Помоги проекту - поделись книгой:
– Общеизвестно, значит, – повторяю я. – Общеизвестно! Только я один на всем белом свете этих элементарных вещей не знал.
– Да, эрудиция не самое сильное твое место, – соглашается Нёхиси. – Но это не страшно. У всех свои недостатки. Никто из нас не идеал. Зато с ликованием у тебя все настолько в порядке, что уже никаких фей из Запредельной Илайи не надо. Ты у нас вместо фей.
– Так что там с желтыми огнями? – напоминаю я. – Ты сказал: «пусть будет больше шансов», – а что за шансы, так и не объяснил. Это нечестно. Я страдаю от недосказанности. Ты же не хочешь довести фею до слез?
– Вообще-то не отказался бы, – честно признается Нёхиси. – Обычно феи не плачут, так что это редкое зрелище, я бы с удовольствием поглядел. Но ладно, лучше дождусь удобного случая и доведу до слез какую-нибудь постороннюю фею, а не тебя. С твоими желтыми фонарями все просто. Ты, кстати, и сам мог бы догадаться, если бы включил элементарную логику. Теперь, после твоего вмешательства они – сумма прежних себя и тебя. Смотри!
С этими словами он подносит руку к моим глазам. Жест, на первый взгляд, непоследовательный – сказать: «смотри», – и тут же закрыть обзор. Но, конечно, в нашем случае все иначе. Потому что это мои глаза и его рука. Теперь я вижу не хуже, а лучше прежнего. То есть даже не «лучше», а просто не так, как привык. Все-таки зрение у меня вполне человеческое, тут ничего не поделаешь, какое тело при рождении выдали, то и носи.
– Видишь? – нетерпеливо спрашивает Нёхиси. – Ясно тебе теперь, во что превратился Проход, над которым висят фонари? Понятно, куда он ведет?
– Да ни черта мне не понятно, – вздыхаю я. – Я же пока не знаю, что обозначают все эти линии, дыры и пятна, ритм их движения, оттенки внутреннего огня. Это все равно что пытаться прочитать книгу на иностранном языке. Видишь разные значки, между ними пробелы, понимаешь, что это скорее слова, чем просто бессмысленные узоры. А какие именно, можно только гадать. Но как же это красиво! Ты всегда так реальность видишь? Все вокруг? И всех? И меня?
– Да по-всякому я вижу, – отмахивается он. – Разными способами. Глупо было бы всегда смотреть на мир одним зрением и видеть примерно одно и то же. Не представляю, как люди с этим справляются. Я бы точно с ума сошел!
– Судя по тому, как сияет этот Проход, он должен вести в хорошее место, – неуверенно говорю я.
– Да конечно в хорошее! – нетерпеливо соглашается Нёхиси. – По крайней мере, я всем сердцем на это надеюсь. Было бы обидно, если бы этот бар внезапно оказался паршивым. Тогда в него мало кто захочет ходить.
– Так там просто бар?
– Ну конечно. Бар остался на месте. Не сменился какой-нибудь бездонной пропастью, я это имею в виду. Думаю, это только к лучшему. Люди не особо любят падать в бездонные пропасти, и они по-своему правы. Значит, лишние бездонные пропасти нам тут ни к чему, – говорит Нёхиси. И убирает руку, закрывавшую мне глаза.
Пока я растерянно моргаю и одновременно готовлюсь закатить безобразную сцену, потому что будь ты хоть тысячу раз всемогущим, а нельзя бесконечно морочить мне голову и не нарваться на шумный скандал, возможно даже с битьем посуды – при условии, что ящик ненужной посуды свалится сейчас откуда-нибудь с небес прямо к моим ногам – так вот, пока я моргаю и спешно подбираю подходящие к случаю бранные выражения, Нёхиси внезапно исполняется милосердия и начинает совершенно нормально, по-человечески объяснять.
– Раньше этот желтый свет снился людям, чтобы целиком, навсегда и бесповоротно заманить их в новую судьбу, – говорит он. – И это его свойство никуда не делось теперь, когда желтый свет горит наяву. Но прежние изменения считались нежелательными, условно «плохими» – для меня это, сам понимаешь, очень спорный вопрос. Мне трудно понять, чем судьба человека, принадлежащего этой реальности, хуже, чем судьба уроженца ее изнанки. С моей точки зрения, они просто разные, вот и все. Но поскольку люди считают именно так, мне легче согласиться, чем дискутировать, в конце концов, заинтересованным лицам видней, что для них зло, а что благо. Хотя мне-то ясно, что свои преимущества есть у любой из сторон.
– Положа руку на сердце, если бы раньше, то есть до того, как мы с тобой встретились, и все вот так завертелось, мне бы предложили выбирать, я бы не глядя поменялся судьбой с любым жителем нашей изнанки, хоть с распоследним пьяницей, хоть с нищей вдовой, – признаюсь я. – Все-таки они там живут почти как твои волшебные феи, у которых ликование от каждого движения рукава. И ни черта не боятся, по сравнению с нами, здешними… ладно, допустим, почти не боятся, почти ни черта. И жизнь у них всяко поинтересней. И смерть там, рассказывают, легка.
– Я понимаю, о чем ты, – кивает Нёхиси. – Теоретически. Для полного понимания я пока все-таки недостаточно пожил среди людей. Но будем считать, что да, прежде перемены были условно дурные. Зато теперь они безусловно добрые. То есть, даже с моей точки зрения, это именно так. Потому что теперь новые судьбы, поджидающие тех, кто пришел на желтый свет фонарей, – твоих рук дело. А мне нравятся все твои дела.
– Моих рук дело, – ошеломленно повторяю я. – Новые судьбы – моих рук дело? Это как?
– Раньше желтый свет Маяка служил этой реальности. И поступал с людьми так, как ей нравилось, – с интонацией школьного преподавателя, диктующего новую тему балбесам-ученикам, говорит Нёхиси. – Эта реальность любит присваивать и не отпускать, такова особенность ее характера. Хозяйственная у нас она. А теперь этот желтый свет служит тебе. И поступает с людьми так, как хотел бы ты. А ты, по большому счету, всегда хочешь одного и того же: чего-нибудь невозможного. Как-то даже и не припомню, чтобы ты всерьез чего-то другого хотел. Поэтому теперь людям, пришедшим туда, где горят желтые фонари, будут доставаться невозможные судьбы. То, что совершенно точно не могло бы с ними произойти, теперь непременно случится. Со всеми, конечно, разное. С каждым – что-нибудь свое.
– Ну надо же, – изумляюсь. – Вот это я лихо выступил. Везуха любителям выпить! Хоть сам теперь в этот бар каждый вечер ходи.
– Тебе что, невозможного мало? – смеется Нёхиси. – Добавить еще?
– Добавляй. А то сам не знаешь, мне всегда мало, сколько ни дай.
Тони Куртейн
Злился неописуемо. Хотя злиться было несправедливо, да и совершенно бессмысленно, это он сам понимал. Просто злиться – ну, веселее, что ли. Всяко лучше, чем уныло слоняться из угла в угол, украдкой поглядывая на часы, хотя смотреть на часы даже более бессмысленно, чем злиться. Эдо сказал: «Если не приду через полчаса, значит, не получилось, забей», – а уже прошло два раза по полчаса.
– Вот не буду я с тобой пить, – сказал вслух Тони Куртейн. – Это у нас не вечеринка получится, а какая-то мрачная ерунда. Потому что, во-первых, надо было внимательно меня слушать, если уж сам позвонил. А во-вторых, делать, как я говорю. Посидел бы у Кары еще буквально десять минут, матерь божья, это всего одна сигарета, не о чем говорить, я бы быстро, бегом добрался, вместе бы вышли, и было бы все отлично. Так нет же! Ты же, как всегда, самый умный. И все можешь сам, распрекрасно без помощи обойдешься. Вот и дальше обходись, на здоровье. Напивайся теперь один, как дурак.
Пока говорил, открыл буфет, достал оттуда бутылку контрабандного темного рома. Отвинтил крышку, налил полную рюмку, выпил и сам рассмеялся от такой непоследовательности. Но одно дело – в сердцах ругаться, и совсем другое – не выполнить просьбу. Нельзя быть совсем уж свиньей.
Подумал: глупо пить стоя, как в дешевом бистро. Хоть бы за стол, что ли, сел.
Но вместо этого отправился в спальню, сменил домашние штаны на примерно такие же мятые, но официально считающиеся уличными, надел тонкий свитер прямо поверх футболки, в последний момент спохватился: носки же еще, чертовы носки, вечно о них забываю. И если бы только о них! Голова смотрителя Маяка, какой бы умной ни была от природы, целиком заполнена ветром, дующим между мирами. Всему остальному, включая очень полезные вещи, места в ней нет.
Ладно, как-то в итоге оделся. Даже куртку накинул, а в последний момент взял шарф. Вот интересно, зачем? Вечер-то теплый, почти безветренный, и ночь, по прогнозу, должна быть не хуже. Куда тебе еще шарф.
Сунул в один карман куртки бутылку с ромом, а в другой завернутый в фольгу бутерброд, спросил себя: погоди, а куда ты вообще собрался? В кругосветное путешествие? Внезапно покорять ледяные вершины и суровые северные моря? Пожал плечами: не знаю. Ничего я не знаю.
Он правда не знал.
Думал: «Пройдусь, проветрюсь, развеюсь. Все лучше, чем сидеть дома, вернее, бродить по огромному дому, по всем его этажам, украдкой, как бы нечаянно, между делом, поглядывая на часы. Все лучше, чем продолжать злиться на Эдо, которому, по идее, сейчас еще хуже. Могу представить, как это обидно: увидеть за окном площадь Восьмидесяти Тоскующих Мостов, поговорить со мной по телефону, быть уверенным, что все уже получилось, а потом выйти из дома и обнаружить, что нет, ни хрена. «Обидно» – еще мягко сказано. Лично я бы на его месте сейчас рвал и метал. Формально, ничего страшного, просто изменились планы на один-единственный вечер, а самом деле, трындец же. Должно ощущаться как полный провал. Даже я ощущаю это как полный провал, причем почему-то мой собственный, хотя я вообще ни при чем. Ничего не делал, просто сидел дома и ждал», – думал Тони Куртейн, зачем-то обматывая вокруг шеи теплый шерстяной шарф. Хотя ему вовсе не было холодно, наоборот, впору расстегиваться и закатывать рукава.
На остановке оказался одновременно с трамваем. Вообще-то он не собирался никуда ехать, просто так мимо шел. Но когда перед самым носом раздвинулись двери, не задумываясь, вскочил в вагон. И уже потом, когда трамвай приветливо звякнул, дернулся и неторопливо двинулся вперед, сообразил: так это же двадцать первый. У него сейчас конечная возле Зыбкого моря. Вернее, это берег Зыбкого моря сейчас оказался рядом с конечной двадцать первого; ай, ладно, один черт. Главное, наконец-то ясно, зачем мне шарф внезапно понадобился. И зачем бутерброд.
Идея устроить пикник на пляже ему понравилась. Если и существует способ спасти безнадежно испорченный вечер, то это он. Даже обидно, что сам не додумался… или как раз додумался? В конце концов, пришел же я зачем-то к остановке трамвая. И вот теперь еду в нем.
Ехал, смотрел в окно, за которым мелькали огни фонарей и освещенные окна домов. Думал: как же давно я здесь не был, а ведь самый любимый район. Мог бы, кстати, хоть каждый день тут гулять, а я сижу на Маяке, как привязанный, хотя никакой практической необходимости в этом нет. А что вбил себе в башку, будто когда я дома, Маяк светит ярче, так это просто глупое суеверие. Можно тогда заодно от белых кошек шарахаться. И не улыбаться, глядя на радугу, чтобы она всю радость себе не забрала. Да мало ли на свете дурацких примет.
Думал: пока я здесь, а мой двойник на Другой Стороне, Маяк будет гореть. И не имеет значения, сколько раз на дню мы выходим из дома и чем занимаемся. Мы существуем, и этого совершенно достаточно, потому что мы и есть свет. Собственно, оба света – спасительный синий наяву, проклятый желтый во сне. Не потому, что мы сами этого захотели, и не потому, что как-то специально стараемся. Просто так почему-то устроено. Такие действуют правила: земля внизу, небо сверху, Зыбкое море – где само пожелает, а мы – свет.
Думал: когда я в последний раз гулял у моря? Получается, почти год назад. Да и то при условии, что можно назвать «прогулкой у моря» провальную попытку до него добежать. Впрочем, мне-то как раз грех жаловаться, отлично тогда получилось. То есть сперва все-таки лютый ужас, до сих пор вспоминать стыдно, как испугался, внезапно очутившись на Другой Стороне, а отлично было уже потом, когда сидел за столом со своим двойником, чего теоретически быть не может, а на практике – было же, было! Жаль, что больше не повторялось с тех пор. Хотя это, наверное, уже совсем наглость – однажды совершив невозможное, не восхищаться этим до конца жизни, а жалеть, что не получается повторить.
Думал: голос, который я иногда явственно слышу, старый друг моего двойника, а значит, в каком-то смысле, и мой, на это сейчас сказал бы, что для невозможных вещей мне теперь не хватает отчаяния. И был бы прав. Я и сам уже знаю, что на этом топливе проще всего совершать невозможные чудеса. Но, положа руку на сердце, если судьба, или кто там этим распоряжается, спросит меня человеческим голосом, согласен ли я и дальше жить, не испытывая отчаяния, я скажу «да».
Так задумался, что не заметил, что приехали на конечную. И продолжал сидеть, пока юный кондуктор не спросил: «Вы решили ехать обратно?» – тогда подскочил: «Ой, спасибо, конечно нет!» Вышел, огляделся. Столько лет здесь не был, а все осталось, как прежде. Остановка «Безлунная улица» выглядит как лесная поляна, освещенная одиноким бледно-лиловым фонарем, а сама Безлунная улица – вон та едва заметная тропинка, уводящая как бы в глухую тьму; на самом деле дома и сады просто скрываются за поворотом, но прямо отсюда кажется, что очутился на краю света. На самом дальнем его краю.
Обернулся, спросил у кондуктора:
– А пляж-то в какой стороне?
Парень махнул рукой:
– Вон там, почти сразу за улицей Пасмурных Вечеров. Совсем близко, идти буквально пару минут.
Оказалось, и правда близко. Перешел улицу, нырнул в проход между домами и сразу услышал, как шумит прибой.
Вышел на пляж, сказал вслух:
– Ну здравствуй. Сегодня позволишь поближе к тебе подойти, или как в прошлый раз заставишь побегать? Честно говоря, хотелось бы погулять в щадящем режиме. У меня, понимаешь, типа пикник.
С Зыбким морем не всегда можно договориться. Но когда оно в настроении и не имеет на твой счет каких-то особых планов, это обычно легко. Вот и сейчас спокойно дошел до самой кромки прибоя; повинуясь порыву, разулся, снял носки, закатал штанины и вошел в море по щиколотку. Пока разувался, говорил себе: «Идиот, конец сентября, вода уже ледяная», – но она оказалась неожиданно теплой. Не как жарким летом, конечно, но вполне можно жить. Какое-то время он медленно шел вдоль берега, наконец начал замерзать, и вот тут-то шарф пригодился: одним его концом кое-как вытер ноги, а другим потом, усевшись, их замотал, как пледом. Отлично получилось вообще.
Отличный пикник получился, думал Тони Куртейн, с удовольствием отхлебывая ром прямо из горлышка и чувствуя себя от этого молодым дураком с бродяжьей душой, которым когда-то был. Дело, понятно, не в возрасте, а в бродяжьей душе, которой пришлось превратиться в оседлую душу. В душу смотрителя Маяка. Нет, ничего не жалко, я все правильно сделал; если бы вдруг оказалось, что последние двадцать три года были сном, и теперь нужно принимать решение заново, согласился бы, не задумываясь, как тогда. Но на самом деле все-таки жалко, иначе и быть не может. Человек – штука сложная, противоречивая, ненасытная и хочет сразу всего, мы же явно созданы, чтобы проживать великое множество разных жизней, а жизнь при этом почему-то одна, думал Тони Куртейн, разворачивая бутерброд и заранее недоумевая, почему не взял их побольше. Надо было хотя бы два!
