботинка подбрасывает в воздух круглый блестящий шоколадный каштан, растерянно улыбается, глядя, как каштан улетает в небо и, вопреки неумолимым законам гравитации и прочей дурацкой физики, не падает, а исчезает неведомо где, в облаках. Соня еще долго стоит, смотрит вслед исчезнувшему каштану и не рыдает от счастья только потому, что сила воли у нее – о-го-го. Любой, кто знаком с Соней, лентяйкой, неряхой, бездельницей, которая ходит где вздумается, гуляет сама по себе, никогда не выполняет своих обещаний, не возвращает долги и даже пишет, в лучшем случае, три-четыре картины в год, хотя могла бы клепать их десятками и жить припеваючи, потому что девочка, по общему мнению, незаурядный талант, но безалаберная и совершенно безбашенная; короче, любой на этом месте заржал бы: сила воли? У нашей Сони? Га-га-га.
Но на самом деле у Сони железная воля, просто приоритеты другие. И никому ведь не объяснишь! Важнее всего на свете для нее – уцелеть, не взорваться, не кричать и даже не плакать в такие удивительные моменты, как, к примеру, вот прямо сейчас, когда, запулив в бесконечность дурацкий каштан, идешь по мокрому тротуару под низким сумрачным небом, и сердце рвется на части от бесконечно счастливой, невыразимой, горькой, мучительной, хоть и разделенной, взаимной любви. Это по-настоящему, физически больно, хоть «Скорую» вызывай, но Соня отлично держится, не настолько она романтична, чтобы прямо сейчас, не позавтракав, умереть от разрыва сердца, или что там на самом деле должно разорваться, когда не помещаешься сама в себя. От этого слишком невыносимого счастья неизменно помогает крепкая выпивка, но скучно постоянно быть пьяной, поэтому Соня ни за что, хоть стреляйте, не станет напиваться прямо с утра. И сейчас Соня мысленно обнимает себя, представляет, как гладит по голове и спине: «Успокойся, девочка, все хорошо», – медленно, бережно дышит, каждый вдох – шесть шагов, выдох – сколько получится, скучно считать все время, главное, постараться, чтобы выдох был долгим-долгим, обязательно дольше, чем вдох.
Соня уже привыкла каждый день умирать от любви, Соня любит Берлин, как – наверное, точно она не знает – люди любят других людей. Не все и не всех, но с некоторыми иногда что-то похожее точно случается, когда страсть сносит им крышу, будит кровожадное внутреннее чудовище, но нежность не дает разорвать любимого и себя на куски. В Соне столько любви, что на весь мир хватило бы, но человек так глупо устроен, что нельзя за одну, даже за сотню прогулок обойти и обнять весь мир, а Берлин за сотню все-таки более-менее можно. Этот огромный, нелепый, веселый, красивый, уродливый, расслабленный, деловитый, аккуратный, как новенький офис, грязный, как адские коридоры город, кое-как помещается в Соню, он – ее космос и ее отражение, поэтому Соня любит Берлин.
Часом позже Соня покидает кафе под названием «No Fire No Glory», словно бы специально придуманным, чтобы дразнить лично ее. Но сейчас Соня даже в шутку на них не сердится, Соня спокойна и благодушна, потому что сыта. Еда в этом смысле вполне заменяет выпивку – если заставить себя по-настоящему много съесть, целую порцию, а не кусочек того, крошку сего, как Соня привыкла, тоже на какое-то время тупеешь, в смысле, успокаиваешься немного. И сердце не болит, и дыхание не останавливается, даже когда выходишь из полумрака кафе на улицу, а там внезапно синее небо, почти по-летнему теплый ветер, веселый солнечный день. Ничего особенного все равно не почувствуешь, только легкую радость, умиление, или как там оно называется, довольно приятное ощущение, но такое слабое и незначительное, все равно что почти ничего. Поэтому Соня не особо любит быть сытой, тогда лучше уж сразу пьяной, все-таки быть пьяной в сто раз интересней и веселей. Но изредка можно и сытой – просто разнообразия ради. Соня любит разнообразие, с ее точки зрения, только ради него и придумана жизнь.
