Он, она и три кота

— Я не хочу говорить с тобой о погоде. Что у тебя стряслось?

Он не изменился в лице — наверное, гипс по природе своей лишен эмоций и теплоты, а от Супрядкина несло могильным холодом. Давно я подобного чувства рядом с ним не испытывала: обычно меня наоборот бросало в жар, как на югах.

— Нет, все же скажи, сколько мне примерно осталось жить?

Боже, он к врачу сходил? У него чего-то страшное? Рак? Или…

— Ты к цыганке, что ли, сходил? — попыталась улыбнуться я.

А что — мы часто проверяли свои карманы по молодости, когда на Невском проспекте в троллейбус вваливалась толпа цыган. Ну, а гадать по руке в наше время умели все нецыгане — даже ручкой прочерчивали линии на руке, чтобы уж наверняка. Хорошо еще линейкой не измеряли! А сейчас даже не вспомню, которая из линий линия жизни.

— Я пытаюсь говорить с тобой серьезно. Мне сорок четыре года.

— Будет, — перебила я. — У тебя что-то болит? — добавила с опаской в голосе.

Уже хотелось все знать — проглотить горькую пилюлю и жить дальше. Если, конечно, это не мышьяк?

— Да. — Пауза. — Душа. И давно. Я хочу снять с нее грех.

Я смотрела в его глаза, точно выточенные из морозного стекла — Супрядкин, козел, ты сейчас меня до инфаркта тут доведешь!

— Грех у нас общий.

Приехали… К попу, что ли сходил? Но уточнить я не успела. Супрядкин просто пытался говорить с расстановкой, но без чувств, и без толку. Рубить, так с плеча. Говорить, так говорить, а не растекаться мыслью по древу.

— Ты не думаешь, что Юле нужно родить собственного ребенка?

Я захлопала глазами — нет, без слезинок, и даже без реснички: просто от удивления!

— А я-то тут при чем? Это как бы ваши с Юлей дела…

— У меня нет с Юлей никаких дел. Отдельно от тебя. Договор у нас общий.

Я уронила ложку на край тарелки и выругалась. Коротко, но зато громко — и плевать на окружающих.

— Она не моя, она твоя жена.

— Бывшая, — отрубил Лешка.

А я, на сей раз без нецензурных слов, откинулась на спинку стула. До того сидела как королева, проглотив швабру, которой думала замести чужой сор обратно в чужую избу. Но мне его высыпали прямо на вымытую к свиданию голову.

— В плане?

— В прямом. У Юли тикают часики, и она уже год намекает на необходимость ребенка. Я ответил, что у меня уже есть двое и собака. Но я не буду против, если она родит себе ребенка. Только он будет не от меня и без моей фамилии. Ты чего молчишь?

— Я слушаю, — ответила я по слогам, не в силах разложить по полочкам услышанное. — То есть как сама? У нее кто-то появился?

Мой мозг сейчас взорвется — вот те и весна, всех попутала на измены… Вот такая, блин, вечная молодость…

— Нет. Я оплачу ей ЭКО с донором. И буду ей помогать. Все-таки невозможно заставить бабу найти работу, когда пятнадцать лет она не работала. Ты понимаешь, о чем я?

— То есть ты считаешь, что я не работаю?

Вот какого хрена сейчас приплетать тут мое содержание? Это он Оливку науськал? Типа, на двух баб ему не хватит денег?

— Я про свой развод! — почти что выкрикнул Супрядкин тоже после смачного ругательства.

— То есть ты… Э… Свободен, так, что ли?

Когда ты уже будешь говорить со мной, как человек? Когда?! А то у меня все нецензурные выражения даже в мыслях закончатся!

— Еще нет. Я не мог подать заявление, не поговорив с тобой.

— А при чем тут я? — уже как-то истерично взвизгнула я, нервно дергая плечами.

— У нас с тобой вообще-то сын имеется от этого брака. Мы должны заранее решить, как мы его воспитываем.

— Мы?

Глава 7.3 "Красочная картинка"

— А кто еще? — Супрядкин удивлялся так искренне, что мне сделалось тошно. — Ты так и не ответила, сколько мне осталось жить?

— Слушай, Леша, начинай говорить серьезно! — выплюнула я ему в лицо оставшиеся на губах капельки лукового супа.

Даже не скажешь — горе ты мое луковое. Горе мое атомное!

— Я давно не говорил с тобой серьезно. Ты забыла мой серьезный тон. А я реально давно не был с тобой настолько серьезным, — буравил меня взглядом Супрядкин, будто стену.

Глаза и вправду оставались мутными. Какое там зеркало души! Они были тьмой души! Омутом, в который он снова пытается меня затащить.

— Так сколько кукушка мне накуковала?

Ну, конечно, кукушкой меня назвать — ну как же без этого!

— Я лично сомневаюсь что-то, что больше четверти века, и я хочу прожить их с тобой и со своими детьми, — говорил он так монотонно, будто нудный доклад зачитывал. — Хватит, поиграли и хватит!

Взрыв эмоций оказался таким неожиданным, что я чуть на стуле не подпрыгнула.

— Тогда у нас с тобой мозгов не было, но сейчас, не отрицай, мы поумнели и не будем больше эгоистами. Юля должна получить шанс на свою жизнь, а мы — на свою, пока у нас еще есть силы на семейную жизнь.

Я не знала, что сказать. Я не знала, как доесть суп. Нет, я, конечно, уже знала наверняка, что оставлю тарелку полной: в горле стоял ком, кислый, горький, противный, огромный, смертельный. Если я его не проглочу сейчас, то умру, а я его точно не проглочу…

— Как ты себе это представляешь?

Лешка не изменился в лице — он, похоже, транквилизаторов наглотался. Предупредил бы, я бы тоже в аптеку зашла. Хотя бы за валерьянкой. Правда, тут и корвалол не поможет… Только димедрол!

— А есть какие-то варианты? Я ушел от тебя с сыном и с сыном вернусь…

— А сын что по этому поводу думает? — я спрашивала с опаской. С опасением за психическое здоровье Супрядкина.

Покер-фэйс покер-фэйсом, но мы же серьезно не в картишки решили перекинуться. И не играем в веришь, не веришь. В наших с Супрядкиным отношениях поверить можно во что угодно! Увы…

— Это Богдана не касается. Оливку мы тоже, кажется, не спрашивали, хочет она уйти с папой или все же остаться с мамой. И сейчас, если честно, я жалею, что оставил ее с тобой…

Договорились… У меня тоже покер-фейс, не выдам ему никаких эмоций. Привыкла, что они рвут мою душу в тишине пустой квартиры.

— Так зачем забирать Богдана от Юли, раз она такая хорошая мать? — спросила я с неприкрытой издевкой.

Он пригласил меня на ковер унизить, так, что ли? Не постучать в дверь — пустите переночевать, мы сами не местные, а с ноги открыть — что ж, фирменный стиль Супрядкина!

— Потому что я уже оставил одного ребенка. Второго оставлять не собираюсь, — завелся Лешка. — Если Оливка хочет жить с мамой, то пусть принимает и папу. Я не собираюсь особо стеснять вас своим присутствием…

— Тогда какого хрена тебе разводиться? Живи с Юлей. Ты все равно не ешь там, только с собакой гуляешь. Постели себе в ванной, чтобы не пересекаться вообще…

— Тебе смешно, да? — Лешка затряс башкой, как одержимый. — Тринадцать лет назад я сделал то, что сказала мне ты. Сегодня ты сделаешь то, что скажу тебе я. Понятно?

Грудь ходила ходуном, но я старалась не дышать вообще. Только слова выплевывала, как пушечные ядра — они ж далеко в море не летят — вот прямо на стол в тарелку и плюхаются. Это я на ложку пальцем наступила, и все забрызгала: салфетку, блузку, стол… А Супрядкин остался чистым, как всегда!

— А Юле все понятно? Ты женат на ней дольше, чем был женат на мне. И вообще ты тут пытаешься меня убедить, что она ничего к Богдану не чувствует? Садик закрылся, товарищи-родители, заберите своего ребенка. Он умеет читать, считать, писать и даже говорить на двух языках. Если бы я не знала, что ты на работе не пьешь, я бы не сомневалась, что ты набрался. Ты бредишь!

— Юля сделает то, что я ей скажу, — огрызнулся Супрядкин. — Спрашивать ее нечего. Она мне не жена, то есть женой я ее никогда не считал. В постели она мне нахрен не сдалась. И вообще мы с ней почти год живем в разных комнатах…

— Зачем же ты врал про собаку тогда? — почти не поверила я в семейные откровения Супрядкина.

— Я не врал, — наконец-то покер-фэйс сменился ухмылкой. — Я не хотел обсуждать с тобой Юлю раньше времени.

— А теперь время пришло, так выходит? И что тебя сподвигло на разговор? Отсутствие секса или что-то другое?

Лешка снова надел маску — гипсовую. Но она еще оставалась подвижной, не застыла намертво: левый глаз у него дергался. Ну что — не в бровь, а в глаз попала?

— Ты зачем хамишь, Надя?

Вот же мужская непробиваемость!

— Я не хамлю. Я просто не хочу участвовать в устроенном тобой цирке. Пусть Юля сама ко мне придет и скажет, что ей больше не нужен ребенок, в чьем свидетельстве о рождении записано ее имя. Хочешь разводиться, вперед! Богдана не трогай!

— Он мой сын. И твой.

— И Юлин! — перебила я. — Леша, ты вообще со стороны на себя посмотри. Ты ку-ку, да? Богдан уже не эмбрион, он живой человек. А ты решил его, как какую-то недвижимость, отобрать у женщины, которую он считает матерью, и передать непонятно кому… Ну да, матери его сестры, которую он последний раз видел, кажется, пять минут на дне рождения в боулинге. Пазл сошелся или еще нет? Картинку видишь, Алексей Михайлович?

Глава 7.4 "По закону подлости"

— Не считай меня дураком! — выплюнул Супрядкин. — Я прекрасно понимаю, что если поставлю перед Юлей вопрос ребром: если ты рожаешь ребенка, то мы разводимся, она пожертвует счастьем материнства, чтобы сохранить статус замужней женщины. Но муж у неё точно эфемерный. Юля хороший человек, ты была права, но мне она не нужна. Я однолюб, вот хочешь верь, хочешь нет. Такое бывает. Мне нужна ты со всей своей дурью.

Я еле сдержалась, чтобы не спросить, а чего он так уверен, что мне до сих пор нужна вся его дурь?

— Но я не нужна Богдану. Ты этого не понимаешь?

— Я все прекрасно понимаю. Но и мать, улюлюкающая с младенцем ему не нужна. В чем твоя проблема, Надя? Я не собираюсь говорить ему всю правду. Может, лет в восемнадцать, не раньше. Но парню в двенадцать уже не нужна материнская сиська. Ему наоборот хочется свободы от материнского контроля. Тебе не нужен маменькин сыночек, я это прекрасно понимаю. Богдан до трех в школе, потом секции, потом он в телефоне сидит и все, потом спит без задних ног. Он тебя не стеснит. Я куплю большую квартиру, если еще и Оливка с нами остается на неопределенный срок, чего я никак не могу понять…

— Она боится жить одна, — вставила я, хотя не была уверена, что услышала в Лешкином голосе вопросительные нотки.

— Я тоже боюсь жить один. Я жил один все эти годы, Надя, как ты этого не понимаешь? Я завидовал твоему счастью и не понимал, почему тебе без меня так хорошо? Скажи, что я делал не так?

— Мало занимался дочкой, — ответила я, не задумываясь, а стоит ли вообще отвечать. Может, этот вопрос риторический. — И женой.

— А ты много мной занималась?

О, вот тут не риторика! Тут наезд чистой воды.

— А ты бы чаще домой приходил!

Мне всегда есть, что ответить.

— А жила бы ты на что?

Наши взгляды приклеились друг к другу, как две жвачки — не оторвать. Да, мы изжевали друг друга и выплюнули. Одна жвачка попала на стул, на который села Юля и прилипла. Залипла на красивую жизнь, которую ей дали чужие деньги. Закрывала глаза на мужчину, который приходил от другой и отворачивался к стенке на ее скромные попытки предложить толику семейной ласки. Почему мне ее сейчас жалко, ну почему?

— Это неправильный ответ, — выдохнула я свою усталость от непонятного разговора о том, чего не было и не будет. — Мы жили с родителями и были счастливы. Счастье возможно не только в ресторане с креветками, но и дома со сковородкой жареной картошки. И скажи мне, что это не так!

— Нет. Невозможно. И я знал это всегда. С того самого лета, когда мы увидели с тобой, как живут нормальные люди. И я дал себе слово дать тебе все это. Тебе, Надя. Не Юле. Я всю жизнь вкалывал для тебя и наших детей. Я не хочу детей от другой женщины. Я не хочу другую женщину. У меня есть одна — ты. И мне реально обидно, что ты этого не ценишь.

— Я ценю. Я, кажется, помогала тебе всем, чем только могла, пока ты не посадил меня дома делать то, что я делать не умела. Быть матерью. Я не могла ей быть. Как ты не мог быть отцом. Ты просто зарабатывал деньги на подгузники и финское детское питание. Все, больше ты ничего не делал для Оливки. Да, ещё носил на пальце кольцо, очень мило…

— Ты вот зачем все это сейчас говоришь?

— Затем, что Юля — действительно мать для Богдана. Она вырастила его с пеленок…

— Сейчас она просто его водитель. Я найму водителя. Тебе не потребуется его развозить по секциям. Это я тебе обещаю.

— Ты ничего не понимаешь, ничего…

Как объяснить это мужику? Да никак!

— Богдан любит ее. Ты не любишь, а он любит. Ты не видишь внутри, только снаружи: красивая квартира, красивая машина, красивое платье, вкусная еда — у нее все есть, мани-педи, спа, курорты… Чем она вообще может быть недовольна? Ты дал своим женщинам то, что увидел мальчиком у других в рекламе и решил, что в этом состоит женское счастье. Да, с мужской задачей дать все это женщине ты справился на ура. На пять с плюсом! Закончил школу современных мужей с отличием. Жаль только мы с тобой только по бизнес-центрам шлялись, и ты не знаешь, что такое быть папой. А я — как быть мамой. Я родила, потому что беременными не остаются. Но я не была готова к материнству. И сейчас не готова ко взрослому Богдану. Почему же ты это не понимаешь, почему?

— Я все понимаю, — оскалился Лешка. — Только ты не понимаешь, что взвыла бы без денег. Имея их и жалуя с барского плеча шубу, можно говорить, что деньги фигня, и лучше бы ты дома на диване лежал… А я знал, что меня теща сожрет, если я зарплату не принесу. И ты предпочитала не замечать, как мне тяжело. Да, ты писала мои курсовики, только мне нахрен этот диплом не пригодился. Его мать на стенку под стекло повесила. Но спасибо тебе за него огромное. И за литры сваренного кофе. И за детей спасибо. Я не устаю тебя благодарить, только ни черта не слышу в ответ.

Я стиснула зубы — на них скрипел сахар льстивых слов.

— Я не думала, что мужики любят ушами.

Лешка усмехнулся.

— Да откуда тебе знать мужиков… Меня ты за мужика никогда не считала. Я так, машина для зарабатывания денег. А от маленького Богдана ты сама отказалась. Не хочешь узнать его поближе? Не мужское это дело подгузники менять. Ему здоровый сон нужен. К Юле он будет обедать приходить. Ну? Хватит уже молчать! — почти рявкнул Супрядкин. — У Юли женские часики тикают, а у меня мужские. Я хочу жить с тобой не приходящим мужем. Так неровен час ты себе любовника заведешь, — усмехнулся он.

Сердце сжалось, но не до боли. Любовника у меня больше нет. И о нем Лешка все равно никогда не узнает. Я же столько лет не предъявляла ему претензий по поводу выполнения супружеского долга в отношении Юли.