Тяжелый свет Куртейна. Зеленый. Том 1

И тут внезапно сталкиваешься с проблемой, о которой не беспокоилась до сих пор. То есть вообще не задумывалась, как-то даже в голову не приходило, что можно таким образом поставить вопрос. Короче, теоретически еды вокруг предостаточно; строго говоря, здесь вообще все потенциально еда, поскольку состоит из той же самой материи, что и тело, но при этом – удивительный парадокс! – телу в качестве пищи почти ничего не годится. Камни, песок, кирпичи, древесные листья и все остальное хорошее, плотное, материальное, которое всегда, в любой момент под рукой, эта капризная зараза не жрет. А что оно жрет, то под ногами на улице не валяется. Разве только яблоки с грушами, но они, во-первых, валяются не везде, а во-вторых, уже надоели ужасно, ну их совсем. Поэтому за едой приходится ходить в специальные учреждения, где люди друг другу ее продают.

К счастью, таких учреждений в городе много – разных, на любой вкус. В одних еду готовят и подают прямо на месте, красиво разложив по тарелкам, в других раскладывают некрасиво, а из третьих ее надо забирать и уносить с собой. Эне по душе такое неоднородное устройство мира, она вообще любит разнообразие и свободу выбора; проблема в том, что большинство пунктов продажи еды не работают по ночам. Считается, будто ночью все люди спят, поэтому наяву никому ничего не нужно – нелепое заблуждение! Чтобы его развеять, достаточно выйти ночью из дома и оглядеться по сторонам, увидишь прохожих на улицах и горящие окна в домах.

Впрочем, люди не совсем лишены здравого смысла, поэтому по ночам еду все-таки можно найти. Например, в пиццерии возле вокзала и в большом магазине на вершине холма. Эна, проголодавшись, предпочитает ходить в магазин, в пиццерии ей не нравится освещение и общая атмосфера, в такой обстановке надо не ужинать, а стены крушить. И сама еда, которую готовят без удовольствия, из-под палки; то есть на самом деле палками никто никого не бьет, Эна сама проверяла, специально ходила на кухню посмотреть, чем там занимаются повара. «Из-под палки» это просто такое выражение, чтобы описать – как это называется человеческими словами? – а! безрадостный принудительный труд.

Короче говоря, еда в привокзальной пиццерии невкусная и не особо полезная, даже в недолговечное иллюзорное тело лучше такую не класть. Ресторанов, где еду готовят с удовольствием, в городе пока не сказать чтобы много; оно и понятно, такая уж тут непростая реальность, впору удивляться, что они вообще есть. Эна уже насчитала целых семнадцать, притом что специально их не искала, просто заглядывала, когда гуляла, и что-нибудь пропустила наверняка. Но по ночам они, к сожалению, не работают. Серьезный просчет!

Поэтому если проголодаешься среди ночи, лучше сразу идти в большой круглосуточный супермаркет на вершине холма. Во-первых, дорога туда приятная, Эне нравится неторопливо подниматься на холм. А во-вторых, там всегда есть еда, от которой тело ликует – хлеб и вино. Вроде бы тоже не развлечения ради люди их производят, а чтобы заработать денег на жизнь, но хлеб и вино почему-то не особо портятся от принудительного труда. Видимо, злаки и виноград содержат так много радости, что их почти ничем не перешибить, – думает Эна, пока несет покупки в кассу самообслуживания. За хлеб она платит деньгами, ей это нравится. Она бы и за вино с удовольствием заплатила, но продавать вино по ночам запрещают какие-то нелепые местные правила, поэтому вино приходится брать просто так.

Эна спускается вниз с холма, на ходу жует бублик и энергично размахивает кошелкой с покупками. Иногда Эна подпрыгивает и крутит кошелку над головой – не потому что это зачем-нибудь надо, а просто от избытка хорошего настроения. И вообще от избытка – всего. Поэтому когда ее ноги отрываются от земли, в первый момент Эне кажется, что это она сама чересчур увлеклась; Эна успевает подумать медленной человеческой головой: «Вот это я молодец, давно было надо, тело телом, но нельзя же постоянно ходить по земле, не взлетая, на то и законы природы, чтобы их иногда нарушать», – и только потом понимает, что это она не сама взлетела. Другая, посторонняя сила ее несет. И это так смешно, что Эна хохочет, как от щекотки; ну это и правда немного напоминает щекотку – неожиданный, бесконтрольный и очень неторопливый полет. «И сила тоже смешная, – думает Эна. – Явно нездешняя, если уж сумела меня унести, в этой реальности такое точно никому не под силу. Но я уже много раз ощущала здесь похожее настроение – веселое бесстрашное любопытство, способное все превратить в игру… А, поняла, почему мне так кажется. Дети! Дети примерно так чувствуют, когда, заигравшись, удирают от нянек и плохо себя ведут.

Ну, теперь-то понятно, кто меня уволок, – думает бесконечно довольная Эна. – В этой реальности высшие духи начинают вести себя совершенно как дети. Впрочем, ровно наоборот: это здешние дети умеют вести себя как высшие духи, пока смерть и любовь – то, что здесь считается любовью и смертью – их не сломают. Но ладно, хоть так, все-таки опыт есть опыт, его, как тут говорят, не пропьешь».

Наконец Эне надоедает лететь, смеяться и думать, поэтому она садится на землю, ставит рядом кошелку с покупками и говорит:

– Привет.

– Привет, – отвечает ей ветер; впрочем, он больше не ветер, а огнедышащий зверь и чуть-чуть человек, и тяжелая темная тень их обоих, горькая ледяная вода и дурманящий дым.

– Хорош! – почти невольно улыбается Эна. – Что ты точно умеешь, так это с первого взгляда бесповоротно очаровать.

Огнедышащий зверь по-кошачьи бодает ее в плечо, человек обнимает, тень ложится под ноги ласковой тьмой, влага течет по щекам чужими слезами, дым щекочет гортань, и все они вместе, хором, радостно заключают:

– Я тебя знаю! Я знаю тебя!

– Конечно, знаешь, – смеется Эна. – Еще бы ты меня не знал! Ты любишь таких, как я. Всегда, всюду, в каких угодно обличьях находишь и узнаешь. Даже пока мы сами себя не нашли и не знаем. Особенно пока не нашли и не знаем! Это самое интересное для тебя.

– Люблю, – соглашается Нёхиси, усаживаясь рядом, насколько может усесться рядом с человеческим телом влажная дымная тьма. – Рядом с воплощенной бездной любая реальность начинает сиять. И приходит в движение, оставаясь при этом на месте, словно бежит наконец-то к себе от самой же себя. От моего присутствия реальность тоже меняется, но совершенно не так.

– Ну так это потому что ты всегда действуешь, вечно пылаешь и пляшешь, – говорит ему Эна. – А я просто есть.

– Я существую, пока своей волей изменяю реальность, – кивает Нёхиси. – А оттого, что ты существуешь, реальность изменяется по собственной воле, сама. И вот это, конечно, очень красиво устроено – что одного из нас никогда не достаточно. Обязательно должны быть и такие, как ты, и такие, как я. – И, помолчав, мечтательно добавляет: – Вот интересно, что станется с человеческим языком теперь, после того, как мы с тобой его использовали, чтобы поговорить о себе? По идее, язык от этого должен прирасти новыми смыслами. Невозможными для человеческого языка.

– Да уж, этому человеческому языку крупно повезло! – смеется Эна. – Вовремя он нам с тобой подвернулся, такой молодец!

– И этой земле повезло, что мы с тобой рядом на ней сидим, – соглашается Нёхиси. – По идее, ничего подобного с ней не могло случиться. Такие, как мы, обычно встречаются в совсем иных обстоятельствах, в других местах. Но получилось, как получилось. И это неотменяемо. Что было, то уже было. И хорошо. Я рад.

– Еще бы ты был не рад, – понимающе улыбается Эна. – А чего раньше поздороваться не пришел?

– Ну понимаешь, – хмурится Нёхиси и от нового, совершенно необычного для него чувства, которое люди называют смущением, окончательно принимает человеческий облик. – Вышло так, что я связан особого рода договором, подразумевающим ограничение всемогущества, причем довольно суровое. Иначе эта реальность просто не выдержала бы меня. Я из любопытства в эту авантюру ввязался, и теперь очень доволен, что так поступил, но у моего нынешнего положения есть свои недостатки…

– При чем тут какие-то ограничения? – изумляется Эна. – Или ты заодно сгоряча дал Стефану клятву никогда не встречаться на его территории со Старшими Безднами? А почему сейчас ее нарушил тогда?

– Да ну что ты. Подобных обещаний я бы давать ни за что не стал. Где и с кем я встречаюсь, никого не касается. Это называется «частная жизнь».

– Ну и в чем тогда дело?

– Да в том, – говорит Нёхиси, еще больше смущаясь и одновременно ликуя, что ему удалось испытать столь удивительные ощущения, надо же, как повезло! – Дело в том, – повторяет он, – что… Ну сама посуди: ты – Старшая Бездна. Я таких, как ты, очень люблю. И хочу быть в ваших глазах ослепительно прекрасным. Выпендриваться, как здесь говорят. А у меня – ограничение всемогущества. То есть особо не покрасуешься. Не отразишься в лучшем из своих обличий в твоих вечных глазах. И я подумал: зачем вообще встречаться тогда?..

– Правда, что ли? – восхищенно вздыхает Эна. – Ну ты и дурак!

– Есть немного, – легко соглашается Нёхиси. – Тут ничего не поделаешь: ты – Старшая Бездна, а я так устроен, что люблю нравиться таким, как ты.

– Ты так устроен, что просто не можешь не нравиться. Всем подряд, без разбору: и таким, как я, и не таким…

– Да, я тоже об этом подумал. Просто не сразу. Понимать не мгновенно, а медленно, как человек – забавный навык, но влечет за собой ряд небольших неудобств. На этот раз я сперва почти всерьез опечалился, впервые за все время, что здесь живу. До сих пор-то мне все очень нравилось, включая ограничения всемогущества. Даже начиная с ограничений! Увлекательная оказалась игра.

– Тут я, наверное, тебя понимаю, – кивает Эна. – Это примерно как мне постоянно в человеческом теле ходить. И весело, и нелепо, и ужас как интересно, но и муторно с непривычки иногда. Одни только телесные желания чего стоят – то ему поесть, то ему попить, то, прости господи, в глаз соринка попала, изволь все бросить и ее вынимать… Но меня от такого только азарт разбирает. Ну, думаю, я тебе покажу! И отлично, между прочим, справляюсь. Я уже даже спала в этом теле, не покидая его, представляешь?

– Да ладно! – изумляется Нёхиси.

– Целых четыре раза, – гордо подтверждает Эна. – И обязательно буду пробовать еще.

– Лично я, чтобы хорошенько выспаться, превращаюсь в туман, или в кота, – говорит Нёхиси. – Даже не знаю, какой вариант мне нравится больше. Но спать человеком я дважды честно попробовал, и – нет уж, спасибо, хватит с меня.

– Зато человеком можно отлично выпить за встречу, – заключает Эна, внезапно вспомнив о содержимом кошелки. – Люди изумительно приспособлены для вдумчивой дегустации вин. Ты какое любишь? Красное? Белое?

– Я люблю запивать белое красным, – ухмыляется Нёхиси. – А можно наоборот. Ограничения ограничениями, но все-таки не настолько жалкое у меня положение, чтобы я был вынужден что-то одно выбирать!

Он так доволен, что в ночном небе появляется радуга, будем считать, что лунная – надо же как-то это удивительное метеорологическое явление объяснить. А что занимает полнеба, сияет, как три дюжины адовых луна-парков, и цвета расположены как попало – голубой, оранжевый, синий, снова оранжевый, красный, зеленый, желтый, лиловый, оранжевый еще раз – не будем придираться, на радостях еще и не такое сотворишь. Тем более, в четвертом часу утра никто ее не увидит, кроме дежурных патрульных Граничной полиции и двадцати восьми особо везучих туристов и горожан.

Стефан

Самая страшная – ладно, на самом деле, ничего пугающего в ней нет, просто невообразимая, в которую без доказательств даже никто из близких друзей не поверит – так вот, самая сокровенная, тайная правда о Стефане заключается в том, что иногда он запирается дома, прячет в шкаф свой якобы вечно звучащий невидимый бубен, облачается в старый домашний свитер и трикотажные спортивные штаны, которыми, по-хорошему, плотоядных демонов надо распугивать, а не на живых людей надевать. И сидит там один, как сыч, безвылазно, как минимум, сутки, а бывает, что и несколько дней подряд. Именно так он представляет себе идеальный отдых, а все остальное, включая развлечения и удовольствия, для него – работа, дела.

Ясно, что отдыхает Стефан не от самой работы, а от работающего себя. Потому что – ну, правда, надо. Остановиться, выдохнуть, попросить весь мир помолчать (а заодно постоять в углу и подумать о своем поведении), слышать только скрип половиц, птичий щебет в саду и музыку, которую сам же включил, видеть только поверхность предметов, а не их тайную суть, посидеть в кресле с книжкой и бутербродом, поспать безответственно и беспамятно, как это принято у нормальных людей.

В общем, иногда Стефан запирается дома, чтобы побыть совершенно нормальным человеком. А что наслаждаться нормальностью ему приходится в доме, застывшем в давным-давно минувшем пасмурном сентябрьском дне две тысячи шестого года – ну, ничего не поделаешь, никто не безупречен. Какой дом себе выбрал, в таком и отдыхай, – благодушно думает Стефан, заваривая в кружке чайный пакетик и нарезая лимон. Когда Стефан от себя отдыхает, он только чай с лимоном и пьет. На пиво и все остальное в такие моменты даже смотреть не хочется. Быть пьяным нормальным человеком – то еще удовольствие. Утрата душевного равновесия, помутнение ума, нарушение координации движений, головокружение, иногда тошнота и головная боль – с подобными симптомами не особо расслабишься, тут впору бежать к врачу. «Ну ее к чертям собачьим, такую священную сому, – смеется Стефан, – никуда она от меня не денется, наверстаю потом».

Для Стефана сейчас даже кофе – избыточно сакральный напиток. Слишком горек и звонок, как пощечина от влюбленной в тебя по уши и очень ревнивой жизни – ты куда, негодяй, подевался? С кем там шляешься? А ну быстро назад!

Словом, кофе хорош, чтобы быстро прийти в себя – в того себя, от которого отдыхал. Стефан именно так его и использует – как персональный обратный билет в рабочее состояние, заводской гудок и театральный звонок. Поэтому кофе он себе сварит, конечно. Такой крепкий, чтобы чертям в аду стало завидно. Но не сейчас, потом.

Не сейчас, с удовольствием думает Стефан, устраиваясь в старом потертом кресле, таком удобном, словно было сшито по его меркам, с учетом всех особенностей телосложения, как хороший костюм. Обычно о таких вещах не задумываешься – когда ты в рабочем состоянии, сидеть и лежать удобно абсолютно на всем. Точнее, любые процессы, в которых ты задействован, столь упоительны, что об удобстве как-то не вспоминаешь. Не оцениваешь происходящее с этой точки зрения. Можно сказать, даже не представляешь, что такое «удобство» и чем оно отличается от «неудобства», которое совсем уж невозможно вообразить.

«Комфорт для слабаков, – весело думает Стефан, с наслаждением вытягивая ноги. – Хорошо иногда побыть слабаком!»

У Стефана сладкий чай с лимоном, два бутерброда с сыром и два с ветчиной; когда он от себя отдыхает, он совсем не гурман, в такие моменты еда должна быть простой, привычной и только умеренно вкусной, излишняя острота ощущений сейчас ни к чему.

Рядом с креслом на сундуке с плоской крышкой, исполняющем в доме роль то журнального, то обеденного стола, громоздятся баррикады из книг, в основном художественных альбомов; для шамана разглядывать некоторые картины – даже если смотреть на них только глазами, а не всем своим существом – все равно что встретиться с коллегами и поболтать по душам: о, у вас, значит, тоже такое бывает! И это вы, получается, видите, и то понимаете, и вот так наглядно все это описываете – ну, хорошо. А эти ваши лимонные пятна – просто утешение сердца! И бурые вихри, устремленные вглубь и одновременно ввысь. Был у нас прошлым летом один непростой случай, долго рассказывать, но по сути – вот точно, как тут у вас нарисовано, один в один.

Короче, диспозиция такова: совершенно нормальный по собственным меркам человек Стефан сидит дома, в пасмурном четверге двадцать первого сентября две тысячи шестого года, в удобном кресле, вытянув ноги, пьет чай, закусывает бутербродами, листает альбомы экспрессионистов, старых и новых, как письма далеких друзей; он не то чтобы именно счастлив, «счастлив» это все-таки рабочее состояние, а Стефан сейчас отдыхает. Поэтому ему просто чертовски хорошо. И, в общем, несложно понять его возмущение, когда домашняя идиллия нарушается требовательным стуком в дверь.

– Ну и какого хрена? – строго спрашивает Стефан, у которого пока нет ни одной здравой идеи, кто бы это мог быть. Все-таки его дом надежно спрятан от незваных гостей в давно минувшем сентябре, просто так с улицы сюда не зайдешь. Да и сложно тоже не зайдешь. Вообще никак не зайдешь без хозяйского приглашения, потому что время неумолимо. Это начинаешь понимать особенно ясно после того, как сам однажды каким-то чудом его все-таки умолил.

– Понятия не имею, какого именно, – отвечает нелепая рыжая тетка и аккуратно прикрывает за собой дверь. – До сих пор как-то даже не задумывалась о разнообразии хренов. Я вообще не сильна в естественных науках. Ничего не знаю о сортах ваших местных овощей! – жизнерадостно тараторит она, поправляя съехавшие на кончик носа очки с толстыми стеклами и деликатно отводя взгляд.

Стефан давно настолько сильно не удивлялся. Даже успел забыть, что бывает так. Поэтому он совершенно по-детски говорит: «Ой!» А потом встает и решительным шагом идет к плите варить кофе. Потому что выходные закончились, без вариантов. Работа сама в гости пришла.

– Видишь, иногда я тоже бесцеремонное хамло! Почти такое, как ты, – смеется Эна, устраиваясь в хозяйском кресле. – И знал бы ты, как я этому рада! И горда достижением. Но, справедливости ради, мне, чтобы стать хамлом, потребовалось напиться. А ты и на трезвую голову так умеешь. Это у тебя божий дар!

Кофе еще не готов, поэтому Стефан пока не в форме. Но на этом месте рабочая форма возвращается к нему без всякого кофе, сама. Потому что глупо, а значит, решительно невозможно продолжать оставаться нормальным человеком, не способным по достоинству оценить красоту момента – пьяная Бездна ввалилась в гости и рассуждает про «божий дар». А Стефан хозяйственный, своего не упустит, ему нужна вся красота этого мира. И остальных допускающих ее возможность миров.

– Ты настолько бесцеремонное хамло, – говорит Стефан, – что прямо на Базелице[10] сидишь. И правда, есть чем гордиться! Но ты все-таки вынь его, пожалуйста, из-под задницы. Он, между прочим, живой еще. Во влип мужик! – и натурально заходится хохотом. Не потому что сесть на художественный альбом действительно так уж смешно, просто когда рабочее состояние возвращается настолько стремительно, избыток энергии требует выхода. Поржать – самое то.

– Я что, на живого человека села и не заметила? – изумляется Эна. – А, всего лишь на книжку! Ну и почему тогда «мужик влип»?

– Уверен, когда Бездна садится на книжку с твоими картинами, это должно как-то влиять на самочувствие, или судьбу, – отсмеявшись, говорит Стефан. – Или вообще на все сразу. Я, правда, эту гипотезу пока не проверял. Не ставил экспериментов. Но чую, что так и есть.

– Ну, от меня, в любом случае, только польза, – пожимает плечами Эна. – Ничего, кроме пользы, не может от меня быть!

– Безусловно. Но знаешь, человек не всякую пользу выдержит. Хрупкие мы… они. Будешь кофе?

– Ни в коем случае. Человеческие тела от кофе трезвеют. А мне сейчас надо наоборот.

– То есть тебе чего-то покрепче?

– Ну да! – восклицает Эна. – Гулять, так гулять!

Стефан озадаченно качает головой:

– Я знаю, что Бездны никогда не обманывают, просто потому, что каждое ваше слово мгновенно становится правдой, даже если изначально, по замыслу было враньем. Наблюдал этот эффект многократно. Но все равно, когда ты говорила, что собираешься пожить тут для собственного удовольствия, не понимал, до какой степени это правда. Просто не мог эту правду вообразить.

Он наливает кофе в кружку и выпивает его, как лекарство, практически залпом, не добавляя сахар, хотя собирался его положить. Потому что сейчас ему нужна не просто хорошая рабочая форма, а наилучшая из возможных. Нелегкая предстоит работа – с воплощенной Бездной кутить.

После второго стакана, будем честны, дрянного лже-шампанского Santo Stefano, в которое только что превратилось купленное на прошлой неделе пиво; оно явственно издевается, и это целиком искупает все недостатки напитка, Стефан любит, когда реальность смеется над ним – так вот, после второго стакана шампанского разрумянившаяся Эна снимает свои дурацкие очки и смотрит на Стефана так внимательно, что кого угодно хватил бы кондратий, но Стефан к подобным взглядам давно привык.

– Вот теперь, – говорит Эна, – я достаточно напилась, чтобы с легким сердцем нарушать правила.

– Типа на трезвую голову какие-то правила для тебя существуют, – ухмыляется Стефан. – И ты прям с утра до ночи выполняешь их.

Эна укоризненно качает головой.

– Ну что ты, как маленький. Разумеется, некоторые правила для меня существуют. В том смысле, что я их знаю и добровольно воздерживаюсь от нарушений. Причем воздерживаюсь исключительно по собственному решению, а от него отступать – ну, сам согласись, как-то странно. Оно же мое! Но тут мне внезапно повезло с культурным контекстом…

– С чем с чем тебе повезло? – изумленно переспрашивает Стефан.

Не то чтобы он сомневался в способности Бездны Эны вызубрить какие бы то ни было выражения. Но «культурный контекст» в ее устах – все-таки перебор.

– С культурным контекстом, – терпеливо повторяет Эна. – Я выяснила, что в рамках местной культуры считается совершенно нормальным и даже чуть ли не обязательным нарушать различные правила вследствие невоздержанного пьянства. Люди это не то чтобы открыто одобряют, но относятся с пониманием и заведомо друг от друга ждут. Хороший обычай! Очень удобный. Поэтому сейчас я ему последую и нарушу одно очень важное правило.

– Валяй, – храбро соглашается Стефан, одновременно внутренне содрогаясь: интересно, какое из них?

– Ты знаешь, я никогда не даю советов, – говорит Эна. – В первую очередь, потому, что в моем положении совет не особо отличается от приказа. А это уже ни в какие ворота – приказы вам тут отдавать.

– Да, это было бы слишком просто, – кивает Стефан. – Такой простоты пока никто во Вселенной не заслужил.

– Вот именно. На то и свобода воли, чтобы всем вам жизнь усложнять! И даже сейчас, когда я, как здесь выражаются, на рогах, которых у меня, в отличие от некоторых, не будем показывать пальцами, отродясь не было, приказывать все равно не готова. Но полезный житейский совет так и прет из меня! Легче высказать его вслух, чем лопнуть. Поэтому давай сделаем так: ты меня сейчас внимательно выслушаешь. А потом все равно будешь сам решать. Как если бы это не я сказала, а просто… ну, к примеру, очень умный и понимающий человек.

– В гроб ты меня загонишь! – смеется Стефан. – «Умный и понимающий человек» – твое второе имя! Не переживай, я вредный. С запретом еще кое-как могу согласиться – на время, пока не придумаю, как его обойти. Но в жизни не стану делать, чего не хочу.

И открывает вторую бутылку шампанского, пока Бездна Эна не спохватилась, не вспомнила, что не настолько она человек, чтобы подчиняться каким-то дурацким биохимическим процессам, протекающим в иллюзорном, будем честны, организме, не протрезвела и, чего доброго, не передумала давать ему полезный житейский совет. Потому что умереть от любопытства – это, конечно, был бы красивый финал его интересной жизни. Но Стефан предпочитает в любых обстоятельствах как можно дольше оставаться в живых.

– Твой город не единственный граничный город в этом мире, – говорит Эна. – Есть и другие граничные города.

И умолкает с таким значительным видом, словно уже все сказала. Можно начинать аплодировать и дарить цветы.

– Я в курсе, – нетерпеливо кивает Стефан.

– Еще бы ты не был в курсе. Статус граничных они получили твоими стараниями. То есть просто за компанию с твоим городом, так-то лично ты за них не просил.

– Не просил, но был очень рад, что так получилось. Больше всего на свете люблю добрые дела, которые совершаются сами собой, без усилий, просто потому что карта удачно легла.

– Ну вот я бы не сказала, что эти твои дела именно «добрые», – задумчиво говорит Эна. – Непонятно пока.

– Почему вдруг?

– А ты сам подумай, – ухмыляется Эна. И снова заглядывает ему в глаза, видимо, в надежде, что шоковая терапия поспособствует эскалации мыслительного процесса.

Ну кстати, способствует, да.

– Потому что там нет меня? – спрашивает Стефан. – Ты это хотела сказать?

– Бинго! – смеется Эна. – Там нет тебя. А на изнанках нет никого вроде этой чудесной девочки-жрицы. Оно и понятно. Поди такую вторую найди! И, самое главное, там нет таких, как у вас отличных духов-хранителей. Собственно, вообще никаких нет, кроме древних местных, давным-давно одичавших в окрестных лесах, или свихнувшихся от жизни в современном городе и постоянной близости такого огромного числа людей.

– Это да, – сочувственно подтверждает Стефан. – Старикам приходится нелегко!

– Ну и как, по-твоему, живется в граничном городе, предоставленном самому себе?

– Весело и интересно? – ухмыляется Стефан. Он, конечно, просто из чувства противоречия дразнится; на самом-то деле ясно, что она имеет в виду.

– Можно и так сказать, – вздыхает Эна. – Только это нечестно, по-моему. Приоткрыть границы между двумя сторонами реальности и оставить их без присмотра. И пусть сами это счастье расхлебывают, как сумеют – и люди, и их города. Но штука в том, что они не сумеют. Сами не справятся. Уже вот прямо сейчас не справляются, вот в чем беда.

– А меня это каким боком касается?