«Вот сейчас, пока я такая спокойная, сытая и всем на свете довольная, надо зайти к Дите, – думает Соня. – Дита обрадуется. И быка ей сейчас отнесу. И скажу, что браслет потеряла. И может быть, наконец пореву. И попрошу Диту со мной хотя бы всю осень не ссориться, назло моим глупым предчувствиям. И дураку-сценаристу, если он где-нибудь все-таки есть».
16. Зеленая Вдова
Состав и пропорции:
Эдо
Встретил их в переулке между Вингрю и Пилимо. Шел в кофейню, которая возле музея, а ребята как раз выходили из ресторана Gaspar’s. Блетти Блиса он узнал издалека и первым делом подумал: ну надо же, бывают и совсем случайные встречи, просто так, а не потому, что я захотел. Я бы, может, и захотел, просто забыл о нем начисто, слишком много всего успело с тех пор стрястись. И он тоже хорош, обещал объявиться в ближайшее время, а сам не позвонил. Хотя черт его знает, может, он-то как раз и звонил, просто не заставал, я же вечно болтаюсь где-нибудь вне зоны обслуживания. Самый недоступный в этом городе абонент.
Пару секунд колебался – подойти или лучше не надо, все-таки чувак не один. Но любопытство оказалось сильней деликатности. Интересно же, что там за девчонка, из-за которой Блетти Блис не вылезает с Другой Стороны. Остальные хлебнувшие здесь забвения и чудом вернувшиеся домой теперь даже слышать о Другой Стороне не хотят, палкой их сюда не загонишь. Я-то не в счет, у меня просто нет выбора. С другой стороны, у него, получается, тоже нет.
В общем, помахал им и подошел, заранее приготовившись сразу сослаться на дела и уйти, если ему не особо обрадуются. Но Блетти Блис, наоборот, как-то даже слишком сильно обрадовался, словно они были не едва знакомы, а крепко дружили всю жизнь. Воскликнул:
– Ну ничего себе! Нинка, прикинь, это он и есть! Который все может. – И объяснил удивленному Эдо: – Как раз сегодня нашел в бумажнике твою визитку и весь вечер ей о тебе рассказывал. Мифы и легенды о профессоре Ланге это у нас теперь новый жанр устного творчества. А я – народный сказитель. Когда совсем надоест работать, буду на ярмарках за еду выступать.
– Эпос, – подхватила его спутница. – Практически «Песнь о Гайавате», только гораздо лучше, потому что боги, битвы и чудеса на месте, а с голоду никому не пришлось помирать.
– Да, – согласился Эдо, – чего не было, того не было. Я – противник диет.
Она ему очень понравилась; то есть даже не так, «понравилась» – это умозаключение, вывод, оценка, а он не успел ни подумать, ни, тем более, оценить, просто как-то сразу стало понятно, почему Блетти Блис на Другой Стороне целыми днями сидит. И что правильно делает, тоже сразу стало понятно. Такими девчонками – смешливыми, теплыми, звонкими – разбрасываться нет дураков.
Было ясно, что между этими двумя нет секретов, можно обо всем говорить без утайки, поэтому он сразу сказал:
– Я пару раз заходил в тот бар с желтыми фонарями. Так ничего и не понял. Вроде совершенно обычный бар, не застрявший между мирами и временами, даже не чей-нибудь сон. И люди там нормальные, местные, законов природы особо не нарушают. В какой реальности родились, в такой пиво и пьют.
– Мы тоже туда заходили, – кивнул Блетти Блис. – Мне, честно говоря, стремно было, но Янина сказала, вместе точно не пропадем. И оказалась права, не пропали, как видишь. Даже голова поутру не болела; ну, правда, мы и выпили всего ничего.
– Я там пил смешной коктейль с зубной пастой, – вспомнил Эдо. – Назывался «Зеленый черт». И привкус такой, будто этот черт только что зубы на ночь почистил. Сначала плеваться хочется, но примерно к середине стакана как-то незаметно примиряешься с чистоплотностью черта, и потом уже хорошо идет.
Вообще-то он планировал заскочить в кофейню, хлопнуть двойной эспрессо самой жесткой обжарки, какая найдется, прийти в сознание, позвонить Каре и попроситься домой, хоть под конвоем, хоть тушкой, хоть чучелком, потому что весь день работал как проклятый… ладно, ладно, благословенный, но все равно упахался так, что теперь только ужин в «Гусином горе» и пара рюмок портвейна с Тони на Маяке могли снова превратить его в живого разумного человека. А иначе – бездарный, пропащий вечер с головной болью и мировой скорбью, уж настолько-то он свой организм знал.
Но рядом с этой парочкой Эдо ожил досрочно, не дожидаясь кофе, ужина и портвейна. Почувствовал такой душевный подъем, словно сам внезапно стал счастливым влюбленным, для которого каждый вечер – единственный, лучший в жизни, самый последний и одновременно вечный; удивительное ощущение, если даже когда-то прежде его испытывал, то напрочь забыл.
В общем, жалко было вот так сразу от них уходить, поэтому прямо спросил:
– Скажите честно, вас лучше оставить в покое или можно какое-то время не оставлять? Только учтите, сейчас я реально страшен. Весь день сидел дома и молча писал такую заумную хренотень, что сам под конец перестал себя понимать. Вышел в город, как хищник из логова в поисках жертвы. Только мне бы не клыками терзать, а потрепаться бесхитростными человеческими словами о простых понятных вещах.
Они, конечно, дружно закивали: если не клыками, терзай на здоровье! Кто же в здравом уме откажется с живым персонажем эпоса по городу погулять.
Эдо честно исполнил угрозу, то есть оправдал ожидания аудитории, тараторил, не затыкаясь, словно с цепи сорвался, честное слово, хуже, чем Люси – кстати, а вы знаете Люси? Как, не знакомы?! Люси – лучший экскурсовод во вселенной и наш главный городской ангел. И, как все ангелы, дурно влияет на окружающих. Меня, например, научила без умолку болтать.
Так он, можно сказать, нечаянно, но как нельзя более своевременно призвал на помощь всемогущую Люсину тень. Вещал за нее, как Дельфийская жрица от имени Аполлона; правда, не одаривал своих спутников туманными пророчествами о гибнущих царствах, а просто развлекал. Посмотрите налево, в этом кафе, по слухам, торгуют новыми судьбами; правда, выбрать судьбу на свой вкус технически невозможно, они запечатанные, без аннотаций, приходится брать наугад. Посмотрите направо, мне рассказывали, что иногда сразу после полудня в том баре северный ветер, ненадолго воплотившись в человеческом теле, пьет горячий шоколад с кальвадосом; вкусы, по-моему, несочетаемые, но ветру, безусловно, видней. А в этом доме, по свидетельствам очевидцев, лет восемь, что ли, назад жил ангел смерти, снимал квартиру в мансарде, чтобы иметь возможность иногда выпить чаю с конфетами и выспаться, как нормальный человек. Но ему район не понравился, слишком тут шумно, поэтому переехал куда-то поближе к реке.
Рассказывал им о туристе-Кроносе, смеху ради ускорившем ход времени в некоторых местах, а в других, напротив, замедлившем; о Нарядной Даме, приносящей удачу в любви тем, кто знает, как правильно с ней поздороваться; о василиске, которого никто до сих пор своими глазами не видел, но только потому, что он – убежденный хикки, а не потому, что никаких василисков в природе якобы нет; об улицах, меняющихся местами, и волшебных лавках, иногда возникающих из ниоткуда максимум на день-два, а потом опять исчезающих; о русалках, заплывающих в реку Нерис из притоков, как деревенские кумушки приезжают в столицу, чтобы прошвырнуться по магазинам и посидеть в кафе; о призрачных полуночных ярмарках с каруселями на Ратушной площади и прочих мелких, по выражению Люси, городских чудесах. Иногда внезапно вставлял в свой рассказ исторические подробности о дворце Радзивиллов, квартире, где гостил поэт Бродский, доме боярина Кесгайлы, иезуитском новициате, стеклодувной мануфактуре и францисканском монастыре. Знал по опыту, что сухие документальные факты придают достоверности выдуманным историям, помнил, как сам под давлением авторитета Кесгайлы и Бродского поневоле начинал принимать за чистую монету весь остальной Люсин безответственный гон.
Говорил без умолку, и сам удивлялся, как много, оказывается, запомнил, хотя побывал всего на трех с половиной Люсиных экскурсиях, после которых в голове оставалась не столько конкретная информация, сколько восторженная уверенность, будто Вильнюс по каким-то не поддающимся внятной формулировке причинам лучше всех городов на земле. И только в финале прогулки до него наконец дошло, что память тут ни при чем, а шутка про Дельфийскую жрицу – не то чтобы именно шутка. Это же один из напрочь забытых домашних навыков внезапно ожил.
Когда тебе кто-нибудь нравится, хочется узнать – не предположить, не придумать, а всем собой, кожей, сердцем и прочими потрохами почувствовать – каково этим человеком быть. На Этой Стороне такое желание, как и умение ненадолго забираться в чужую шкуру, считается совершенно естественным. Так делают более-менее все, особенно в ранней юности, когда сердце и глаза нараспашку, и невообразимо прекрасным кажется буквально каждый второй. Но и с возрастом не то чтобы теряют к этому интерес, просто обычно становятся более избирательными и одновременно искусными, хотя, конечно, и то, и другое необязательно, у всех по-разному. По большому счету, зависит от темперамента, как и все в вопросах любви.
Он всегда был влюбчив – во всех смыслах сразу, но в этом особенно. Пока жил дома, из чужих шкур практически не вылезал. Всеми вокруг интересовался, всех подряд хотел перепробовать, то есть почувствовать изнутри. Но на Другой Стороне эта способность, в отличие от умения договариваться с приборами, его покинула, только изредка проявлялась в виде смутной тоски о недостижимой близости с незнакомцами, и тогда он мечтал, как было бы здорово хоть на короткий миг превратиться в девчонку на скейте, подвыпившего студента, уличного портретиста, строгую медсестру с птичьим профилем, веселого водителя мусоровоза, актрису с журнальной обложки, смуглого старика-циркача. Не вообразить, не придумать, а по-настоящему побыть таким человеком хотя бы пару минут. И если, к примеру, девчонка с утра разбила колено, пусть ее колено у меня тоже болит.
Был уверен, это просто причудливые фантазии вместо более традиционных эротических, легкий заскок, безопасный для окружающих бзик. А оказалось – память. Вернее, смутная тень памяти о том, что такое возможно и уже случалось не раз.
Вернувшись на Эту Сторону, Эдо мало что вспомнил об утраченном прошлом. Но это как раз нормально, в его случае вспомнить хоть что-нибудь уже великое чудо, так все компетентные специалисты ему говорили; собственно, до сих пор говорят. Ладно, чудо, так чудо. Такие, значит, теперь у нас чудеса – постепенно, вслепую, почти наугад извлекать из забвения фрагменты даже не столько давних событий, сколько былого себя.
Эпизоды прежней жизни всплывали в его памяти медленно и неохотно, обычно только после того, как кто-нибудь напоминал. Знакомых он не узнавал в упор, при этом былые чувства – любовь, восхищение, враждебность, симпатия, доверие, неприязнь, интерес, желание опекать – возвращались мгновенно, при первой же встрече, и, по свидетельствам старых друзей, совпадали с прежними, хотя изнутри поначалу казались вздорными, необоснованными, похожими на каприз. С практическими навыками было лучше всего – он регулярно обнаруживал, что умеет делать разные штуки, о которых прежде вроде бы даже представления не имел – выступать перед огромной аудиторией, управляться с моторной лодкой или усилием воли так замедлять падение, что оно становилось почти полетом. Но ничего хотя бы отдаленно похожего на внутреннее превращение в постороннего человека с ним пока не происходило. Да и желания такого не возникало: когда собственная жизнь в тебя едва помещается, становится не до других.
И вдруг ни с того, ни с сего этот навык восстановился – без сознательного намерения, без каких-то усилий, сам. И сразу же все получилось круто, всерьез, надолго, с такой полнотой погружения, как раньше, пожалуй, никогда не бывало; ну или просто не вспомнил пока.
Он же и правда не подражал Люси, не копировал ее поведение, не пересказывал услышанное наизусть, а, можно сказать, отчасти в нее превратился. Все это время болтал, как Люси, рассуждал и сочинял на ходу, как она, водил спутников Люсиными, а не своими любимыми маршрутами, даже кофе себе по дороге купил в ее вкусе, латте с миндальными сиропом, до сих пор был уверен, что согласится пить эту мрачную сладкую хрень разве что по приговору суда. И всю дорогу был, как Люси, в полном восторге от ерунды, которую нес, потому что – тоже, как Люси, ему самому такое бы в голову не пришло – явственно ощущал свою болтовню строительным материалом, из которого постепенно, шаг за шагом, слово за слово, кирпич к кирпичу возводится новая вечная тень этого старого юного города, новый прельстительный, сладостный, лживый, самый правдивый на свете миф.
Наконец, отшагав причудливыми зигзагами бог знает сколько улиц, площадей и дворов, они дружно рухнули в плетеные кресла летней веранды Ужупской пиццерии с видом на ангела-трубача и его соседа железного кабана, толстой цепью прикованного к велосипедной стоянке. Пряный яблочный грог, о котором знакомые рассказывали с благоговейным придыханием, примерно как о Тониных пирогах, действительно оказался на диво хорош. И как нельзя более кстати: только понемногу начав согреваться, Эдо осознал, как зверски за эту прогулку замерз.
Посмотрел на часы: ничего себе погуляли, уже начало десятого! Если звонить Каре и проситься домой, то прямо сейчас, иначе останусь без ужина, кухня в «Гусином горе» работает не то чтобы допоздна. Да и Кару совсем на ночь глядя неловко тревожить. И с Тони потом засижусь до утра, что само по себе неплохо – было бы, если бы я мог прямо там завалиться спать. Но это как раз совершенно точно нельзя.
Поставил на стол пустую кружку, собираясь поблагодарить за компанию и попрощаться, но в этот момент услышал далекий звук, обыденный и одновременно совершенно немыслимый, невозможный. То есть на самом деле, конечно, еще как возможный – дома, или в Берлине, в Таллине, в Цюрихе, в Праге, в Вене, во Львове, в паре десятков знакомых ему городов и в тысячах пока неизученных. В общем, практически где угодно, но только не тут.
Так и замер в нелепой позе, чуть приподнявшись, с нависшей над кружкой рукой. Показалось? Или действительно?.. Да ну, быть не может. Я же не Люси. За мной никогда не приезжает чертов трамвай. Или я так убедительно ею прикидывался целых два с половиной часа, что дежурные ангелы Небесной Канцелярии, ответственные за чудеса и знамения в городе Вильнюсе, нас перепутали? Ну и дела.
Когда трамвай неторопливо вывернул из-за угла, сверкая гладким зеленым боком в неярком свете уличных фонарей, Блетти Блис явственно побледнел – вот интересно, с чего бы? Вроде человек бывалый, профессиональный контрабандист, должен был навидаться этих невозможных пограничных трамваев больше, чем я обычных троллейбусов за всю свою жизнь.
Зато Янина восхищенно всплеснула руками:
– Ой, трамвай! Как ты рассказывал! А я, если честно, не верила. Думала, все остальное правда, но трамвай, который иногда заезжает в город с изнанки и может кого угодно туда увезти, все-таки сказка, ты его присочинил просто для красоты.
– Я и сам примерно так думал, – растерянно признался Блетти Блис. – Об этом трамвае много чего рассказывают. Но до сих пор никто из моих знакомых его своими глазами не видел, даже глубокие старики. Считается, вроде как домашний трамвай нашим людям тут никогда не показывается, он не за нами сюда приезжает, он – ловушка для людей Другой Стороны.
– Да ладно тебе, – усмехнулся Эдо, удивляясь собственному хладнокровию. – Почему вдруг сразу «ловушка»? Больно надо кого-то ловить. Ну вот, предположим, набили мы полный вагон уроженцами Другой Стороны – и что потом с ними делать? Куда это счастье девать? Мы же их не едим. Уж на что Ханна-Лора ужасная, но даже она за все семь своих жизней ни одной сироты с Другой Стороны не съела; впрочем, ходят слухи, что однажды, очень давно, по молодости, у кого-то отобрала кулек леденцов. Короче, отставить панику. Это же наша восьмерочка! От Старого ипподрома до Белой улицы, через весь центр. Не «ловушка», а приглашение. Можно сказать, счастливый билет. Короче, вы как знаете, а я этой удачей воспользуюсь. Как раз на вечер домой смотаться хотел.
Блетти Блис отрицательно помотал головой, но Янина вскочила, опрокинув плетеное кресло, твердо сказала ему:
– Слушай, нельзя упускать такой шанс!
И вприпрыжку, как школьница, сбежавшая с последнего урока, понеслась к остановке, к низким оранжевым лавкам под зеркальным, отражающим свет фонарей козырьком, невесть откуда возникшим там, где только что стояли велосипеды и примкнувшая к их элегантному сообществу смешная металлическая свинья.
Эдо шепнул оцепеневшему Блетти Блису:
– Ты вокруг посмотри внимательно. Не о чем думать. Мы уже там. В смысле, здесь.
Тот встрепенулся, кивнул и бегом припустил за Яниной. Догнал и даже чуть-чуть перегнал, так что вскочил на подножку первым и подал ей руку. Это красиво у него получилось. Почти ритуальный жест.
Эдо вошел в трамвай вслед за ними. Он так демонстративно не спешил, наслаждаясь иллюзией власти над чудом – хрен же ты без меня куда-то уедешь! – что чуть не получил дверью по носу. Вот, между прочим, было бы поделом.
Машинально порылся в карманах в поисках мелочи и внезапно обнаружил там целую пригоршню трамвайных жетонов. Это, пожалуй, было самое необъяснимое. Они-то откуда взялись, да еще и в таком количестве? Я же дома вроде всюду хожу пешком.
Посмотрел на своих спутников, стоявших в обнимку на задней площадке, сбитых с толку, растерянных, но уже наконец-то почти счастливых, постепенно осознающих, как на самом деле им повезло, сказал таким специальным нарочито спокойным, уверенным, чуть-чуть снисходительным тоном, каким обычно разговаривают преподаватели и доктора:
– Все в порядке, у меня есть жетоны, сейчас заплачу за проезд.
Опуская первый жетон в смешной старомодный кассовый аппарат, вдруг вспомнил, как Иоганн-Георг ему говорил после удачного завершения штурма невидимого кафе: «Ради кого-то другого вы легко сделаете то, чего не можете для себя».
Подумал: похоже, именно так и есть. Я же об этом дурацком трамвае уже давно мечтать перестал. Не приезжает за мной, и не надо, без него проживу. Меня бы и Кара домой распрекрасно доставила. Не сегодня, так завтра, на лекцию точно бы отвела. Это уже не дружеское одолжение, а обязательства Граничной полиции перед университетской администрацией – по расписанию меня доставлять. Короче, дураку ясно, что трамвай не для меня появился. Трамвай – для них.
Он даже сперва рассердился – на трамвай, который не ради него приехал, и на Иоганна-Георга, какого черта вечно так получается, что этот мистический хрен с горы самый умный и все понимает про сложного, загадочного меня? И на себя рассердился тоже – ишь, выискалась новая мать Тереза, для других теперь, значит, будем просветленно стараться, забив на свои интересы, как тебе нимб, не жмет?
Хотя чего тут сердиться. Такая, значит, смешная судьба досталась. Совершенно точно не сам ее выбирал. В лотерею на какой-то тайной небесной ярмарке выиграл. Ну или, наоборот, проиграл.
Эдгар
Когда говорил себе и другим, будто верит в чудеса, на самом деле ни черта в них, конечно, не верил, а только хотел, чтобы чудеса с ним случались. То есть даже не абстрактные «чудеса», а чудо. Понятно какое. Одно. «Остальное, – думал Эдгар, – мы с Нинкой можем и сами. Сообразим, заработаем, наколдуем, сложим, построим, со всеми договоримся, как-нибудь утрясем».
Хотел этого чуда больше всего на свете, а когда оно внезапно взяло и случилось, поверить в него не смог. Должен был, по идее, обрадоваться, орать, смеяться и прыгать до неба, а он испугался, как в жизни еще не боялся – никогда, ничего. Сразу решил, это ловушка, засада, какой-то подвох.
В общем, если бы Янина не побежала к трамваю, он бы так и остался сидеть. И Нинку никуда не пустил бы, если бы спросила его разрешения. «Но она и не думала спрашивать, Нинка вообще молодец. И Эдо Ланг молодец, что вовремя ткнул меня носом в оранжевые скамейки, – думал Эдгар. – На Другой Стороне отродясь ничего похожего не было. Значит, мы уже дома. Мы дома, а Нинка никуда не исчезла. Вот она, здесь!»
Он, конечно, знал, что люди Другой Стороны не исчезают мгновенно. Несколько часов, как минимум, надо, чтобы превратиться в Незваную Тень. И спасти человека нельзя только на самой последней стадии, когда от тела уже ничего не осталось, а так-то любого, даже совсем прозрачного можно домой отвести, и все с ним будет в порядке, останется цел.
С тех пор, как вернулся с Другой Стороны и понял, что жизни ему не будет без Нинки, с кем только на эту тему не говорил. И даже ребята из Граничной полиции, которых хлебом не корми, дай всех вокруг запугать придуманными опасностями, объясняли ему, что любой человек с Другой Стороны может здесь спокойно гулять часа три-четыре – если пройдет, конечно. Пройти к нам с изнанки – вот это и правда проблема. Мало у кого получается, и обычно совершенно случайно. Нельзя человека с Другой Стороны вот так запросто в гости сюда привести.
Тут они привирали, конечно. На самом деле еще как можно. Наверняка! Иначе откуда бы взялось пресловутое Первое Правило, официальный запрет приводить сюда людей Другой Стороны, если бы это было совсем невозможно? Все равно что принимать закон, запрещающий топить печи льдом.
Другое дело, что мало таких мастеров. И, можно спорить, большинство из них служат в Граничной полиции. Поэтому ради его удовольствия точно стараться не станут, еще и ссылкой за попытку нарушить Первое Правило пригрозят. Альгирдас, уж насколько отличный мужик, а в ответ на любой намек сразу теряет человеческий облик и начинает орать: даже не вздумай! Первое Правило не дураки ради собственного удовольствия сочиняли! Тебе Незваная Тень нужна или живая жена?
Ну это как раз понятно, у человека просто условный рефлекс срабатывает, привык знакомым контрабандистам всякими ужасами грозить. Однако что люди Другой Стороны превращаются в Незваные Тени мгновенно, буквально от первого вдоха – такой ерунды ему даже Альгирдас не говорил. Эту чушь Эдгар только в детстве слышал от таких же глупых мальчишек, любителей сочинять страшные байки, верить в них и самим же бояться, и пугать дворовых друзей. Но когда приехал этот чертов трамвай, и Нинка к нему побежала, взрослый умный опытный Эдгар сразу не пойми куда подевался. А перепуганный мальчишка остался. И очень громко, заглушая все здравые мысли, вопил.
Теперь он стоял на задней площадке последнего вагона, одной рукой обнимал Янину, а другой держался за поручень так крепко, словно трамвай не ехал спокойно по рельсам, а собирался с разгона взлетать. Смотрел в окно, в темноту, освещенную бледно-лиловыми фонарями – вроде Конная улица? Ай, нет же, Тенистая, в этом районе они все на одно лицо. Ну, в общем, неважно. Главное, мы действительно дома. Едем с Нинкой в трамвае. С Нинкой! В восьмом трамвае! Чокнуться можно, я ее все-таки сюда притащил! Хотя, конечно, понятно, что на самом деле не я.
Эдо Ланг подошел к ним, размахивая ярко-зелеными билетами, блестящими, как фантики от конфет. Сунул билеты ему в карман, обнял их с Нинкой, сразу обоих, как будто они были детьми. И сказал таким обыденным тоном, словно собирался обсудить, к примеру, где покупать зимние башмаки:
– Когда я только вернулся домой, мог проводить здесь максимум четыре часа, потом руки начинали насквозь просвечивать. Мне говорили, так со всеми, кто пришел с Другой Стороны, обычно бывает. Примерно плюс-минус час. Так что смотрите, минимум три часа у вас гарантированно есть. Может быть, больше. Ты за пани Яниной присматривай. Имейте в виду, что обычно процесс начинается с рук. Если ее ладошки станут прозрачными, не паникуй, все нормально, у вас еще куча времени, чтобы уйти домой. По идее, ты сам ее легко сможешь вывести. Кто один на Другую Сторону часто ходит, нормально пройдет и вдвоем. Да ты сам все это знаешь лучше меня…
Эдгар отрицательно помотал головой.
– Откуда? Я такими вещами сроду не занимался. Людей не водил, только товар носил.
– Ну, неважно, – нетерпеливо отмахнулся тот. – Главное, что сам проходить умеешь. Значит, и ее проведешь. Но если вдруг возникнут проблемы, вот тебе телефон Юстаса из Граничной полиции. Уж этот кого хочешь выведет, а потом догонит и выведет еще раз. Да ты не кривись. Ничего он тебе не сделает. Ты не нарушил Первое Правило. Не притащил ее сюда силой…
– Силой? – изумленно переспросила Янина. И рассмеялась: – Еще чего! Я сама захотела. Первая побежала в трамвай!
– Вот именно, – согласился Эдо. – На Другой Стороне внезапно появился трамвай, и вы в него сами запрыгнули. А мы с Эдгаром бросились следом вас выручать. Двери закрылись, и мы все вместе уехали. И оказались здесь. Такова официальная версия, она же – практически чистая правда. А я – свидетель. Возможно, еще и невольный виновник, но это неточно. Короче, если что, валите все на меня.
– Ладно, – кивнул Эдгар, – если что, будем валить. Спасибо. В жизни полиции не боялся, но как подумаю, что за нарушение этого хренова Первого Правила по закону полагается ссылка за пределы граничного города – и как я к Нинке буду ходить?.. Нет, слушай, это не дело. Что-то я сегодня всего на свете боюсь.
– Ничего, – сказал Эдо Ланг, – так всегда бывает, когда появляется, что терять. А потом привыкаешь и… да все равно боишься, конечно. Но живешь и действуешь так, словно не боишься уже ни черта.
– А почему ты сказал, что ты виновник? – вспомнил Эдгар. – Ты что, умеешь приманивать этот трамвай? И специально для нас его вызывал? Чтобы я Нинке Эту Сторону показал?
Тот пожал плечами:
– Пока не знаю. Может, вызвал, а может, он сам приехал. Может умею, а может, нет. Может, просто пани Янина такая везучая. Ну или ты научился достаточно сильно хотеть. А может, все сразу, все втроем постарались. Скорее всего, так и есть. Хорошо погуляли, хорошо поболтали, выпили грога и на радостях перевернули мир. Были бы музыкантами, сказал бы, что круто мы втроем сегодня сыграли. Отличный у нас получился джем. Если вы оба не против, я выйду на следующей остановке. А вы гуляйте. Хорошего вечера вам.
Отпустил их и пошел к выходу. Эдгар только сейчас осознал, какая у профессора железная хватка. Чего доброго, на плече теперь будет синяк.
Сказал ему вслед:
– Спасибо. Я… даже не знаю, до какой степени я теперь твой вечный должник.
– Есть такое дело, – кивнул тот. – Ты – мой, а я – твой. То есть ваш с пани Яниной общий, один на двоих. Думаешь, я каждый день влипаю в такие истории? Да хрен мне с маслом! В лучшем случае, пару раз в год.
Рассмеялся и выскочил на остановке «Улица Лисьих Лап». И уже снаружи помахал им рукой на прощание. Эдгар машинально взмахнул в ответ и сказал Янине:
– У восьмерки конечная – Белая улица. Интересно совпало. Я как раз на Белой улице купил дом. Не знаю, что на меня нашло. Мне одному такой большой дом не нужен. И маленький тоже не нужен, вообще никакой. Я же почти все время у тебя провожу, сюда только спать возвращаюсь. А я взял и купил. Все, что заработал, на этот дом угрохал, и еще, при самом удачном раскладе, примерно полгода буду остаток платить. Очень уж район дорогой, лучший в городе: самый центр и при этом малоэтажный квартал. Парой трамвайных остановок подальше уже было бы вдвое дешевле; по уму, дурака я свалял. Совершенно идиотский поступок, но я о нем не жалел ни минуты. Это, знаешь, как принести жертву: все отдать, не торгуясь и без гарантий, а потом ждать и верить, что это не зря. Был уверен… ай, нет, ни в чем я не был уверен, а только надеялся, втайне мечтал, что если куплю этот дурацкий, самый прекрасный в мире огромный домище, однажды смогу привести туда тебя.
И Нинка, которая знала его как облупленного, успела изучить за столько-то лет, насмешливо спросила:
– И ты еще боялся, что я исчезну? Из реальности, где у нас с тобой здоровенный дом в центре города?! Дура я, что ли, совсем?
Цвета
После репетиции Симон сказал ей тихонько, когда никто их не слышал: «Офигеть, ты сегодня играла почти как дома». Ясно, что хотел ее приободрить – типа, видишь, как все хорошо, ты уже снова в форме, быстро освоилась, и уж теперь-то дело пойдет, только держись. Но Цвету его комплимент подкосил.
Поделиться книгой: