Помоги проекту - поделись книгой:
Черный гребешок у черного-черного петуха и черный клюв и глаз.
Недовольный и вспыльчивый петух косится на тебя своим сверкающим антрацитом — черным гневным глазом.
Гусаки хватают друг друга за шеи и дерутся. Слышен крик проигравших и крик победивших гусаков.
Выпускаем весной на улицу птиц, истосковавшихся в теплых, но все-таки тесных зимних вольерах. И как они сразу оживают, и как они расправляют сразу крылья!
Узнают свои летние вольеры, не до конца еще, правда, подсохшие после оттаявшего снега.
Страус падает перед страусихой на колени. Он почти всегда весной падает перед избранницей-страусихой на колени.
Когда бежит, он разгонится и может даже немного проехать на коленях, притормозив перед страусихой. Если лужа, то он падает в лужу. Тормозит и въезжает прямо в лужу. Крыльями машет. Кончики перьев постоянно обмакиваются в лужу. И грязь летит с крыльев, когда он ими перед страусихой размахивает.
Из досок мы сколотили мостки и разложили их по дорожкам там, где грязно. Когда идешь, обязательно одна из дощечек покачнется.
Любой ручеек и запруда — и там утка. Поджарые утки-бегунки (или как мы их еще шутя называем — «марафонцы») бегут с плотно прижатыми крыльями. Ну раз они бегунки, то и бегут. И только в лужах временами мелькает отражение.
Цесарки тоже держатся вместе и бегут. Перелетают через заборы, перепрыгивают. Чтобы не потеряться, орут. По крику их можно отследить. Увеличится громкость или стихнет. Их крик на бегу доносится из-за забора.
Орут павлины. Басовито, протяжно и густо ухнет страус. Все страусы гудят басовито и протяжно. Когда гудят, раздувают сильно шею.
Звук этого страусиного гудка похож немного на то, как бывает при налаживании перед концертом аппаратуры. Кажется, что сейчас в микрофон постучит кто-то, скажет: «Раз-раз-раз».
Зарычат, и именно зарычат — не закричат, хрипло, обрывисто косули. Неожиданно резко для косули. Для такой изящной косули.
Косули раскроют «зеркала» (а это белые пятна под хвостом), разбегутся с распахнутыми «зеркалами» по участку.
Журавль наш услышит журавлей и отвечает пролетевшему клину. Журавли ему тоже отвечают. Они могут даже немного спуститься к нему и покружить. Но наш журавль только страстно подпрыгивает в небо (потому что не может улететь, его потрепали когда-то на поле охотничьи собаки). Он запрокидывает голову в небо и кричит. Крик журавля очень резкий, разрывающий.
Духовым оркестром трубят весной казарки. На голове у канадских казарок такие «щечки», как узлы от белого подвязанного платочка. И казарки трубят в жизнерадостных «платках».
Все птицы, вынесенные нами на улицу, влюбляются. Разобьются по парам или в кучки.
Индюки раздувают хоботки. У золотого фазана оперение как у древнеегипетского воина. Чешуйчатые золотые пластинки на шее — воротник. Шлем — золотые струящиеся кольца. И пятнышко румян на щеке, и поднятая удивленно, надменно бровь фазана.
Собираешь бруснику или чернику летом, в ладони цвет от пера фазана, натираешь морковку, морковный сок — фазан. Присмотришься и найдешь на оперении фазана все: и цвета апельсина, мандарина. И цвет горечавки синей, и бессмертника.
А фазаньи курочки неприметны и скорее цвета земли, травы, воды. Тише, как говорится, воды, ниже травы. Потому что они сидят весной на гнездах.
Хохлатые утки, у них небольшой хохолок на голове. У девочек — как после завивки из парикмахерской, у селезней — как выбивающийся из-под фуражки вздорный лихой чубчик.
Брамы, это крупные и мохноногие куры, гуляют по участку. На ногах у них очень густое оперение, и кажется, будто они фасонят в расклешенных штанах.
Петухи, и брамовские как раз, подерутся, разнимешь их — они встанут и, кажется, пыль со штанов сейчас стряхнут.
Ослица стоит на размякшей земле возле кучки навоза. Еноты подставляют ладошки под капель. Аисты запрокинули головы в небо и стучат. Цапли замерли на одной ноге, как йоги в парке во время занятий.
Белили мы яблони, водили по стволам щеткой, под деревьями, как будто бы тоже в побелке, гуляли в саду гуси.
Все подсвистывает кругом, и гогочет, и трубит, тенькает, кукарекает, кудахчет.
Белье, и такое бывает весною, подморозит. В пододеяльник прищепки даже вмерзнут. Рубашка из-за пыльцы станет желтой.
В лужах пыльца, и в пыльце усы зверей. Звери пьют и в пыльцу свои усы окунают. Пыльца с усов течет.
«Помогаешь» животным линять, снимаешь во время линьки с них вылинявшую шерсть. Все вольеры, как ни пройдешь весной по зоопарку, в комочках, клочках шерсти.
Тополиный пух, шерсть — все кругом летит. Вероника перед стиркой карманы в наших куртках проверит, а там шерсти!
Поля и убегающий луч. Поля, ненадолго освещенные закатным солнцем. Когда луч отодвинулся уже от тебя и бежит, бежит, бежит, и огромная тень накатила на поле очень быстро.
Поля с кротовьими бугорками и холмами. С дырками на земле от путей полевых мышей, с узорами от их зимних подземных переходов.
Ходили с Вероникой весной вдоль реки Великой, небо было огромное и синее. Замерев, верещали в небе жаворонки. Тропинка над речкой петляла, шла извилисто.
В полях молодая трава пробивалась. Многие поля были выжжены, но трава постепенно пробивалась.
Под ногами потрескивал лишайник. По нему приятно идти, чувствуя под подошвами потрескивание.
Блики солнца уносились водой, лучи солнца отражались в реке и разносились очень быстрым течением, но не прогревали тогда еще воду, не пробивались настолько в глубину.
Слышно было, как у рыбаков на спиннинге перематывается катушка. Лодки с рыбаками встречались бортами, разъезжались.
Старая железнодорожная насыпь-узкоколейка возвышается недалеко от нашего дома над полями и соединяет своим невидимым поездом деревни и сады. Там все шпалы и рельсы заросли. И мы часто по насыпи гуляем.
На насыпи быстрее всего тает весной снег. На насыпи быстрее всего весной расцветают верба, ольха, ива. Стволы тонкие, ты идешь и деревья раздвигаешь.
Если холм возле озера, на вершине всегда обязательно кострище. Постоишь и посмотришь на простор. С высокого холма очень часто виден полет ястреба.
В безветренных лесах мы садились у оснований нагретых солнцем сосен. И у нагретых берез.
Неожиданно почувствуешь: река где-то рядом, но ее пока не видно. Увидишь аиста и невольно потянешься к нему.
В зоопарке каждый занят уборкой, уборкой, а на прогулках мы вместе. И без этих прогулок, без наших общих прогулок с Вероникой и Андреем моя жизнь здесь была бы неполной.
Веронику укусила недавно гадюка за сапог. Капельку яда было видно. Вероника стерла капельку яда с сапога комочком сухого мха, и мы опять пошли бродить по холмам, подниматься на них и потом спускаться.
А во время огромных разливов, когда вода заливает участок, лебеди, гуси в воде плещутся, утки подбегают к воде и плещутся и воробьи подлетают к маленьким лужам и купаются, нерадостно только косуле Даниилу.
Его вольер весной сильно подтапливает, и, пока вода не спадет и не уйдет, он, окруженный подступившей водою, не сдается, живет на «островке». Жмется на пятачке своей суши. Лень мочить копыта. Вода понемногу отступает, и родные владения к косуле возвращаются.
Глава пятая
Мели, Емеля, твоя неделя. Записки об обезьяне на печи
Ляля, наша обезьяна-верветка, живет зимой на печке. Летом — на улице, а зимой — на печке (хотя у нас и калориферы современные, и лампы люминесцентные, и ультрафиолетовые, и согревающие — все есть).
Просто печка (а вы, наверно, не пробовали) — настоящее тепло. Потрескивающее, и иногда даже с искрами и тягой.
Любая печка — это всегда первым делом гудение и тяга, когда огонь уже разгорится, это дух смолистый.
Любая печка — это растопка. В растопку добавляешь газеты. Дрова везешь на санках.
Наши местные деревенские жители называют газету с незатейливыми окрестными новостями «брехунок».
И перед тем как закинуть его в печку, «брехунок» еще раз перечитаешь и ладонью разгладишь (если газетный лист мятый), хотя уж тысячу раз и разглаживал, читал.
Печки как разинутые пасти драконов с высунутыми языками огня. Тоже «постояльцы» зоопарка. Мы кормим их и топим (топим печки, а дровами кормим «драконов»).
На перерасход березовых или ольховых дров ворчит зимой Андрей. Когда исчезают дрова. Осенью дрова привезли, а к окончанию зимы или началу весны они уже исчезли.
Снег под ногами поскрипывает, во время снегопада кружится (и павлин белый в вольере зимой тоже кружится).
Зайдешь в помещение, и к растопленной печке захочется прижаться.
Мы заходим и прислоняем к кирпичной кладке на печке свои ладони и стоим с прислоненными ладонями. Сушим варежки. Ляля-верветка на нас смотрит. И свешивается с натопленной печки ее хвост.
Ляля смотрит в окно на белый снег и время от времени переворачивается на печке блаженно с боку на бок. Потягивается и нежится.
Ногу вытянет и перебирает сантиметр за сантиметром на ней шерсть тоненькими аккуратненькими пальцами. Переберет на одной ноге и на другой, потом возьмется за хвост. У Ляли красивый длинный хвост, и она перебирает его в руках, как телеграмму.
Сидя опять же на печи, как обезьяны и умеют сидеть, ну то есть «на попе ровно», она отдирает от головки ядреного и иногда даже пропеченного уже лука по листочку. Лук развешан у нас тоже над печкой, и иногда он от жара испечется, а печеный лук очень сладкий, очень мягкий. Как картошечку, его в руках вертишь (а иногда и подуешь на него).
Ляля и сырой, и печеный лук с одинаковым наслаждением жует. Сырой лук она жует еще с похрустыванием! И глазом не моргая от фитонцидов. Сама луковицу очищает от шелухи.
Зеленый лук мы для нее весной с грядки состригаем. Как в поезде, она разложит на полочке лучок, яичко вареное (а мы даем ей и вареные яйца), ломоть хлеба. И хрустит этим луком, и хрустит. Сочным, зеленым и толстым, с грядки, луком.
Вот обезьяна и лук, ну кто мог такое ожидать? Тем более после того как в соседнем вольере посмотришь на нашу Василису.
Медведица Василиса у нас наоборот, в отличие от хлебосольной и опростившейся, что ли, в деревне у нас, да еще и лежащей зимою на печке, верветки Ляли, предпочитает любому родному продукту зарубежный.
Яблоки она ест сорта голден (а не полосатку или белый налив, которые мы приносим ей из сада). Она любит и ценит апельсины.
Василиса очищает от кожуры апельсины, наколов их поочередно на коготь. Сдирает, и тоже когтями, с шоколадных конфет фантики. Любит киви, бананы. И мандарины, конечно.
Недавно мы дали ей сушек — расплевала. Неголодная была, но взяла. И пришла ей в голову мысль, и довольно заурядная мысль, — плеваться просто ими. Василиса губы в трубочку сложит и подует, сушка с таким чмокающим звуком — пф! — как полетит.
И вообще, когда меня угощают чем-то изумительно сладким и изысканным, я всегда вспоминаю Василису. И заодно наши с Андреем и Вероникой поездки на базар.
В выходные мы ездим на рынок за продуктами. Закупаем мясо и рыбу для животных, загружаем в машину мешки с зерном для птиц.
А для Василисы, а все знают, что в зоопарке у нас есть привереда Василиса, хозяйки фруктовых ларьков и ларьков сладостей отдают за копейки некондицию: помятые или чуть подмороженные фрукты, переспелые, а значит и самые сочные и вкусные фрукты. Просроченные (ну только слегка!) шоколадные конфеты. Пряники, виноград и пастилу. И апельсины опять же, авокадо.
Один раз нам отдали авокадо. И целый ящик спелых зеленых лимонов — ящик лайма. И мы всю зиму пили чай с этим лаймом (Василиса-то лайм у нас пока не ест). Еноты до косточек обглодали авокадо.
Как хорошо, что у нас есть Василиса! И банку сгущеночки (для себя!) открыл, и ложечкой самые сливки, саму сладость!
Винограда у нас, благодаря Василисе, завались! И привозного в ящиках деревянных, и домашнего. И заготовок различных.
Перебираем в коробках привезенный виноград, хурму, завалы всего самого вкусного. «А может, Василиса это не будет? Помните, в прошлый раз она не ела?»
Но это не значит, что Василиса у нас сидит голодная. Голодный сушками с маком не плюется!
Василиса очень любит у нас сырые яйца. И Вероника всегда прибережет для своей любимой медведицы яйцо. Василиса вылизывает белок, потом попьет желток. Скорлупки когтем перебирает.
Пока Василиса была маленькая, Вероника варила ей каши. Каждый день. В огромной-преогромной кастрюле. Столько уходило на эту кастрюлю геркулеса! Каша варилась на молоке. Время от времени туда добавлялись и сахар, и варенье. Попозже еще и мясо. Вероника наливала Василисе половником эту кашу. Ждала, пока Василиса доест и долижет тарелку.
Поделиться книгой: