Он, она и три кота

— Уговор?

Лешка протянул руку, но я не подала свою.

— Я не решаю за других людей, — с трудом провернула я языком, чтобы не выматериться. — Я жду звонка от Юли. Богдан — ее сын, не мой.

— А я хоть твой муж?

Супрядкин ухмылялся, но наигранно.

— По закону — нет. Ты же юрист. По диплому, — попыталась посарказничать я, да выходило как-то топорно.

Губы тряслись. Еще этот долбанный маскарад! Какие маски? Мы масок вообще не снимаем, всю жизнь: ни дома, ни на работе!

Глава 7.5 "Белые тапочки"

— А ты-то за него замуж хочешь? — спросила меня Милена, протягивая белую чашку с чёрным кофе без сахара.

Через три часа мне нужно уже быть в клубе, но я не смогла заставить себя поехать домой наряжаться. Мне нужно было для начала разрядиться. Меня колотило, и я прошла по городу пару-тройку километров в надежде получить от колхидский колдуньи волшебную пилюлю: пару капель коньяка в кофе.

— Вопрос на засыпку, что ли? — усмехнулась Милена, присаживаясь на кожаный диванчик, коленками в мои, чтобы я не трясла ногой — лодочка с нее уже слетела.

— Не знаю, — я нервно дернула плечом и сунула руку в разрез блузки, чтобы поправить перевернувшуюся лямку бюстгальтера. — Я об этом не думала…

В бутике никого не было. Две клиентки ушли с покупками, пока я ждала кофе, а новые, наверное, боялись помешать моему допросу.

— Теперь надо подумать, — Милена не выдержала и опустила тяжёлую руку с бордовым маникюром мне на коленку. — Я знала, что это когда-нибудь случится. Алексей не железный. Он… — она поискала глазами эпитет и на полках справа и на вешалках слева и даже на потолке: нужного слова нигде не оказалось. — Надо думать!

— О чем? — сказала, глядя на дверь примерочной, таким тоном, точно спрашивала, какой цвет нынче в моде, кроме классического питерского серого.

— О вашей жизни вдвоем, — и тут же, не позволив мне даже возразить, скомандовала: — Бери пример с нас с Арсеном. Разные комнаты, встречаемся за ужином. И все у нас хорошо. Мы взрослые люди. Когда граф встаёт, графиня только ложится… — расхохоталась Милена грудным смехом и тут же смолкла. — Вы найдёте варианты не докучать друг другу, уверена.

— И? Зачем тогда жить вместе?

— Ради совместных ужинов. Надя, ты меня удивляешь! — Милена не хохотала, она злилась на мою детскую недогадливость. — Ну реально, от храпа мужа бабы страдают только в однушке. В остальных случаях решают просто спать в разных комнатах! Я чувствую, что постарела и не убеждай меня в обратном, пусть я на четыре года тебя младше. Организм есть организм, его не обманешь красивыми платьюшками! Так что если раньше мне действительно необходимо было прижиматься к мужской спине, чтобы заснуть, то сейчас я не могу пойти с мужем спать. Мне не уснуть, мне нужно фильм до двух ночи посмотреть, пару бокальчиков пропустить для хорошего самочувствия… Но Арсена не переделаешь, он в десять часов спит, в шесть уже на ногах, а я хочу спать минимум до девяти. Я год, наверное, приходила в общую спальню в два ночи и будила его. В итоге Арсен ворочался до четырёх и весь день разбитый ходил. Ну что, разводиться из-за того, что его жизнь сделала жаворонком, а меня вдруг в сову обратила? Мы не малые дети, мы ищем компромиссы, и если обручальное кольцо стало мало, мы не бежим в тот же день в ювелирку его растягивать: мы и так помним, что женаты, и нам не нужно для поддержания счастливого статуса светить колечками перед незнакомцами. Ну, дошло, лопух?

Мне не было смешно, хотя обычно Милена легко заражала меня смехом.

— Мы из-за Богдана развелись, а не из-за храпа. Лешка не храпит. Во всяком случае, не храпел тринадцать лет назад. Тринадцать! Охренеть… И снова замуж, ты о чем?

Милена, как единственная подруга, многое обо мне знала — намного больше, чем моя мать. Она была в курсе, что Лешка требовал второго ребенка и что я этого ребенка не хотела. Она не знала только одного — что яйцеклетка была все же моей. Даже не знаю, почему я не сказала — наверное, ангел-хранитель вовремя закрыл мне рот. Так что Лешка оставался в глазах подруги моим приходящим мужем с сыном от Юли, к которой я его выгнала прежде чем снова приголубить. Милена не одобряла моего решения, но держала нашу связь в секрете от Оливки.

Сейчас я могла прийти только к Милене. Не за советом — мы давно не живем в стране советов, а просто выговориться. Выдохнуть. Правда, вдохнуть пока полной грудью не получалось, и я снова принялась накручивать на палец бретельки лифчика. Нервы, чертовы нервы…

— О старости, моя милая, о старосте… Лешка сейчас выбирает, с кем ему стареть. Вернее, уже выбрал — тебя. Знаешь, я тоже так временами присматриваюсь к Арсену — брюзжит без дела, нос сделался больше, шея толще… Но ночью, в темноте, глаза все еще горят… Скоро мы будем любить в наших мужиках только душу… Ну, тебе белый костюм подбирать?

Я смотрела мимо подруги в плотный вельветовый занавес темно-бордового цвета, отгораживающий от меня зеркало примерочной, в котором я могла бы узреть себя в полный рост и в полной красе своих сомнений.

— Я не хочу стареть, Милена. Не хочу… У меня еще седых волос даже нет.

— Счастливая, — вздохнула жгучая красавица, утаскивая из моих трясущихся рук блюдце, чтобы отдать пустую чашку продавщице. — Я с тридцати крашусь… Но все же советую периодически заглядывать в паспорт, скоро фото менять…

— Не хочу об этом думать, не хочу… Я счастлива, Милена. Была. Я была счастлива. Знаешь, все как-то перегорело и с Лешкой, и с Юлей, и даже с дочкой — жизнь устаканилась… Родители как муравьи в своем муравейнике суетятся, но вечером муравейник закрывается. Дочка, думала, устроена — профессионально и лично, хотя ни первый, ни второй ее выбор меня не устраивал. Я занималась котами, мирила их. И, знаешь, мне кошачьих проблем было достаточно. Я думала, все остальные решились сами собой, а тут — получай, фашист, гранату… Не ждали, а вот на тебе, на…

Я засмеялась, нервно, громко, дико и сама поперхнулась от собственного смеха. Милена велела принести мне воды, и я пила ее, как путник, заплутавший в пустыне.

— Помнишь, у Есенина: так мало пройдено дорог, так много сделано ошибок, — откинулась на спинку дивана Милена. — Сереженька до нашего возраста не дожил, а так бы сказал: как много пройдено дорог, но впереди ошибок еще больше. И это жизнь, Надя: падать, подниматься, отряхиваться и идти дальше. Проблемы исчезнут только на кладбище. Впрочем, тогда они просто станут чужими — где похоронить, кому башлять и кто потом будет на могилку цветочки носить. Вот думаю завещать развеять мой прах над Балтикой, чтобы никому не мешать после смерти наслаждаться жизнью. Ты как думаешь?

Теперь я смотрела подруге в глаза:

— Я умирать пока не планирую.

— Тогда замуж. Это тоже своеобразная смерть. Так что там с белым костюмом? Белые тапочки у меня для тебя уже есть.

Глава 7.6 “Вечер испорчен”

Вечер был для меня безвозвратно потерян: я одевалась на маскарад, точно на эшафот, и расфуфыренное платье казалось рубищем. Но я не имела права портить Оливке вечер или ночь, хотя все же надеялась вернуться домой не позже часа. Милена права — не девочки мы с ней, и ни отплясывать, ни пить всю ночь я не готова. Хотя какое там пить — Оливка ни-ни вне дома, да и дома лишь один бокал вина пригубит в праздник.

— Мама, ты шикарно выглядишь! — заявила дочь, когда я нашла ее припаркованную машину, дорогу к которой она указывала мне по телефону непереводимыми словечками: туды, сюды и данетуды…

— Особенно под маской, — попыталась сострить я, чтобы не сорваться на дурынде: как теперь запомнить дорогу от клуба до машины?

— Зато какие у тебя глаза…

— Сучьи… — не выдержала я. — Ты запомнила, где машину оставляешь?

Оливка запомнила. И дорогу, и вечер. Я же не смогла вспомнить маскарад и сообразить, с каким таким молодым человеком моя дочь успела закорешиться, когда я не сводила с нее сучьих глаз. Нет, ей не пятнадцать, я ей доверяю — даже вождение ночью. Только не могу доверить две тайны: тайну рождения Богдана и тайну нашего с Лешкой послеразводного романа.

Мы сами не могли поверить: снова, как подростки, затискали друг друга в подворотне и покатилось все… под откос, а верили, что взбираемся в гору. А если действительно покорили какую-то там вершину, то сейчас стоим на ней мокрые, продуваемые ветром и с высунутым языком, который ни для поцелуя не годится, ни сметану не слижет. Ну и как я скажу дочке, что снова выхожу замуж за ее отца? Я же не могу выйти за изменника. Придется сказать ей правду… Оливка взрослая, но все же ребенок — может, и не сумеет сохранить все в тайне от бабушки с дедушкой, и главное — от Богдана. Лешка ничего не продумал — это заварить кашу легко, а вот расхлебывать — черпака не хватит, только если от окружающих по лбу поварешкой отхватить у нас обоих получится! От собственной дочери в первую очередь!

— Мама, я тоже этого парня не помню, — заулыбалась Оливка в полный рот, когда сообщила мне о планируемом свидании. — Я просто выставила наши фотки в группе клуба, и он написал, что помнит меня. Он еще кучу стихов помнит…

— Из интернета копирует, — буркнула я, и Оливка вспыхнула, как маленькая.

— Ну да, я как-то не подумала…

Да она ни о чем не подумала ни когда соглашалась на встречу не пойми с кем, ни тогда, когда притащила на встречу меня. Сумасшедшая! Или скорее несчастная — что-то у них с Сашей нехорошее произошло, вот чует материнское сердце, чует и болит… Оно уже просто перманентно болит — по всем поводам, которые щедро подкинула мне Вселенная. На любой вкус, возраст и степень риска быть пойманной с поличным разными членами моей семьи.

Кофе, коньяк, шоколадный торт и — бывший молодой любовник.

— Ты что тут делаешь?

На меня смотрит! Огляделся, какой столик выбрать и сам обалдел, увидев меня.

— Тебя ищу, — выдал наглец, присаживаясь на стул. — Думала, заблокировала и все… С концами?

Всего три дня прошло с блокировки. Три дня…

— Питер — город маленький, не думала? — слова выплевывает, точно яд, выдержанный семьдесят два часа.

— Надеялась, что не настолько, — пытаюсь говорить не зло, мягко, потому что сцен в присутствии Оливки мне не надо.

Я сняла с носа очки — смотреть на парня из клуба ещё рано. Сейчас главное суметь выпроводить из кафе засранца-Савку.

— Слушай, я дочь жду. Мы договорились после работы посидеть-поболтать. Не мог бы ты уйти?

Не двинулся с места. Бровью не повел. А у меня вопросительной интонации во фразе вообще не было — только приказная.

— Нет, — растянул паршивец три коротких звука. — У меня двойная удача. Я тебя нашел, еще и с дочерью твоей познакомлюсь. Тогда ты не будешь меня стесняться и я снова смогу прийти в дом. А? Почему бы и нет?

— Дартаньян тут нашелся! — завелась я против воли. — Между нами все кончено. Шесть месяцев — это огромный срок, Савелий. Людям нельзя просто так так долго встречаться.

— Почему? — плевался он вопросами одним за другим.

— Да потому что люди начинают друг к другу привязываться, а это нельзя делать. Понимаешь? Я не встречаюсь с мужчинами больше месяца, — врала я напропалую, уже не зная, что делать с ним и с Оливкой в замкнутом пространстве.

Секунды, драгоценные секунды убегали.

— Ну, выходит, я не мужчина…

Глаза горят, губы сжаты — обстрел слюной прицельный.

— Ты — мальчик. Я всегда тебе это говорила, — продолжала я с трудом поддерживать мягкий тихий тон, скашивая глаза на дверь, в которую вот-вот могла зайти моя дочь.

Поди потом объясни, почему при наличии пустых столиков молодой человек подсел к моему. Да не ровен час еще и за руку схватит: пальцы вон так и ходят ходуном, так и танцуют канкан на столе.

— В постели со мной ты говорила иначе…

Не привел примера, с счастью. Но схватил за запястье, перегнувшись через столик. А это уже к несчастью.

— Савка, хватит! — Но вырвать руку я не смогла. — Сейчас Оливия придет. Мы с ней обсуждаем мою будущую свадьбу.

Глаза не погасли, зато вдобавок у бедняги вспыхнуло все лицо. Он не спросил, с кем — не смог. Я его пожалела:

— Савелий, мне тяжело было сказать тебе это в лицо. Я думала, ты уйдешь тихо и забудешь меня… Мы с бывшим мужем решили официально стать небывшими.

Я врала — я ничего ещё не решила. Только если выставить Савку из кафе сию же минуту! Одна секунда, две, три… Боже…

— Савка, уйди! Я не хочу никаких объяснений с дочерью. Пожалуйста. Мне было с тобой хорошо. Честно. Ты замечательный… любовник и человек. У тебя все будет хорошо. Но не со мной. Тебе не с мамой, а с дочкой надо…

Лицо у Савки дрогнуло — наконец-то, а то думала все, окаченел.

— Так ты ж меня с ней не знакомишь!

— Савка, пожалуйста, будь серьезным. Ты найдешь девушку… Но чтобы найти, ты должен сначала уйти. Просто обрубить все концы со мной и забыть. Савка, ну чего ты молчишь? — все боялась сорваться я на крик.

— Слушаю, что ты мне еще скажешь. Это ведь не все?

— Уходи!

— Не уйду. Я же сказал уже. Ты повторяешься.

— Савва, нас не должны видеть вдвоем. Пожалуйста… Неужели ты не понимаешь? Неужели тебе меня не жалко?

— А тебе меня?

Он отпустил мою руку, но не взгляд. Однако боковым зрением водителя я уже заметила в дверях Оливку. Она пришла раньше маскарадника. Их столик пустует. Зато мой полный… сюрпризов.

Глава 7.7 “Думай и соображай”

Как там было в детской песенке: Думай, думай… Думай поскорее и соображай, и соображай!

Сообразила и вскочила из-за стола, сорвав со спинки куртку.

— Пойдемте, молодой человек, я вас лучше провожу…

Савка не сразу заметил мою дочь, потому что смотрел на меня, но когда проследил за моим взглядом, сразу узнал, потому что видел ее фотки в квартире: Оливка была копией папы, точно другая мама родила. И угораздило же Богдана уродиться в меня! Вот же напасть…

Савка тут же встал — не так резко, как я, но все же не замешкался и не смутился. Наверное, все смущение вложил в выплюнутый в меня яд. Оливка, не найдя никого за зарезервированным столиком, сразу сделала шаг к моему, но я все же успела заговорить первой.

— Это минут на пять. Может, десять, я должна молодому человеку адрес показать, а то Гугл не справляется. Ты заплати пока за мой заказ. Но я все равно вернусь, — шепнула я, уже совсем поравнявшись с дочерью.

Оливка, кажется, что-то хотела сказать, но я стрелой пролетела к двери, и Савка еле успел придержать ее для меня. Побыть если и не мужчиной, то хотя бы уж джентльменом без возраста. И маленькие мальчики должны придерживать чужим мамам двери, если они хорошо воспитаны. А Савелия воспитали достойно. Просто не объяснили, что девочкам нужны не только хорошие мальчики. Иногда плохие девочки меняют их на деньги — ах, Леночка, Леночка, подкинула ты мне букетик еще тот!

— Ловко выкрутилась! — буркнул подарочек на улице. — И куда ты меня провожать собралась, скажи на милость, если я уходить от тебя не собираюсь?

Вот же ёкарный бабай!

— До метро, — не стала юлить я с ответом и пытаться как-то задобрить этот «банный лист». — Извини, что не могу отвезти тебя к маме на машине. Я за рулем не пью, а коньяк у них отменный. Поэтому я добрая и плохого слова тебе не скажу.

Я коньяка не чувствовала. Грудь рвало от совсем других горячих чувств. Мне хотелось прибить Савку и одновременно обнять, приголубить, сказать, что все не так уж плохо — что с утра, как в песне, будет сказка с хорошим концом, но уже без меня. Совершенно не хотелось говорить и объяснять, то есть врать.

— Пошли…

Он не двинулся с места. Вот же олень! Баран, упрямый! Бедный, мальчик…

— Нас в окно видно! — прошипела я. — Давай отойдем хоть на два шага.

И он нехотя двинулся в сторону перехода, но повернула не туда, не к нему, в сторону. Мы уже, конечно, прошли куда больше двух шагов. Но не бодро — точно ноги волокли: нацепили против воли сказочные железные башмаки, не истоптав которые, мы не получим от темных сил разрешения расстаться друзьями.

— Давай до другого метро дойдем? — пробормотал мой маленький олененок.

Глаза щенячьи — невозможно ж отказать ребенку! Кивнула. Молча. Все сказано. Даже больше, чем надо. Он взял меня за руку, я вырвала руку и взяла его под локоть — нет, плевать на мнение прохожих: мы выглядим, как моложавая мать со взрослым сыном: ни дать, ни взять.

— С чего вдруг ты решила снова с ним сойтись? — наконец решился на вопрос мой бывший.

Боже, теперь у меня два бывших — я же Лешке ничего не ответила на его предложение руки и штампа в паспорте и не знаю, что сказать. И сейчас — тем более не знаю, что ответить бывшему любовнику.

— Так старость на носу. Так нам с ним лучше на пенсии будет, — озвучила я Меленкину шутку, в которой слишком много было горькой правды. — Старость не радость, а великое счастье, ведь в жизни главное не финиш, а участье, — выдала я с усмешкой шутку школьных лет.