Покойный просил цветов не приносить

Но Свен ведь не мог сразу оказаться в Энербаккене, он должен был туда приехать; вероятно, он приехал на своей вишневой машине. Потом вышел из машины и по той или иной причине сел на трамвай, ведущий от Энербаккена дальше в сторону от центра. Или же он проехал чуть дальше Энербаккена, поставил машину и, побывав там, где ему было нужно, вернулся в Энербаккен, здесь сел на трамвай и поехал за своей машиной.

Но почему Свен сел на трамвай? Почему, почему? Причина могла быть одна: он не хотел, чтобы тот, кто следит за ним, знал, что у него есть машина.

Но всем известно, что у судовладельца Свена Холм-Свенсена не одна, а по крайней мере две машины.

Эта мысль вдруг навела меня на след. Нет, о том, что у Свена две машины, известно не всем. О двух машинах знали только те, кто был знаком со Свеном или знал, кто он. Для всех остальных Свен был незнакомец — сутуловатый, широкоплечий незнакомец.

Мужчина в ковбойке и в старых серых брюках. Тех самых брюках, в карман которых он сунул трамвайный билет.

Я сел в свою машину и поехал через весь город в сторону Энербаккена, все время держась трамвайного маршрута. Рельсы шли круто вверх к остановке в Энербаккене. Но я проехал мимо — мимо потому, что билет указывал направление от центра. Я пытался представить себе, что я Свен и хочу оставить свою вишневую машину в более или менее подходящем для этого месте. Проехав два квартала, я увидел слева тихую боковую улочку, свернул в нее и припарковался. Здесь стояло очень много машин — у маленькой улочки был именно такой мирный вид, о каком мечтает всякий водитель, желающий поставить свою машину. Но было здесь и кое-что другое. Большая ватага мальчишек, занятых игрой.

Я вышел из машины.

Мальчишкам было лет по десять-двенадцать. Отлично. Дети — моя специальность. Правда, эти маловаты, а впрочем, мальчишки остаются мальчишками в любом возрасте.

— Ребята, моя машина здесь будет в сохранности? — спросил я.

Они уставились на меня.

— Где придется машину оставлять нельзя: ее вмиг изуродуют. Но здесь, поскольку вы тут рядом, я надеюсь, с ней ничего не случится.

То что я воззвал к их благородным чувствам, немедля оказало свое действие.

— Ладно, не беспокойся, мы за ней приглядим. Здесь многие паркуются.

— А вы не видели здесь вишневого «ягуара»?

— Как же, видели! — хором ответили пять или шесть голосов.

Я не верил своим ушам. Слишком велика была удача.

— К-к-когда? — кажется, я начал заикаться.

— Первый раз в пятницу две недели назад. — Тот, что явно был вожаком, говорил коротко и четко. — А второй раз в прошлую пятницу. Оба раза он приезжал в восемь вечера. Шикарная машина. За ней мы тоже следили, чтобы ее не изукрасили. На этой улице можешь спокойно парковаться.

— А как это вы так точно все запомнили? И день, и час?

— А Вильям как раз по пятницам моется. И мать у него такая зануда насчет времени, ей всегда чтобы минута в минуту. По ней часы можно проверять. Вообще-то ему разрешают гулять до девяти, но в пятницу надо в восемь быть дома как штык. Чтобы мыться.

Все уставились на Вильяма. А он, бедняга, готов был сквозь землю провалиться оттого, что его уличили в такой неслыханной чистоплотности.

— Чистоплотность похвальное качество, — заметил я.

— Вообще-то да! — Предводитель подумал. — А этот «ягуар», его что, спер… угнали?

— Нет, на нем приезжал его владелец. У нас с ним тут… у нас тут неподалеку старая тетка живет. Он ведь по этой улице шел, правда?

— Вот по этой самой. — И они ткнули пальцами.

Значит, как я и думал с самого начала, Свен побывал в Энербаккене. А вовсе не нашел и не подобрал трамвайный билет на трассе для гольфа.

И он не просто побывал здесь — я узнал, что он приезжал сюда дважды, узнал даже, в котором часу.

Я шел и мысленно благодарил мать Вильяма за то, что она «такая зануда насчет времени».

До остановки трамвая в Энербаккене было всего два квартала. Стало быть, Свен сел в трамвай не для удобства. Он мог за пять минут пройти эти два квартала до того места, где оставил машину.

Он хотел быть анонимом. Аноним в ковбойке и серых брюках, и тот, кто следил за ним, увидел бы только, как он садится в трамвай.

Я встал на трамвайной остановке в Энербаккене. Под мышкой у меня была коричневая папка-портфель, с которой я обыкновенно хожу в школу. На человеке с коричневым портфелем под мышкой всегда лежит внушающая доверие печать трудяги. Правда, кто его знает, что лежит в портфеле. Как правило, это бутерброды с сыром. Но бывают и образцы товаров.

Именно то, что надо, когда собираешься, как я, обследовать все дома, выходящие окнами на остановку трамвая.

Вокруг остановки располагались шесть или семь многоквартирных домов с магазинами на нижних этажах. Унылые серовато-коричневые здания, построенные, вероятно, в годы между Первой и Второй мировой войной. Я начал с магазинов. Самые что ни на есть заурядные лавчонки. Некоторые я осмотрел снаружи, в некоторые заглянул.

Молоко и деликатесные продукты. Химчистка. Фрукты и табак. Готовое платье. Рыба и дичь Энербаккена.

Но Свен приезжал в район Энербаккена не для того, чтобы купить молоко или сигареты. В унылых магазинчиках не было ничего необычного.

Я занялся квартирами.

Я поднимался и спускался по лестницам — я ведь не знал, что я, собственно, ищу. Поэтому я должен был вникнуть во все. Я изучал списки жильцов внизу подъездов, а потом каждую табличку в отдельности на каждом этаже. Тут были сплошь маленькие квартиры, так что я провозился довольно долго. Я ведь не мог позвонить в дверь и спросить насчет Свена, спросить, знают ли его здесь и не видел ли его кто-нибудь. Это было слишком опасно. Поэтому я просто медленно поднимался по лестницам и самым тщательным образом изучал каждую табличку с фамилией, каждую карточку с надписью «Такому-то два звонка».

Практически я не встретил на лестницах ни души. В эти дневные часы люди были на работе.

В пять часов я вернулся домой. Если кто-нибудь заметил меня — что ж, я продавец какого-нибудь мелкого товара или агент по продаже книг, возвращающийся домой после рабочего дня. Мне осталось обойти только один дом.

И в субботу утром я его нашел.

Нашел в последнем из домов, окна которого выходили на остановку трамвая. Это было унылое здание из серого бетона с тремя подъездами. Но уже в первом, увидев на верхнем этаже последнюю табличку с фамилией, я понял, что нашел то, что ищу.

«П. М. Хорге. Советы и информация».

Скверная табличка. Скверная во всех отношениях.

Я постоял перед уродливой, но внушительной дверью, выкрашенной в коричневый цвет, обдумывая, как подступиться к делу. Ведь толком я ничего не знал.

И тут я вспомнил слова Сократа. Сократ утверждает, что, если только суметь правильно задать вопрос, ты неизбежно получишь нужный ответ. Естественно было предположить, что П. М. Хорге, который специализировался на «советах и информации», — человек весьма увертливый. А следовательно, Сократ, вероятно, применил бы к нему метод, именуемый «блефом».

В уродливой коричневой двери был глазок — тот, кто стоит с внутренней стороны двери, мог видеть того, кто звонит. Очевидно, в каких-то случаях это было необходимо. Я позвонил.

Почти целую минуту за дверью не слышалось ни звука. Потом раздался негромкий зуммер. Стало быть, у П. М. Хорге в квартире была электрическая кнопка, так что он мог открывать дверь не подходя к ней. Зачем ему это нужно? Ведь я был уверен, что он уже подходил к двери и рассмотрел мое лицо в глазок. Я толкнул дверь и вошел.

И, как только вошел, сразу понял, почему он открывал дверь нажатием кнопки. Поглядев на меня в глазок, он убедился, что меня не знает. Но, очевидно, моя внешность внушила ему доверие. И все же таким образом он получал дополнительную возможность рассмотреть меня получше, прежде чем я увижу его. В комнате было всего одно окно напротив двери, и он сидел спиной к окну. Комната была уродливой и безликой. Зеленый сейф, табурет, обтянутый коричневой кожей, несколько книжных полок, несколько стульев и большой письменный стол, в беспорядке заваленный бумагами.

За письменным столом сидел П. М. Хорге.

Общение с 5-м «английским» классом в школе Брискебю не прошло для меня бесследно. У меня выработалась привычка давать людям прозвища. Конечно, про себя. Но если я вижу незнакомого человека с какими-то характерными особенностями, в голове у меня, как правило, сразу возникает прозвище. «Уж», — подумал я. И уверен,5-й «английский» эту кличку бы одобрил.

Он был тощий, длинный, с непропорционально маленькой головой. Лицо его можно было бы даже счесть благообразным, если бы черты не были такими мелкими и на диво безликими. А глаза слишком широко расставлены и слишком велики. И желтые, как у козы.

Казалось, П. М. Хорге способен видеть то, что находится за углом.

На нем был темный костюм, и я подумал, что он похож на служащего похоронного бюро. Сравнение, конечно, несправедливое — у меня нет знакомых среди служащих похоронных бюро. Просто эта профессия вызывает у меня неприятные ассоциации.

— Прошу вас, — произнес он тонким и каким-то ноющим голосом. — Чем могу служить? Садитесь, прошу вас.

Я сел по другую сторону письменного стола, прямо напротив него. Несмотря на летнюю жару, окно было закрыто. Я не знал, с чего начать.

— Вы заняли стратегически правильную позицию, — заговорил я, стараясь придать моим словам шутливую интонацию. — Сидите спиной к свету. Вам меня видно хорошо, а мне трудно вас рассмотреть на фоне освещенного окна.

По его лицу не похоже было, чтобы он оценил шутку.

В его письменном столе было что-то странное. А может, странным был стул, на котором я сидел. А может, странным было и то, и другое. Высота стула и стола была такая, что мне казалось, будто я сижу на моей школьной кафедре. Но только здесь слева от меня на столе стояла большая настольная лампа под зеленым абажуром. Такой лампы в моем классе не было.

— Под абажур можно ввинтить яркую лампочку, — продолжал я, поддерживая тот же неудачный тон. — И, направив ее на посетителя, прочитать его тайные мысли.

Он стрельнул желтыми глазами в сторону лампы. Странный, беспокойный взгляд П. М. Хорге нравился мне все меньше и меньше.

— Чем могу служить? — повторил он.

— Меня зовут Мартин Бакке, — сказал я. — Доцент Мартин Бакке. Я пришел потому, что вас дважды навещал мой друг. Я пришел, чтобы узнать, о чем у вас шел разговор.

— Как фамилия вашего друга?

— Не знаю, каким именем он назвался, но наверняка не своим собственным.

В желтых глазах вспыхнуло облегчение.

— К сожалению, ничем не могу вам помочь. Вы сами, конечно, понимаете, в моей профессии первая и главная заповедь — сохранение тайны.

«Хорошо бы узнать, в чем именно состоит твоя профессия», — подумал я.

— И все же вы наверняка помните моего друга. Высокого роста, очень плотный, светловолосый. На нем были серые брюки и красная ковбойка.

П. М. Хорге никак не реагировал на мои слова. «Но я выкурю тебя из твоего логова», — подумал я.

И снова вспомнил о Сократе.

«Блефуй решительней!» — советовал Сократ.

— Вы, наверно, ведете дневник ваших встреч, — сказал я. — Если вы заглянете в него, вы увидите, что мой друг был у вас первого и восьмого числа текущего месяца, оба раза вечером, в начале девятого. Вы сами понимаете, я не мог бы знать о его посещениях, если бы мой друг не рассказал мне о них.

В желтых глазах не осталось и тени тревоги, но они внимательно следили за мной.

— Более того, он просил меня зайти к вам, если с ним что-нибудь случится…

— Сожалею, но не могу сообщить вам никаких сведений.

— Я тоже сожалею, но в таком случае отсюда я иду прямо в полицию, чтобы уведомить ее о том, что мой друг побывал у вас. Вы один из последних, кто видел его живым. Вечером во вторник его убили.

Удар попал в цель. Желтые глаза скосились, крылья носа побелели.

— Речь идет о судовладельце Свене Холм-Свенсене, — сказал я. — Вы наверняка читали сообщение в газетах.

— Мне он назвался другим именем… — сказал Уж.

— Он хотел побеседовать со мной об одном пустяковом деле. Не думаю, что я могу вам чем-то помочь. Как я уже сказал, соблюдение тайны — моя первая…

Я облокотился на стол, напоминавший мою учительскую кафедру. Уж осекся на полуслове. Глаза его опять скосились в сторону лампы. Лампы, которая мне мешала, потому что на моей кафедре в 5-м классе лампы не было. Я протянул руку, чтобы ее отодвинуть. Но не успел. Прежде чем я до нее дотронулся, П. М. Хорге с быстротой молнии схватил ее и переставил. Он был слишком уж проворен — подозрительно проворен. С самого начала он не отрывал глаз от лампы, но он забыл, что я привык наблюдать за тридцатью лицами сразу. Уследить за одним для меня не составляло труда.

Я вырвал тяжелую, массивную лампу у него из рук. Потом перевернул ее вверх ногами и заглянул под абажур.

Лампочки в ней не было — там, где ей полагалось быть, находился микрофон, вмонтированный аккуратно и незаметно. Славный старый городок Осло, вот до чего ты докатился! Вот какие подлые пауки обитают теперь на твоих мирных улицах!

Я вскочил с лампой в руках. Я был в такой ярости, что еще минута — выкинул бы негодяя в окно. Вот, кстати, почему окно закрыто, несмотря на летнюю жару: уличный шум был помехой при записи, записи голосов тех, кто попал в такую беду, что не видел иного выхода, кроме как прибегнуть к помощи П. М. Хорге, «Советы и информация».

В этой комнате сидел Свен. Свен, который сказал, что кто-то должен защитить Карен. Свен, которого застрелили и чье тело валялось в песчаном карьере в Богстаде. А когда он сидел здесь, из микрофона, вмонтированного в лампу под зеленым абажуром, звук его голоса передавался на магнитофонную ленту.

Где-то в этой маленькой грязной конторе я найду голос Свена.

— Мне нужна лента с записью голоса Свена Холм-Свенсена, — сказал я. — Она нужна мне сию же минуту. Иначе я иду прямо в полицию и заявляю о том, что у вас в лампу на письменном столе вмонтирован магнитофон…

— Это не запрещено, — пропищал он.

— Черт побери! Раз вы это утверждаете, наверно, так оно и есть. Но вряд ли вам охота связываться с Законом. Закону все это покажется странным, в особенности когда он сопоставит это с тем, что мой друг убит. Так что давайте кассету, да поживее.

П. М. Хорге повернулся, открыл сейф и стал шарить в нем. Потом извлек оттуда кассету.

— Возьмите, — сказал он.

— Нет, так не пойдет, — заявил я. — Где у вас магнитофон? Я хочу здесь и сейчас убедиться, что получил ту самую запись.

Плечи у него были сутулые, а глаза желтые, как янтарь. Он открыл шкаф за своей спиной. Там стоял магнитофон — на нем крутилась кассета и горел красный сигнальный огонек записи.

У меня был точно такой же магнитофон. Я выключил его, вынул кассету и поставил ту, которую он мне дал. Потом снова включил магнитофон, загорелся зеленый огонек воспроизведения.

— Добрый вечер. — Голос Свена. — Меня зовут… — Я выключил магнитофон.

— А запись его второго посещения?

— На другой стороне.

Я перевернул кассету.

И снова голос Свена. Это было ужасно. У меня руки чесались дать Ужу в морду. Но вместо этого я засунул кассету в свой коричневый портфель.

— Я приду еще, — сказал я. — Я сам решу, надо ли заявить о вас в полицию. По-моему, вы не годитесь для вашей профессии. Вас слишком легко испугать.