Больше не злился на Эдо. То есть он и раньше не то чтобы по-настоящему злился, а просто накручивал себя, потому что, во-первых, как уже было сказано, злиться веселее, чем тосковать. А во-вторых, умение злиться на Эдо – это была, можно сказать, его суперсила: людей, способных рассердиться на Эдо Ланга, даже меньше, чем потенциальных смотрителей Маяка, а Тони Куртейн умел это с детства – с пол-оборота, легко. И тут как с любым талантом: если не хочешь его утратить, надо тренировать. Но на сегодня хватит. Закончена тренировка. Теперь у меня в расписании тихий вечер у моря, ром, табак, бутерброд.
Снова отвинтил пробку, сделал глоток – ладно уж, черт с тобой, за тебя засра… в смысле, дорогой друг. Запоздало спохватился – а морю? Хорош гость, пришел с бутылкой, пьет и не делится. В шею таких гнать! Встал, подошел к воде, плеснул в море рома – щедро, почти целую треть. И не потому что рука дрогнула, а нарочно. Это же море! Нельзя для него жалеть.
Сказал морю вслух:
– Прости, что сразу не угостил. Я не жадный, а просто тормоз. Только сейчас сообразил.
Вернулся на место, снова замотал ноги шарфом. Отхлебнул рома и окончательно понял, что пикник удался.
11. Зеленая миля
Состав и пропорции:
Ханна-Лора
Вошла без стука, потому что было открыто; ну, это обычное дело, Тони Куртейн никогда не запирает дверь Маяка. Ему кажется, если закрыть входную дверь на замок, закрытой может оказаться и та, через которую возвращаются домой с Другой Стороны. И что тогда делать тому, кто пришел на свет Маяка? Стучать, пока не откроют, взламывать замок отмычкой, вышибать дверь, или разворачиваться и идти назад?
Это, конечно, полная ерунда. Все его предшественники преспокойно запирались, и это никогда никому не мешало войти с Другой Стороны, потому что двери-то разные, между ними нет никакой связи. Но Тони Куртейну все равно кажется, будто связь есть, вернее, она может внезапно возникнуть, буквально в любой момент, без каких-то причин, поэтому ну их к черту, те двери, лучше пусть всегда остаются открытыми, не стоит рисковать.
Ладно, Тони есть Тони. Все смотрители Маяка с прибабахом, а Тони Куртейн – лучший смотритель за всю историю, так что и прибабах у него соответствующего масштаба. На добрый десяток умеренно безобидных городских сумасшедших могло бы хватить.
В общем, Ханна-Лора вошла без стука. В холле было темно, гостиная освещалась только уличными фонарями, а наверх она не пошла. Крикнула: «Тони!» – и еще громче: «Эй, ты дома?» Никто не откликнулся, так что, видимо, нет. То ли в кои-то веки ушел, то ли спать завалился. Да ну, быть не может – в такую рань?
Набрала его номер. В ответ тут же весело затренькал лежащий на подоконнике телефон. Ну, это заранее можно было предсказать. Для того и придумали мобильные телефоны, чтобы забывать их дома, когда уходишь. Раньше, до изобретения телефонов, людям приходилось забывать другие полезные вещи – кошельки, сигареты, водительские права, а теперь стало гораздо проще, не надо маяться выбором, в любой ситуации первым делом забывай телефон, – думала Ханна-Лора. Ей было немного смешно и ужасно, неописуемо досадно, потому что когда приходишь в гости с вином и благими вестями, хочется фейерверков, музыки и цветов, а не топтаться в темной гостиной, прикидывая, куда подевался хозяин. Может, кстати, просто на угол, в «Злого Злодея» пошел?
Пока она думала, искать его, подождать, или просто вернуться завтра, входная дверь распахнулась, и Тони Куртейн сказал:
– Ничего себе у меня гости! Ты долго ждешь?
Ханна-Лора не стала ему отвечать, а сделала то, ради чего пришла: повисла на шее и восторженно завопила:
– Ты лучше всех в мире! У тебя получилось! Ура!
От него пахло немного ромом, чуть-чуть табаком и морем – так сильно, словно Зыбкое море сюда вместе с Тони Куртейном пришло. С него бы вообще-то сталось, оно это запросто может, но вокруг пока, слава богу, сухо, волны не бьются в окна, даже на пороге лужи не натекло. Купался он, что ли?
– Совсем сдурел – купаться в конце сентября? – спросила Ханна-Лора, не размыкая объятий.
Тони Куртейн, ошалевший от такого приема, явно обрадовался, что наконец-то прозвучал простой, понятный вопрос. И ответил:
– Да не купался я. Так, ногами в прибое пошлепал. Вполне ничего, кстати, оказалась вода. А почему я лучше всех в мире? Приятно слышать, но хотелось бы знать, как ты пришла к такому нетривиальному выводу? И что именно у меня якобы получилось, пока я гулял?
– Да все у тебя получилось! Вообще все, прикинь!
От избытка чувств Ханна-Лора напоследок легонько стукнула его кулаком и отпустила. В смысле, спрыгнула с шеи. Достала из кармана пальто небольшую бутылку темно-красного стекла. Тони Куртейн понимающе присвистнул:
– Так вот кто скупил все остатки «Белого дня»!
– Беззастенчиво воспользовавшись служебным положением, – подтвердила Ханна-Лора. – Последний ящик у Кары из-под носа увела, ловко задурив ей голову якобы срочными поручениями. Решила, что так будет лучше для всех. Для всего человечества сразу! Потому что Кара вообще ни с кем никогда не делится. А я делюсь. С некоторыми. Иногда. Стаканы давай.
Открыла бутылку, разлила вино. Улыбнулась растерянному Тони Куртейну. Держать паузу было чертовски приятно, но хорошего понемножку, нельзя бесконечно из человека жилы тянуть. Сказала:
– Не светится больше желтым твой Маяк.
– Что?!
– Что слышал. Согласно докладам моих патрульных, желтый свет Маяка примерно с начала осени никому не снится. Больше того, он вообще исчез с территории сновидений Другой Стороны. А если они говорят, значит, так и есть. Ребята не первый год на границе дежурят, знают эту территорию лучше, чем собственные дворы и квартиры. Это я к тому, чтобы ты не метался, не переспрашивал: «А вдруг они просто не увидели, прохлопали, упустили?» Будь уверен, не упустили. Нет.
– Быть такого не может! – выдохнул Тони Куртейн.
– Я то же самое говорила, – усмехнулась Ханна-Лора. – Слово в слово. Но надо уметь признавать очевидные факты, даже когда они слишком хороши, чтобы оказаться правдой. Нет больше желтого света твоего Маяка. А насчет синего можешь не переживать, все с ним в полном порядке. С Другой Стороны докладывают, как светил, так и светит. Яркий, аж тошно, прикрутить хочется; по крайней мере, так говорят.
Тони Куртейн обмер, кажется, даже дышать перестал. Сидел, смотрел на нее округлившимися глазами. Наконец сказал:
– Не могу поверить, что это правда. И наверное никогда не смогу. Но если вдруг все-таки правда, то я понятия не имею, как оно получилось. Не по адресу были твои похвалы. Я ничего специально не делал. Да и что я мог сделать с желтым светом, который – ну, просто есть? Это все равно что ночь отменить, к примеру. Или, наоборот, день. Или время остановить. Или всю Другую Сторону целиком закопать в своем огороде, чтобы никто туда не ходил…
– Кстати, – оживилась Ханна-Лора, – в древности, то есть очень давно, задолго до первой из Исчезающих Империй, жил некий одноглазый жрец с именем, звучавшим как свист, который примерно это и сделал. Ну, правда, он закопал не саму Другую Сторону, а только ведущие туда пути. И не в своем огороде, а в дремучем лесу. Но факт остается фактом – закопал, подлец! После этого лет триста никто не мог на Другую Сторону проходить. Потом, правда, новые пути научились прокладывать. Это же с тех пор повелось, что каждый сам на Другую Сторону ходит, своими личными тропами, если у него получается, а кто не умеет, тот дома сидит. А пути, которые тот одноглазый жрец закопал, были простые, понятные и доступные всем. Все знали, где они начинаются, и каждый в любой момент мог пройти… Может, кстати, однажды еще найдут этот клад, и все станет как встарь. То-то тогда контрабандисты попляшут! Вмиг останутся без работы. Все сами смогут ходить на Другую Сторону, как в соседнюю лавку. И сигареты с карандашами без наценки там покупать.
– Ты серьезно? – удивился Тони Куртейн. – Жрец закопал пути на Другую Сторону? Это вообще как?! Никогда ни о чем подобном не слышал. А ведь я всерьез историю изучал.
– Ну так эту историю надо было изучать при Первой Империи, – отмахнулась Ханна-Лора. – А потом первоисточники превратились черт знает во что, и привет. Просто у меня память хорошая. Всегда считала, что смерть – не повод забывать интересные вещи. Вам всем крупно со мной повезло: я – трепло. Вечно разные жуткие древние тайны выбалтываю всем подряд. Правда, мало кто их всерьез принимает. Думают, это я так оригинально шучу… Впрочем, ребята из Дорожной полиции, которым я пару лет назад проболталась про этот клад, теперь действительно его ищут. Такое у них появилось хобби: в выходные бродить с лопатами по окрестным лесам.
– Чокнуться с тобой можно! – восхищенно заключил Тони Куртейн.
– Со мной – точно можно, – подтвердила она. – Я имею в виду, вполне можно себе это позволить. Рядом со мной безопасно сходить с ума. Я умею приводить в чувство, когда вижу, что пока хватит. В общем, никто до сих пор от моего общества всерьез не пострадал.
– Значит, я буду первым.
– Да не будешь ты первым. Тебе-то чего сходить с ума? Все же хорошо получилось. Лучше, чем просто отлично! Как ты и хотел. Так изводился из-за этого желтого света, словно он по твоему личному недосмотру горит и людей морочит. А теперь его больше нет.
– Я не верю, – признался Тони Куртейн. – Не тебе, а ему не верю. Поморочит нам головы, дождется, пока обрадуемся, расслабимся, уберем патрули, и загорится вновь с утроенной силой. Чтобы побольше народу погубить.
– А с чего ты взял, будто я уберу патрули? – удивилась Ханна-Лора. – И не подумаю! Я суеверная, не хуже тебя. Как стояли, пусть так и стоят. Ребятам теперь будет скучновато дежурить, но ничего не поделаешь, поскучают. На то и служба, чтобы жертвовать собой. Но скажу тебе по секрету, дорогой друг, – и только тебе, больше никто от меня никогда ничего подобного не услышит! – желтый свет Маяка в сновидения уже не вернется. Я точно знаю. Не спрашивай только откуда. То есть спрашивай, сколько влезет, но я не отвечу. Некоторые вещи просто знаешь, и все.
Тони Куртейн залпом допил вино, которое с каждым глотком делалось все горче, но в самом конце снова стало едва различимо сладким, как родниковая вода. Сказал:
– Если даже твоя невозможная новость – действительно правда, я не понимаю, как это получилось технически. Ни черта об этом не знаю. Я тут вообще ни при чем.
– Формально, может, и ни при чем, – пожала плечами Ханна-Лора. – Но по сути, это твоих рук дело. Ты столько лет так сильно и страстно хотел, чтобы не было губительного желтого света, так по-честному изводился, жизни себе не давал, сознательно отравлял горькими мыслями каждый свой счастливый час, что все наконец стало по-твоему. Бывают желания такой неистовой силы, что заставляют перевернуться мир.
Тони Куртейн закрыл лицо руками. Глухо, едва слышно сказал:
– Ты учти, я сейчас, чего доброго, разрыдаюсь. Если не готова к такому зрелищу, прячься под стол.
Эна здесь
Эна идет в магазин за вином и хлебом; это звучит, да и выглядит довольно нелепо, но когда обзаводишься человеческим телом, вскоре обнаруживается, что его надо кормить. Не «можно, если захочется», а именно надо, обязательно, необходимо. Если тело проголодалось, лучше сразу все бросить и срочно, безотлагательно его накормить, иначе такой скандал закатит, что не обрадуешься, от любых удовольствий будет отвлекать. Проще дать ему, чего требует, и закрыть вопрос.
Поделиться книгой: