Помоги проекту - поделись книгой:
Минуту спустя Антон выпрямился, прижимая к груди что-то тёмное — то ли толстое полено, то ли глиняный горшок.
— Готово, — усмехнулся он. — Кажется, нашёл.
Осторожно поставив находку на отвал рядом с товарищем, он направил на неё луч фонаря. Это была внушительных размеров банка из толстого стекла, вроде стандартной трёхлитровой, только с куда более широким горлышком, плотно закупоренным резиновой крышкой. Внутри в прозрачной жидкости покоилось существо, которое Костя в первое мгновение принял за грубо сделанную тряпичную куклу: смятое туловище, странно изогнутые конечности без единого намёка на кисти или ступни, бугрящийся шов на груди — чем ещё это могло быть? Но затем он увидел лицо, искажённое гримасой боли, увидел зажмуренные глаза и кривой оскаленный рот, полный крошечных зубов.
— Ёкарный бабай, — ошеломлённо пробормотал Костя. — Ребёнок. Настоящий.
На лбу существа, над едва намеченными бровями, росли рога, напоминающие рожки маленьких козлят — в половину Костиного мизинца длиной, тупые, слегка загнутые назад.
— Настоящий, — подтвердил Антон, выбираясь из ямы. — Мой троюродный дядя. Или тётя.
— Ты… — Костя не мог отвести взгляда от рогов, почти касавшихся стекла изнутри. — Ты думаешь…?
— Ну да. Ее ребёнок. Иначе зачем бы его положили к ней в гроб?
Костя кивнул. Наклонился к банке, пытаясь понять, действительно ли выражение, застывшее на лице чудовища, являлось следствием боли. Могло ли столь невероятное создание смеяться?
— Ты слышишь? — спросил Выродок за спиной. — Слышишь, как он шепчет? Нет?
— Слышу, — одними губами ответил Костя.
Больше всего это было похоже на воспоминания. Внезапные и яркие воспоминания, затмевающие всё остальное, заполняющие сознание целиком, заставляющие застывать на месте и хвататься за голову. Голос в этих воспоминаниях звучал негромко, но отчётливо, требуя немедленно, немедленно, немедленно обернуться.
Костя успел отпрянуть в последний момент. Топор на стальной рукояти, разрубив воздух там, где всего секунду назад находилась его шея, с хрустом вонзился в землю.
— Чёрт, — сказал Выродок и, выдернув топор, замахнулся ещё раз. Костя откатился в сторону, ослеплённый бьющим в глаза светом фонаря, инстинктивно мотнулся вправо, стараясь отделиться от нападающего разрытой могилой. Пальцы скользнули по ручке брошенной сапёрной лопатки, и он рывком поднялся, выставив ее перед собой.
— Ну же, Кощей, — прошипел Выродок. — II тут всё испортишь. Завязывай.
— Какого хрена?! Ты что творишь?
— Возрождаю банду, — луч фонаря скользнул к жуткой банке. — У нас теперь новый ударник.
— Тебе совсем кукушку сорвало! — завопил Костя. — Не подходи!
— Ну, сам посуди, дружище: ты не играл два года, оброс домашним уютом, от бабы своей рук оторвать не можешь. Разве так живут? А?
— Это же я! Мы дружим пятнадцать лет! Антоха, очнись!
— Те, кто заключил сделку с Голландцем Михелем, не способны дружить. Помнишь?
— Да нет никакого Голландца! — взвизгнул Костя, чувствуя во рту тяжёлый медный привкус. — Заткнись, сука! Это просто старая сказка! Нет никакого Михеля, и не было никогда!
— Разве? — спросил Выродок и бросился на него через могилу.
Костя отшатнулся, интуитивно вскинув для защиты левую руку. Древко топора врезалось в неё чуть ниже локтя. Вскрикнув от боли, он ударил лопаткой наотмашь, наугад — куда-то в непроглядную черноту вокруг слепящего фонаря. Удар достиг цели, и фонарь, взметнув луч к небу, отлетел в сторону — а Выродок, потеряв равновесие, с жалобным всхлипом упал навзничь, прямо в широко распахнутую яму.
Костя спрыгнул следом, и там, внизу, среди ржавых обломков гроба, среди хрупких, будто веточки, древних костей, среди ледяного, скользкого мрака, он бил лопаткой снова и снова, рыча как древний богатырь, как Георгий Победоносец, одолевающий змия, пока тощее длинное тело под ним не перестало извиваться, пока всё не стихло, пока в этой тишине не зазвучал опять негромкий, полный спокойной мудрости голос.
Домой он вернулся под утро. Некоторое время стоял в прихожей, прислушиваясь. Внимательно изучал отражающееся в зеркале бледное, испачканное засохшей кровью лицо, пытаясь отыскать в нем знакомые черты. Потом, не сняв куртку, и не разувшись, прошёл в кухню, поставил банку на стол, щёлкнул выключателем.
Показалось, что существо за стеклом вздрогнуло. Отвыкло от света, проторчав столько десятилетий в полной темноте. Здесь, под мощной люстрой, ему нечем было скрыть свою неестественность.
— Чего ты хочешь от меня? — прошептал Костя, склонившись над банкой. — Что тебе нужно?
Существо больше не шевелилось, но ответ не заставил себя ждать. Мысль — чуждая, словно лезвие, вонзившееся в плоть, — мгновенно превратилась в уверенность. Тяжело, пьяно ступая, он прошёл в большую комнату, встал перед стенкой. Взгляд заскользил по полкам, по корешкам книг и упаковок DVD.
Образы, один за другим наполнявшие сознание, мешали сосредоточиться. Дом, построенный из костей. Гадюки, покрывающие пол шевелящимся ковром. Сводящее сума шипение, складывающееся в бессмысленные слова. Тусклые масляные светильники, которых едва хватает, чтобы раздвинуть тени. Бесчисленные запылённые склянки, в каждой из которых пульсирует багровый комок размером с кулак.
Костя затряс головой. Его мутило.
— Я больше не подведу, — простонал он. — Честное слово, я больше не брошу тебя. Ни за что.
Видения отступили, дышать стало легче. Костя отыскал нужную полку, где между подарочными изданиями культовых фэнтезийных романов и самоучителем английского притаились несколько дисков и аудиокассет — альбомы, выпущенные группой «Hollandermichel» за двенадцать лет существования. Он вытащил всю стопку, стал перебирать, глядя на мрачные, безыскусно оформленные обложки, стараясь вспомнить, что скрыто под каждой из них. «Речи Павшего», «Пожарища», «Веселье висельников», ЕР «Вброд через Совиный ручей», сплит с московской командой «Козлоголовые», в самом низу — дебютный альбом «Воронограй», с черно-белым а ртом и пафосной фотографией на заднике, на которой все они позировали в корпспэйнте.
Да, пожалуй, «Воронограй» подойдёт. С чего ещё начинать знакомство с творчеством группы, как не с первой работы? Костя вытащил из коробочки диск, скорм ил его стереосистеме, располагавшейся рядом, в предназначенной для телевизора нише. Нажал «Рlау». Отступил на шаг.
Из динамиков полился медленный, меланхоличный гитарный перебор. Звук был грязен, полон песка — неудивительно, учитывая, что записывался заглавный трек альбома в актовом зале техникума — но для такой музыки любой технический недостаток мог оказаться достоинством, работающим на атмосферу. Мягкие и в то же время тревожные звуки затопили комнату. Они тянулись длинной вереницей, неспешной траурной процессией, появлялись из ниоткуда и таяли в пустоте. Струна за струной, словно лопасти неспешно вращающегося мельничного колеса, нота за нотой, словно одинокие путники, цепляющиеся друг за друга, чтобы не отстать, не потеряться в ночи.
Сознание вспыхнуло яркими образами: обрывистая гора, поросшая густым сосновым лесом, чёрный силуэт совы, скользящий над озёрной гладью, едва различимая луна посреди вечерней синевы.
— Всё верно, — шептал Костя, глотая слезы. — Это мы сделали. Мы.
— Родной? — голос Ани, встревоженный, но ещё полный прерванным сном, спугнул видение. — Что такое?
Он обернулся. Жена стояла в дверях спальни, одетая в его футболку с логотипом «Behemoth». В ней она казалась особенно хрупкой. Заспанные глаза влажно блестели.
Костя шагнул к девушке, думая о том, что если бы ему когда-то хватило духу грохнуть об пол фарфоровый чайник, всего этого, возможно, удалось бы избежать. Позади взвыли электрогитары, сопровождаемые чётким, техничным бластбитом — сплошная стена агрессивного, стылого звука, в которой, как ни удивительно, выразительность акустического вступления не потерялась, но развилась во что-то большее, усилив безысходную тоску яростью и гневом.
— Костик, эго кровь? — спросила Аня.
К полудню распогодилось. Мартынов брёл сквозь пахнущий весной город стараясь почувствовать хоть что-то, кроме боли. Его трясло, всё тело было напряжено, мучительно ныла шея и левая рука. Банка покоилась за спиной, в рюкзаке вместе с барабанными палочками, и шёпот ее обитателя непрерывно шелестел в Костиных ушах.
До репетиционной точки «Hollandermichel» он мог дойти напрямую за пятнадцать минут. Вместо этого Костя выбрал окольный путь, через частный сектор и гаражные массивы. Там меньше людей. Там нет прохожих, спешащих мимо. Там можно остановиться на мгновение — например, на мосту через Волчью речку — и избавиться от жуткой ноши. Просто разжать руки. Нет, конечно, он этого не сделает. Никогда не нарушит данного слова. Не посмеет избавиться от вдохновения, от внезапно проснувшегося дара.
— Я знаю, кто ты, — цедил сквозь зубы Костя, потому что только произнесённые вслух слова могли тягаться по громкости со словами, звучащими в его голове. — Ты дьявол. Маленький мёртвый дьявол. Ты лишил меня всего, чтобы осталась только музыка. Жаль огорчать, но наш жанр не особенно популярен. Во всём городе едва ли наберётся сотня любителей. В Москве больше, но и там это андерграунд. Хотя чего тебе ещё желать?
На мосту через Волчью речку Костя всё же остановился. Он вдруг понял, что никто не помешает ему вынуть из рюкзака банку и бросить ее вниз. Овраг, на дне которого тёк по камням тёплый от сточных вод ручей, носивший столь громкое имя, был достаточно глубок. Никакое стекло не выдержит. Но что дальше?
Ему конец. Это неоспоримо. Он слабак, потому демон и выбрал его прошлой ночью. Он обречён, как обречён каждый, заключивший сделку с великаном в сердце леса. Сколько времени пройдёт, прежде чем обнаружат Аню или Выродка, прежде чем люди в форме возьмут его след? День, максимум — два. Родители жены наверняка начнут беспокоиться уже этим вечером.
Костя с радостью бы зарыдал сейчас, сдался на волю чудовищной вины, которая следовала за ним по пятам, готовая наброситься и сожрать с потрохами, но не мог. Не имел права. Он неистово хотел играть, очутиться за ударной установкой ещё хотя бы раз. Ступня на педали, хлёсткий удар от плеча по «ведущему» — а потом хоть потоп.
Оставшиеся кварталы Костя преодолел едва ли не бегом. Репетиционная база располагалась в ветхом двухэтажном доме, над давно закрывшимся магазином автозапчастей. Под окном росла величественная старая ель. Отделённое от шумной улицы обширным и вечно пустым двором, это место верой и правдой служило группе в последние годы ее существования. Помещение принадлежало родственнику Илюхи, басиста «Голландца», и арендная плата всегда была крошечной. Здесь играли, сочиняли, пили, взрывали косяки, уединялись с девчонками, устраивали импровизированные концерты для своих. Здесь жили. До тех пор, пока окружающий мир не забросил удочку через двор и не выдернул их одного за другим, подобрав для каждого особую наживку.
Костя поднялся на второй этаж, распахнул заветную дверь. Его встретили восторженным рёвом трое оставшихся участников группы. Басист Илюха, не способный определиться с устрашающим псевдонимом и потому числившийся на каждом альбоме под новым, порядочно располнел за прошедшее с их последней встречи время. Гитарист Цеп — сокращение от пафосного «Цепеш» — напротив, успел подкачаться, отпустить аккуратную бородку и теперь, со своей гривой длинных светлых волос, походил на модного скандинавского бога. Второй гитарист, Дыба, самый отвязный из всех, побрился наголо и избавился от пирсинга на лице — по протекции отца он работал в юридической фирме и не мог себе позволить отпугивать клиентов.
А в остальном они остались прежними.
— Паршиво выглядишь, бро, — заявил Дыба, протягивая новоприбывшему бутылку пива, едва тот успел снять рюкзак и куртку. — Болеешь?
— Всю ночь не спал, — честно ответил Костя и тут же соврал. — Триоли отрабатывал.
— Оно и видно, — хмыкнул Дыба, опускаясь на продавленный диван, помнящий ещё первые репетиции группы. — А Выродок где, не знаешь?
Костя неопределённо повёл плечами:
— Появится, куда он денется.
— Как всегда! — усмехнулся Цеп. — Как в старые добрые времена: сидим, глушим пивас и ждём, когда наш долбанный лидер притащиться соизволит. Здорово, что он нас собрал, да, чуваки? Давайте, за него!
Они чокнулись бутылками, выпили. База тоже не изменилась: те же шторы, те же постеры на стенах, тот же ковролин. Комбики, мониторы, микрофоны, пульт, гитары на стойках — всё было готово к работе, всё ждало человеческих рук и голосов. Ударная установка с двумя бочками громоздилась в дальнем углу, на небольшом возвышении, сооружённом для дополнительной звукоизоляции.
— Вы уже отстроились, что ли, ребят? — спросил Костя, стараясь скрыть дрожь в голосе.
— Типа того. Мы тут, считай, с утра.
— Так какой смысл тянуть? Начнём?
Обойдя установку, он осторожно поставил рюкзак у стены, вынул палочки. Их внешний вид, разумеется, сразу обратил на себя внимание.
— Эх, ни фига! — восхищённо протянул Илюха.
— Крутой дизайн. На заказ?
Костя взвесил палочки в руке. Неужели они действительно потяжелели? Кровь, впитавшаяся в древесину, высохла и стала темно-багровой, почти коричневой.
— Нет, сам сделал, — ответил он и сел за установку. Старые, потрёпанные барабаны, блестящие ободы, видавшие виды мембраны. От нетерпения сводило зубы. Словно раздеваешь женщину после долгого воздержания.
— Давайте и в самом деле сыграем что-нибудь, — сказал Цеп, поднимаясь с дивана. — Нехрен время зря переводить.
— «Боронограй», — сразу предложил Костя. — Табы помните? Правда, я вступление переработал, теперь оно на ударных основано. Типа, новая версия.
— Ну… — гитаристы неуверенно переглянулись. — Почему нет?
— Отлично. Включайтесь по ходу дела.
— Эй, Кощей, метроном нужен? — встрепенулся Илюха, но барабанщик уже не слушал.
Ритм рождался внутри. Он возникал где-то в глубине тела, вырывался наружу разъярённым потоком, и Косте оставалось лишь следовать ему. Палочки, деревянные продолжения рук, поднимались и опускались в соответствии с этим ритмом, били по «ведущему», томам и хэту, ступни давили на педали — и гулко, тяжело громыхали оба бас-барабана.
Костя ощущал полную свободу в себе и вокруг себя, исчез смутный страх ошибки, сбоя, мучивший его в прежние времена — и потому исчезли и сами ошибки. Он знал, что сможет каждый промах обратить в преимущество, каждый удар сможет сделать частью паттерна, и не боялся экспериментировать — не сомневался, что любой, даже самый смелый, эксперимент окажется удачным.
Первым врубился Дыба. Он не стал играть положенный рифф, а вместо него выдал новый, похожий по рисунку, но с использованием тритона — уменьшенной квинты, проклятого, запретного интервала. В комнате сразу стало темнее и холодней. В голове Кости демон завизжал от восхищения.
Затем присоединился Цеп — подхватив заданную Дыбой тему, наполнил ее первобытной силой с помощью скоростных тремоло. Рёв гитар слился в единый гул, в могучий северный ветер, обрывающий с мёртвых деревьев последние листья, несущий отголоски криков и погребальных плачей.
Костя закрыл глаза. В лицо пахнуло льдом и хвоей. Репетиционная база провалилась в бездну, увлекая за собой прошедшие двенадцать часов. Он снова был в темноте, на кладбище, один на один с разрытой могилой, с убитым другом, с хихикающим существом в банке. Выкарабкавшись из ямы, отбросив перепачканную горячим сапёрную лопатку, Костя бросился бежать. Натыкаясь во мраке на оградки и кресты, спотыкаясь о трухлявые скамеечки и корни сосен, поскальзываясь на рымом снегу, он пытался добраться до центральной аллеи — по ней будет проще достичь ворог, которые всегда, всегда открыты. Кусая губы, бормоча молитвы и проклятия, он ковылял к избавлению, вопреки всему надеясь, что кошмар вот-вот закончится.
Но безжалостный ветер, порождённый дьявольскими гитарами, настиг его, обрушился на кладбище, сорвал с ветвей белую пудру, взметнул в небо, закружил вьюгой. Закрыв лицо рукавом, задыхаясь, Костя вслепую брёл в снежной круговерти, невозможной в марте, каким бы холодным тот ни выдался. Буря выдирала волосы, хлестала сталью по открытой коже, отрывала от земли.
Потом она стихла — столь же внезапно, как и началась. Открыв глаза, он увидел разрытую могилу. Мертвеца. Демона. И огромную чёрную фигуру, нависающую над местом преступления. Великан, чья голова касалась верхушек сосен, не двигался, словно выжидая, когда крошечный человечек сделает последний, роковой шаг.
Пары секунд хватило Косте, чтобы понять: это был его собственный силуэт, его собственная гигантская тень, возникшая на стволах деревьев из-за ещё включённого фонаря, лежащего в снегу за спиной. Но он всё же опустился на колени и, боясь поднимать взгляд, на четвереньках подполз к банке с ухмыляющимся рогатым созданием. Он притянул ее к себе, стёр со стёкла багровые капли, стал баюкать как ребёнка, стал шептать лихорадочную, слёзную бессмыслицу. Он слаба*; потому демон и выбрал его. Да, да, но разве был другой выход? Неужели стоило дать убить себя? Неужели еле девало лечь под топор? Следовало, дружище. Выродок куда сильнее, Выродок совладал бы с демоном, с сектантским секретом, поставил бы его себе на службу. Ты опять облажался, Кощей.
Костя прижимал банку к груди и просил прощения: у Выродка — за то, что сделал с ним, у Ани — за то, что сделает с ней, у друзей-музыкантов — за то, во что втянет их. Но никто не отвечал. Только скрипели высоко над головой сосны, и протяжно рычали среди крон перегруженные, низко настроенные гитары.
Наваждение отступило. Костя вернулся в настоящее — он всё ещё играл, ни разу не сбившись, не слетев с гребня волны. Басист тоже включился и, стоя чуть в стороне, вплетал в задаваемый ударником ритм тяжёлое, мрачное дыхание своего инструмента. Илюха хмурился. Поза его выдавала крайнее напряжение, волосы на лбу слиплись от пота. Тебе-то какое дело, Кощей? Стучи! И он стучал, давая жизнь рвущемуся изнутри драйву. Стучал, не глядя по сторонам, стремясь отгородиться стеной звука от окружающего мира.
А потом в голове зазвучал вокал. Костя, ушедший в себя, не сразу осознал, что происходит, но когда понял, расплылся в широкой, безумной улыбке. Демон пел. Он выучил текст, раз за разом слушая трек утром, и теперь, идеально попадая и в ритм, и в тональность, исполнял партию вокалиста хриплым, надрывным шрайком, похожим на воронье карканье и оттого прекрасно подходящим для песни от лица чёрных стервятников, кружащих над полем брани:
Неуклюжие, простенькие стихи, написанные Выродком почти четырнадцать лет назад, между парами в техникуме, сейчас впервые зазвучали по-настоящему искренне и зловеще. Демон знал, каково это — кружить, выбирая жертву, над усеянной трупами землёй, опуститься на бескровное, посиневшее лицо и погрузить клюв в ещё полную солёной мякоти глазницу. Он пел о прожитом и прочувствованном, превращая «Воронограй» в омерзительный, но неоспоримый шедевр. Так, как сейчас, «Hollandermichel» не играл никогда.
Цеп с Дыбой остервенело терзали инструменты и трясли головами, полностью отдавшись потоку, утонув в музыке. Для них время остановилось. Илюха же, едва справлявшийся с партией, был бледен и напуган Стиснув зубы, он смотрел в одну точку, словно пытаясь вытерпеть мучительную боль. Или заглушить чужой голос внутри.
Песня заканчивалась. Резко оборвалась басовая линия, замолкли гитары, оставив после себя звучное вибрирующее эхо. Костя выдал короткую дробь на «ведущем», пустил палочки сплясать финальный танец на томах и на прощанье дважды ударил по крэшам. Их гулкий звон на несколько томительно длинных мгновений заполнил собой всё вокруг, а когда он стих, наступила полная тишина.
Опустив ноющие от усталости руки, Костя услышал тяжёлое дыхание — своё и Дыбы, стоящего ближе всех.
— О-хре-нительно! — гаркнул Цеп, вновь запустив время.
— В жопу засунь своё «охренительно», — тут же огрызнулся Илюха. —
Он поднял ладони, демонстрируя разбитые в кровь пальцы:
— Чем сильнее я пытался перестать играть, тем настойчивее меня заставляли. Сука, это ужасно! Как будто… как будто тело перестало подчиняться.
— А голос вы слышали? — не обращая внимания на жалобы басиста, спросил Дыба. — Не снаружи, а внутри? Кто-то пел, и в разы лучше, чем Выродок.
— Ещё бы! — энергично закивал Цеп. — Не знаю, что это было такое, но, чуваки, мы сейчас с вами слабали лучший блэк в истории, отвечаю.
— Я знаю, кто пел, — сказал Костя прежде, чем Илюха успел вновь подать голос. — Сейчас покажу.
Встав из-за установки, он бережно вытащил из рюкзака банку. Несколько мгновений разглядывал существо — в тусклом свете оно больше походило на человека — а затем поставил ее на край возвышения, на всеобщее обозрение. Сказал:
— Это моя муза, — и отступил в сторону.
Музыканты сгрудились перед банкой. На лице Илюхи читалось неприкрытое отвращение.
Поделиться книгой: