Покойный просил цветов не приносить

Адвоката, который явился на вызов, звали Банг.

Карл Юрген объяснил ему, кто мы и почему сидим в этом кабинете. На лице адвоката не выразилось никаких чувств.

— Можно ли считать, что кому-то выгодна смерть судовладельца Свена Холм-Свенсена?

— И да и нет, — ответил адвокат Банг.

— Объясните, пожалуйста, почему да и почему нет.

— С точки зрения человеческой, я, конечно, отвечу «нет». Судовладелец Свен Холм-Свенсен был достойный человек, благородный и добрый.

Я зауважал адвоката Банга. Сквозь внешнюю показуху он сумел разглядеть Свена.

— С точки зрения материальной, мне придется ответить «да». У него было большое личное состояние.

— Кто ему наследует?

Адвокат Банг кашлянул.

— Братья Холм-Свенсен ранее составили завещания, по которым тому из братьев, который умрет первым, наследует брат, его переживший. Когда два года назад Эрик Холм-Свенсен женился, он завещал свое состояние и принадлежащую ему часть пароходства своей жене. Обручившись, Свен Холм-Свенсен завещал свою долю фрекен Лизе Линд.

Мы все вчетвером посмотрели на Лизу. Она побледнела еще больше. При этом от слез щеки у нее пошли красными пятнами. Но лицо хранило прежнее упрямое выражение.

— Когда Свен Холм-Свенсен изменил свое завещание в пользу фрекен Линд?

— Три месяца назад.

— Фрекен Линд, когда вы познакомились с судовладельцем Свеном Холм-Свенсеном?

— Пол… полгода назад.

— Где вы с ним познакомились?

— Здесь, в конторе.

— И потом вы обручились. Как долго к тому времени вы проработали здесь?

— Два месяца.

— Вы знали о завещании?

— Да.

Мне не нравилась моя роль. И роль инспектора Карла Юргена Халла тоже. С его подачи все  это становилось похожим на роман с продолжением, из тех, что печатаются в дамских журналах, — красотка-секретарша и ее босс. Не считая, конечно, убийства. В романе парочка счастливо жила бы до самой смерти. До естественной смерти.

Карл Юрген переменил тему.

— Когда вы видели его в последний раз, фрекен Линд?

— Я… вчера вечером на трассе для гольфа. Я уехала домой с доцентом Бакке. А Свен захотел остаться.

— И с тех пор вы его не видели. И однако, когда мы вошли в контору, вы сразу сказали, прежде чем я успел вас о чем-нибудь спросить, что судовладелец Свен Холм-Свенсен еще не пришел. Почему вы решили, что нам нужно поговорить именно с ним?

— Сама не знаю… Я сидела и думала о нем… Я о нем беспокоилась.

— Почему?

— Не знаю. Я звонила ему рано утром, в самом начале девятого, он не ответил. Его экономка сказала, что он дома не ночевал. Естественно, я стала беспокоиться.

В дверь постучали — фрекен Хансен заглянула в комнату.

— Пришла фру Холм-Свенсен.

Я почти забыл о ней.

— Попросите ее сюда.

Она вошла, улыбаясь, и сердце мое привычно екнуло. В короткой хлопчатобумажной клетчатой юбочке и туфлях на низком каблуке она выглядела до смешного юной. Белокурая прядь, как всегда, спадала на один глаз. Мы встали.

— Это полицейский инспектор Халл, — сказал Эрик. — С адвокатом Бангом ты, кажется, знакома?

Она кивнула нам всем. Но выражение наших лиц было, конечно, не совсем обычным, и ее улыбка погасла.

— Что-нибудь… что-нибудь случилось?

Эрик рассказал ей все. Я не решался на нее взглянуть. Я рассматривал лица Мадонн Кая Фьелля. В кабинете все стихло. Когда я обернулся к остальным, Карен уткнулась лицом в пиджак Эрика.

Она беззвучно плакала, а Эрик неловко поглаживал ее по голове. Это было ужасно. В это жаркое августовское утро ужасным было все.

— Фру Холм-Свенсен, — сказал Карл Юрген, — присядьте, пожалуйста.

Карен села на диван рядом с Лизой. Эрик протянул ей носовой платок. Она высморкалась. Мы тоже снова сели.

— Я вынужден спросить вас обоих: где вы были вчера вечером и когда вы последний раз видели покойного? — сказал Карл Юрген.

«Покойного». Когда он употребил это сухое, банальное слово, до меня впервые по-настоящему дошло, что Свена больше нет. Нет и никогда не будет. Он «покойный».

— Не думаешь же ты… — начал Эрик и осекся. Потом, помолчав, сказал: — Я видел Свена вчера днем, когда он ушел из конторы. Было около пяти. А я сам… вчера вечером… вчера я весь вечер был дома.

Он лгал. Это было совершенно очевидно. Но раз это было очевидно для меня, то не менее очевидно это было для Карла Юргена.

— А вы, фру Холм-Свенсен?

— Я уже дня два не видела моего деверя.

— Вы ведь живете рядом, на Мадсерюд-Алле?

— Да, но мне случалось не видеть его по нескольку дней. Что же я делала вчера вечером?… Да ничего особенного, сидела дома и читала и очень рано легла.

— Может кто-нибудь из ваших домашних подтвердить, что вы оба были дома?

— Нет, — сказала Карен, слегка растерявшись. — Как ни странно, подтвердить некому. Наша кухарка уехала на лето в отпуск, а горничная была выходная. Но это правда — я в самом деле была дома.

И она посмотрела в лицо Карлу Юргену своими честными серыми глазами.

— Хорошо, это рутинный вопрос, я обязан задавать его в подобных случаях. И я должен просить вас поехать со мной в управление полиции, где каждый даст показания и подпишет их. Я уже объяснил, таков порядок. Могу я от вас позвонить?

Он позвонил в управление, чтобы прислали машину.

— Мы можем поехать все вместе.

— От меня ничего больше не требуется? — спросил адвокат Банг.

— В данную минуту нет. Если потребуется, я вам позвоню.

Мы все вместе вышли из кабинета Эрика в приемную, где сидела фрекен Хансен, проводившая нас любопытным взглядом.

Когда мы спустились в большой холл, ощущение полной изоляции исчезло. Сюда доносился стук пишущих машинок, кто-то громко кричал по междугородному телефону. В открытую дверь я увидел факс, из которого выползали белые бумажные ленты.

«Пароходство "Холм" может доставить пшеницу с острова Св. Лаврентия в Англию. Фрахт 45 шиллингов. Ждем срочного ответа…»

Процедура, как выразился Карл Юрген, была рутинная. Каждый из нас по очереди должен был войти в кабинет, дать показания и подписать их. Мне казалось, я пробыл в кабинете целую вечность. Больше всего Карла Юргена интересовало, что Свен сказал насчет опасности, которая грозит Карен. Какого рода эта опасность, он, так же как и я, естественно, уяснить не мог. О чем он спрашивал Карен, я не знаю.

После этого меня отпустили. Я рассказал Карлу Юргену все: у меня с самого начала не было ни малейшего намерения что-нибудь утаивать от полиции. Кроме желтого трамвайного билета. Его полиция получит позже. Сначала я должен сам съездить в главную трамвайную диспетчерскую города Осло.

Человек, сидевший за барьером главной диспетчерской, был очень приветлив.

— Речь идет о пари, — сказал я. Эта магическая фраза действует как заклинание «Сезам, откройся» на всякую азартную душу. — Я нашел вот этот билет, и мы с приятелем поспорили, можно ли установить место и время его продажи. Я утверждаю, что можно, приятель же говорит, что установить можно только маршрут.

Диспетчер был воплощением доброжелательности.

— Вы можете подождать полчаса? — спросил он.

— Полчаса? — переспросил я с нескрываемым восхищением. — Тогда я подожду на улице, выкурю сигарету.

Когда я вернулся, диспетчер уже все выяснил.

— Билет продан 8 августа, вечером, в начале десятого, — сказал он. — После того как трамвай отошел от остановки в Энербаккене.

Поблагодарив диспетчера, я прямиком вернулся на Виктория-Террасе и, поднявшись в кабинет Карла Юргена Халла, отдал ему билет.

— Я забыл о нем, — сказал я. — Не знаю, имеет ли это какое-нибудь значение, но он выпал из кармана у Свена, когда мы вчера вечером играли в гольф.

— А почему ты принес его сейчас?

— Я ведь сказал, я о нем забыл. — Надеюсь, выражение лица у меня было правдивое.

— Почему ты решил, что он может иметь какое-то значение? И почему ты его поднял?

— Имеет ли он значение, ты определишь сам, — сказал я. — Я слышал, что бывают «немые» свидетели, может, это один из них. А поднял я его потому, что каждому игроку в гольф раз и навсегда привито сознание: спортивная трасса должна содержаться в полном порядке, и на ней не должно быть никакого мусора.

Карл Юрген взглянул на меня глазами, похожими на лучи рентгена.

Чему-то он поверил, чему-то нет. Так ведь и в самом деле не все, что я говорил, было правдой.

С этим я ушел и начал искать убийцу.

Глава 3

Теперь, вспоминая первые дни, прошедшие после того, как я обнаружил Свена в песчаном карьере в Богстаде, я понимаю, что прожил их как во сне.

Город был по-летнему тихим, сонным, солнечным и жарким — шла последняя неделя школьных каникул. Хотя бы в этом отношении мне повезло: еще четыре дня я был свободен от занятий.

Теперь, когда я вспоминаю эти мои поиски, мне кажется, что большую часть времени я просидел на скамейках в разных кварталах Осло. Я не хотел приближаться к району Энербаккена, пока не решу, зачем я туда поеду. Если я буду целыми днями рыскать там по улицам, я могу вызвать подозрения.

Но дома мне тоже не сиделось. Я слонялся по городу или, как я уже сказал, сидел где-нибудь на скамейке. Мысленно я горячо благодарил главного садовника столицы.

Я и не знал, какое множество скамеек понаставил он по городу для удобства его обитателей.

Пару раз я звонил Карлу Юргену. Ничего нового. Но он проделал основательную работу. В частности, тем членам гольф-клуба, которые вечером во вторник 12 августа побывали на трассе, пришлось предъявить полиции свою спортивную обувь. И дать подробный отчет о том, как прошел их раунд. Когда я сидел на городских скамейках, отвлечься от горестных раздумий мне удавалось, только рисуя себе сценки возможного столкновения игроков в гольф с Законом. Кое-кто из этих игроков отличался весьма вспыльчивым нравом. Мне чудилось, я слышу стандартный вопрос. И в ответ: «Не думаете же вы, что я…»

О нет! Карл Юрген с его похожими на рентгеновские лучи глазами ничего такого не думал. Он просто исполнял свой долг и делал это со всей основательностью.

А я сидел и размышлял на очередной скамейке.

Меня обычно окружала небольшая зеленая зона — сквер или парк, где матери гуляли с детскими колясочками, сидели старые дамы, из песочницы доносились шум и гомон. Я ничего этого не замечал. Я привык к гулу в большом школьном дворе.

Перед моими глазами все время стоял желтый трамвайный билет.

Конечно, Свен мог найти билет на трассе для гольфа и подобрать его из вошедшей в плоть и кровь каждого игрока приверженности к порядку.

Но я в это не верил. Я был совершенно убежден, что в пятницу 8 августа в начале десятого Свен купил билет в Энербаккене.

Были ли у меня основания для такой уверенности? Были, и очень веские. Ведь кто-то же убил Свена. А трамвайный билет был в известном смысле так же несовместим с образом Свена, как и то, что его убили. Вот почему моя лишенная фантазии голова упорно связывала два эти факта.

Конечно, я мог бы спросить Карен и Эрика. Я мог бы спросить Лизу. Спросить, живет ли кто-нибудь из знакомых Свена в районе Энербаккена или известно ли им, что Свен ездил в этот район. Но спрашивать я не решался. Мне казалось, что столь важную улику нельзя подвергать риску необдуманных рассказов. Желтый трамвайный билет был ключиком — где-то существовала дверь, которую им можно было открыть, а за этой дверью я рассчитывал найти человека, который расскажет мне, почему Свена убили.

Выйдя от Карла Юргена, я в среду и весь четверг до позднего вечера просидел на городских скамейках. Я так и не пришел ни к какому выводу — мысли мои вращались по кругу. Впечатлений было слишком много, и они были слишком непривычны и слишком горестны.

Они лишали меня возможности рассуждать логически.

Утром в пятницу небо нахмурилось и затянулось облаками. Я отправился в парк Фрогнер и уселся на одну из бесчисленных скамеек, установленных здесь главным городским садовником. И начал размышлять сначала.

Билет продан на остановке в Энербаккене, на маршруте по направлению от центра.