Французская политическая элита периода Революции XVIII века о России

Позднее исследователи тоже выдвигали разные версии авторства указанного памфлета. Библиограф А.-А. Барбье идентифицировал его как сочинение известного парижского журналиста швейцарского происхождения Жака Малле дю Пана (1749-1800), работавшего сначала во Франции, а потом в эмиграции с 1792 г.[142], но упоминал и о существовании английского перевода текста, опубликованного в 1791 г.[143] Ш. Корбе полагал, что автором брошюры мог быть не только Малле дю Пан, но и уже упоминавшийся Пейсонель[144]. Русский историк В. А. Бильбасов полагал, что автором брошюры был сам шведский король Густав III. Бильбасов отмечал, что «брошюра издана в самый разгар русско-шведской войны, до заключения Верельского мира, подписанного 3 августа, до слухов о вступлении английского флота в Балтийское море и прусских войск в Курляндию, вероятно, в первые месяцы 1790 г. Брошюра должна была обратить внимание Европы, преимущественно же Пруссии, на опасность от усиления России»[145]. Возможно, решающую роль в установлении авторства сыграло известное произведение Шарля Лезюра «О росте русской державы со времени ее возникновения до начала XIX века». Автор начинал свою книгу с цитаты из памфлета «Об угрозе политическому балансу...», где прямо заявлял, что создателем памфлета был Малле дю Пан[146].

Интересной представляется точка зрения шведского историка С. Боберга, который утверждал, что данное сочинение было написано именно Малле дю Паном по заказу шведского короля[147]. Широкая популярность в Европе книги Вольнея «О войне с турками»[148], автор которой был настроен благожелательно по отношению к России, подтолкнула шведского монарха в условиях начавшейся войны с Россией к созданию в некотором роде ее опровержения. Посол Швеции при дворе французского короля, получивший задание выполнить это поручение, сначала хотел обратиться с предложением написать такую книгу к маркизу Мирабо, но вскоре передумал, так как не был уверен в том, что автор сохранит в тайне свою причастность к созданию произведения. Если бы стало известно имя заказчика произведения - шведского короля, то ценность произведения резко снизилась бы. Известно, что уже в сентябре 1789 г. готовая работа была представлена Густаву и ее автор получил гонорар из казны в 3000 ливров[149]. Произведение также переиздавалось на английском, немецком, польском и шведском языках[150]. В Архиве министерства иностранных дел Франции нами обнаружен и 46-страничный черновой оригинал данного памфлета на французском языке с редакторскими и авторскими пометами, датированными 1788-1789 гг., и информацией о выплаченном гонораре автору в размере 2500 ливров. В единственном рабочем каталоге сочинений о России в данном архиве (автор Б. Спиридонакис) сочинение указано с именем автора - Жака Малле дю Пана. Из чего следует, что в 1788 г. заказчиком данного произведения выступало именно дипломатическое ведомство Людовика XVI[151].

Одновременно с книгой Малле дю Пана выходит и второе политическое произведение, где вопрос о России и ее отношениях с Францией стоял на одном из первых мест. Речь идет о сочинении де Пейсонеля, бывшего консула в Смирне и активного участника событий 1789 г. «Политическое положение Франции и ее нынешние отношения со всеми державами Европы», которое он адресовал королю и Национальному собранию. Пейсонель был также известен своими работами о черноморской торговле[152]. Анализируемое в настоящем исследовании сочинение Пейсонеля, в отличие от работы Малле дю Пана, уже является непосредственной реакцией на революционные события 1789 г., в ней автор излагал свое видение Российской империи на фоне международных отношений в период между 1756 и 1789 г.

Значительную популярность в годы Революции имело и сочинение, принадлежавшее перу Жана-Бенуа Шерера (1741-1824) «Интересные и секретные анекдоты русского двора» (другое название «Анекдоты и сборник обычаев и особенностей по части естественной истории, свойственных разным народам России, сочинение путешественника, прожившего в этом государстве 13 лет»[153], далее - «Анекдоты»). Читатель едва ли мог почерпнуть из «Анекдотов» Шерера сколько-нибудь достоверные сведения о допетровской России и найти там что-либо, кроме весьма предвзятых суждений о России времен Екатерины II и коротких рассказов о Петре Великом. Книга не отличалась каким-либо революционным пафосом: для критики русского «просвещенного деспотизма» Шерер использовал политические концепции «классического» Просвещения.

Шерер, сын страсбургского профессора иностранных языков, долгое время жил в России, состоял консулом при юстиц-коллегии и покинул пределы империи в 1774 г., пережив эпидемию чумы в Москве и восстание Пугачева[154]. Опираясь на источники, которые он редко называл, Шерер сообщал не только о «великих событиях и кровавых катастрофах», но также о торговле, об истории Запорожского казачества и о многом другом. Перу Шерера принадлежат также интересные сочинения о казаках Украины и о торговле в России, изданные в 1788-1792 гг.[155] Однако современники, посещавшие Россию, отзывались о книге Шерера критически. А.-Т. Фортиа де Пиль писал: «Автор уверяет, что пробыл тринадцать лет в России, а, читая эти анекдоты, кажется, что он не пробыл там и тринадцати дней»[156].

Тем не менее «Анекдоты» Шерера привлекли к себе внимание и заставили публику гадать об их авторстве. Так, например, «Литературная корреспонденция» Мейстера среди прочих книжных новинок отметила и эту книгу: «Нам не удалось еще открыть, кто является автором этого многотомного сборника, но кажется по многим чертам сочинения, что этот человек очень предан памяти Петра III. Эта книга, что попала к нам из Лозанны, представляет собой бесформенную компиляцию без последовательности, плана и метода, повествование внезапно переходит от одного царствования к другому... но в нем имеется немало фактов и много курьезных подробностей»[157]. Автор рецензии на книгу «Анекдотов» Шерера в газете «Moniteur» остался не слишком доволен отношением сочинителя к главной, по его мнению, героине повествования - императрице Екатерине II: «Огорчает, что автор не вдается в подробности о нынешней императрице. Судя по добрым словам, сказанным во многих отрывках [книги] о несчастном Петре III, о котором так много уже написано плохого и о котором говорили бы иначе, если бы он сделал с супругой то, что она сделала с ним, кажется, тогда портрет Екатерины II не был бы столь льстивым и не был бы так приукрашен рассказ автора о ее восшествии на трон. Но, если автор имел возможность говорить, он, вероятно, также имел и поводы для умолчания»[158]. Трудно не согласиться с обвинениями в адрес Шерера в том, что он льстил Екатерине. Этим его сочинение отличалось от большинства политических памфлетов того времени: в нем не было действительно «секретных» анекдотов, а часть, посвященная перевороту 1762 г., осталась и вовсе ненапечатанной[159].

Другой публицист революционной эпохи - литератор и педагог Пьер-Николя Шантро (1741-1807) в 1794 г. выпустил «Философическое, политическое и литературное путешествие в Россию, совершенное в 1788 и 1789 годах». Произведение было представлено автором как перевод с голландского языка и имело большой успех у читающей публики: его быстро перевели на немецкий и английский языки. «L’Esprit des journaux» в октябре 1793 отмечал: «Трудно найти сочинение более занимательное, более компетентное, более приятное для чтения, чем то, выход которого мы анонсируем»[160]. До недавнего времени фигура самого Шантро оставалась вне поля зрения исследователей, поэтому необходимо сказать несколько слов об этом человеке. Долгое время Шантро провел в Испании (1767-1782), где преподавал французскую словесность в Королевской военной школе г. Авилы[161]. В годы Революции он сначала работал в Париже, в секции библиотек комиссии общественного образования, а затем выполнял некую особую дипломатическую миссию в Испании. По своим взглядам Шантро был близок к якобинцам. Помимо этого он был известен как участник различных политических клубов и революционный активист секции Французского театра, где выступал с антиклерикальных позиций[162]. В конце 1793 г. Шантро покинул Париж и перебрался в провинциальный департамент Жер. Именно к этому периоду и относится выход из печати его «Путешествия в Россию»[163].

Еще современники Шантро упрекали его в использовании чужих текстов под видом собственного. Как следует из упомянутой выше статьи М. Кадо[164], помимо заимствований из Кокса, Леклерка, Бюшинга и других авторов Шантро широко использовал и некий «голландский» источник, существование которого многие авторы (как, например, Мореншильд[165]), вслед за Ш. Масоном и А. Ф. Фортиа де Пилем, считали выдумкой. Кадо же удалось установить, что источником для Шантро послужило сочинение голландского врача и путешественника Петера Ван Вунсела (1747-1808) «Современное состояние России», изданное на голландском языке в Амстердаме в 1781 г., а спустя два года - на немецком и французском языках[166]. Избирательное отношение Шантро к своим источникам весьма заметно, нередко у него встречаются противоречащие друг другу и даже взаимоисключающие сведения, что обусловило в целом не слишком высокую оценку «Путешествия» современниками. Тем не менее книга Шантро важна для полноценной реконструкции образа России исследуемой эпохи.

Источниками для настоящего исследования также послужили опубликованные при Директории сочинения Рюльера, Кастера, Лаво[167]. Во многом эти сочинения, которые воспринимались общественным мнением эпохи Революции как «исторические», схожи с памфлетами, и, следовательно, при определенных оговорках могут быть использованы в качестве вспомогательных источников нашей работы[168].

В ситуации политической и военной нестабильности, характерной для Франции 1799 г., интерес к России приобрел новый импульс. Именно в разгар Швейцарской кампании Суворова появилось анонимное сочинение «Взгляд на нынешнее состояние России...»[169]. По мнению современных исследователей, оно принадлежит перу швейцарского просветителя и политического деятеля Форнерода[170]. В памфлете дается анализ социально-политического положения России, ее военных успехов и состояния армии, развенчиваются некоторые популярные «мифы» Просвещения, например «миф» об успешности преобразований Петра I и устойчивый стереотип о непобедимости русской армии, распространенный в европейской публицистике времен русско-турецкой войны 1787-1791 гг. и двух последних разделов Польши.

Наиболее многочисленная группа источников - это устные и печатные выступления политиков и дипломатов, отдельные мемуарные свидетельства, драматические и историко-публицистические сочинения, в которых тема России затронута косвенно[171]. Среди источников этой группы речи Сен-Жюста[172], Робеспьера[173], Буасси д’Англа, Камбасереса[174] и других политиков, пьеса Марешаля (1793)[175], книги Гарран-Кулона (1795)[176] и Пейсонеля (1789)[177], памфлеты Мейе де ля Туша (1792)[178], Карра (1789)[179] и Ф. П. Пикте (1793)[180], а также никогда не публиковавшийся доклад о положении в Европе, озаглавленный «Копия доклада, представленного Комитету общественного спасения в июне 1793 г.» из фондов Марка-Антуана Жюльена в РГАСПИ[181].

Бывший секретарь господаря Молдавии и королевский библиотекарь Жан-Луи Карра (1742-1793) в середине 1789 г. выпустил вторую часть своего памфлета, получившего широкую известность, «Оратор Генеральных штатов», в котором основное внимание уделил международным отношениям, кратко затронув и российскую проблему[182]. Более развернутую панораму международных отношений представил бывший генеральный консул Франции в Смирне, Клод- Шарль де Пейсонель в объемном сочинении «Политическое положение Франции и ее нынешние отношения со всеми странами Европы» (1789). Он предложил широкий обзор международных отношений с 1756 г.[183] В числе прочих вопросов он коснулся и вопроса об отношениях с Россией.

Швейцарский просветитель и авантюрист, в прошлом секретарь Екатерины II, Франсуа-Пьер Пикте (1728-1798), поселившийся с 1792 г. в Великобритании, принадлежал к числу противников Революции. В период службы при русском дворе в 1760-х гг. он был хорошо знаком со многими представителями российской знати, а потому рассуждал о российском государстве со знанием дела. На протяжении многих лет он был автором статей о России в «Journal Encyclopédique»[184]. Свой памфлет в форме пространного письма к некоему «иностранному дворянину» Пикте опубликовал в Лондоне в 1793 г.[185] Есть определенные основания полагать, что наиболее вероятным адресатом, а возможно, и заказчиком этой книги был российский посол в Лондоне граф С. Р. Воронцов. Главная мысль произведения состояла в необходимости оказать мощное сопротивление революционной Франции, и центральная роль в исполнении этого плана отводилась России.

Вопрос о роли России в европейском балансе сил затронул и неизвестный автор записки, озаглавленной «Копия доклада, представленного Комитету общественного спасения в июне 1793 г. Элементы дипломатии. Обзор союзов, естественных и приемлемых для Франции»[186]. Этот документ хранится в Российском государственном архиве социально-политической истории в фонде М.-А. Жюльена. Ранее он не публиковался и был обнаружен нами при изучении описи указанного фонда. В докладе изложены предложения по противодействию антифранцузской коалиции. Не вполне ясно, был ли этот доклад собственным сочинением молодого Жюльена. Тем не менее текст представляет интерес, поскольку изложенные в нем идеи соответствовали настроениям эпохи[187].

Якобинская пропаганда войны с коалицией достигла в 1793 г., пожалуй, наивысшего накала. Примером тому может служить очень небольшой, но красноречивый памфлет, под названием «Большой банкет северных королей»[188]. Имя его автора неизвестно. Не исключено, что памфлет мог быть создан по заказу Комитета общественного спасения для распространения в войсках. Именно такие летучие листки

без указания на имя автора часто адресовались тогда массовому читателю. Памфлет написан простым и живым народным языком, наполнен распространенными узнаваемыми образами, автор апеллировал только к общеизвестным фактам.

Памфлет монтаньяра, члена Национального Конвента, затем члена Совета пятисот Жана-Филиппа Гарран-Кулона (1748-1816), озаглавленный «Политические изыскания о прежнем и современном состояниях Польши, применительно к ее последней революции»[189], вышел в 1795 г. В 1780-1790-х гг. автор пристально наблюдал за событиями в Речи Посполитой. Итогом его наблюдений и стала книга, написанная в жанре исторической публицистики. Россия для Гарран де Кулона олицетворяла собой деспотизм, а Польша свободу. Основное внимание он уделял истории Польши и казачества, а также политике русского кабинета в отношении Польши[190].

Широко известны мемуары о России времен Екатерины II и Павла I, написанные Л.-Ф. де Сегюром, А.-Т. Фортиа де Пилем, Ш. Массоном[191]. Жанр мемуаров включал в себя как воспоминания о прошедшем, так и реальные наблюдения иностранцев в России, созданные в жанре путевых записок. Однако как в силу своей известности, так и в силу ряда других объективных причин подобные мемуарные источники использовались нами исключительно во вспомогательных целях. Более подробный анализ соответствующих источников личного происхождения, в частности мемуаров, содержится в монографии Е. Ю. Артемовой[192].

Важный материал для данного исследования был почерпнут из поэтических памфлетов времен Директории, написанных Леклерком из Вогезов, В. де Кампанем и П. Галле[193]. В них либо обличаются пороки Российской империи как потенциального врага либо пороки революционной Франции как страны, оказавшейся в политическом «тупике» развития накануне 18 брюмера. Интерес представляет историко-политическая аргументация авторов, обширные актуальные комментарии о текущей ситуации в России или международном положении и ее в нем участии, стилизация поэм под Вольтера. Корпус источников, использованных в нашем исследовании, на самом деле несколько шире, чем эта краткая и обобщенная их характеристика: в данном обзоре преследовалась только цель дать представление об основных текстах, с которыми работал автор, представить их на фоне общей ситуации с источниками.

Глава II

Россия в представлениях политической и интеллектуальной элиты Франции XVIII в.

В первые десятилетия XVIII в. в восприятии российского государства во Франции наблюдались существенные перемены под впечатлением от приходивших из Петербурга вестей о реформах и военных устремлениях Петра I. Слабое знакомство французов с Россией во многом было обусловлено и отсутствием между двумя странами прочных торговых связей, в то время как извечные конкуренты французов - англичане - к тому времени уже вели активную торговлю с Россией. И постоянные противники России - шведы, поляки и турки - в этот период выступали союзниками Франции в борьбе с Габсбургами.

В целом представления французов ограничивались, главным образом, набором стереотипов, согласно которым Россия нередко воспринималась как часть Азии, а ее население ассоциировалось с «дикими ордами» скифов или татар. Отчасти это происходило под влиянием античной литературной и исторической традиции, в которой Европа противопоставлялась Азии, а эллины (позднее римляне) - варварам. В то же время жители «Московии» отличались и от «добрых дикарей», обитающих в заморских странах, о добродетелях и наивности которых можно было узнать из сочинений путешественников и миссионеров[194]. И поскольку понятие «цивилизации» для европейцев было в первую очередь связано с христианством, то под сомнение порою ставилась даже причастность русских к христианству[195]. Вместе с тем образ «русского варварства» тогда еще не был напрямую связан идеей исходящей от России угрозы для Европы. Сохранившееся до начала XVIII в. презрение к «русскому варварству» не позволяло европейцам видеть в «московитах» ни союзников, ни сколько-нибудь серьезных врагов[196]. Историк середины XX в. А. Лортолари связывал неприятие или игнорирование России с «тяжелыми воспоминаниями», навеянными «агрессивной политикой». По его словам, «добрый дикарь», находившийся за морем, ничем не угрожал европейцам, в отличие «жителей степей», воспоминание об их завоеваниях «было живо еще в сознании»[197]. Однако при этом, кроме упоминания о Ливонской войне, Лортолари не приводит каких- либо доказательств в пользу тезиса, что Россия в указанный период угрожала Европе и тем более Франции[198].

Французы, ощущавшие себя лидерами европейского мира, испытывали высокомерное презрение к периферийному варианту христианской цивилизации, который казался им ненастоящим, маргинальным. Для ряда авторов Россия конца XVII в. часто не представляла самостоятельного интереса, а рассматривалась в качестве промежуточного этапа на пути в Китай[199]. Наблюдая стремление Петра I во время его первого путешествия учиться у европейцев П. Бейль писал в 1697 г.: «Такой государь легко мог бы распространить свои завоевания до пределов Китая, если б он и его подданные знали военное искусство, как его знают во Франции...»[200] Французский посол Ж.-Ж. Кампредон направлял своему правительству донесения, выдержанные в благожелательном для России духе. Он настойчиво проводил мысль о том, что Россия становится влиятельной державой Севера, что с ней выгодно поддерживать добрые отношения и торговать. «В деле цивилизации своих народов он [Петр. - А. М.] делает чудеса. Счастливое изменение в них постепенно становится заметнее с каждым годом, и надо думать, что через несколько лет молодежь обоего пола, наполняющая главные города, куда сзывают ее строжайшие приказания, привыкнув к не похожему на дедовские обычаи образу жизни, будет предпочитать его тому варварству, в котором коснели отцы ее, и из самолюбия станет поддерживать то, чему отцы стараются противодействовать в силу привычки, этой упорнейшей из страстей в русских. Я говорю о великих учреждениях, созданных царем, которые он, если останется жив, доведет до совершенства в несколько лет спокойствия, потому что прилежание и трудолюбие его, можно сказать, превосходят обычный уровень человеческих сил...»[201] Изображения русского монарха являлись важнейшей и неотъемлемой частью образа России. Пребывание Петра на престоле интерпретировалось двояко. Из-за своего поведения он часто воспринимался как варвар, чье варварство, однако, оправдывалось тем, что он, как представлялось европейским и, в частности, французским наблюдателям, стремился учиться у Европы. Посредством общего хода рассуждений этот взгляд был впоследствии распространен с личности самого царя на все его государство. Вместе с тем европейцы надеялись, что петровская Россия, быстро утверждавшая себя в роли доминирующей балтийской державы и, следовательно, части всей системы государств, могла бы стать ценным союзником[202].

Период царствования Петра представляет собой ключевой для XVIII в. момент, когда старые стереотипы Московии служили одновременно и ключом к пониманию европейцами и, в частности, французами нового образа преображенной страны, ускоренно подвергавшейся вестернизации, и основой для новых стереотипов о Российской империи, ее власти, народе, традициях, векторе развития[203].

Значительную роль в формировании позитивного образа российского государства в общественном мнении Франции сыграли произведения Б. Ле Бовье де Фонтенеля. В 1725 г. Парижская Академия наук поручила ему как своему секретарю произнести посмертное похвальное слово Петру I[204]. Эту речь он предварил замечаниями о том, что император самой своей властью может сделать для наук и художеств больше, чем обычный ученый. Фонтенель ставил перед собой задачу не просто рассказать о просвещенном государе и об успехах науки в России, но дать оценку реформам Петра I в целом[205]. Французский академик начал с характеристики положения в российском обществе до Петра, он перечислил почти все стереотипы, существовавшие в Европе по отношению к «варварской» России в начале XVIII в. Автор, правда, оговаривал, что все народы переживают похожий период в первые века своей истории, и признавал, что русские не были лишены добрых природных задатков. Подчеркивая былое невежество россиян, Фонтенель стремился тем самым возвысить просветительскую миссию Петра I, которому была уготована роль созидателя[206].

Фонтенель отмечал благотворное влияние поездок русских на учебу за границу и писал о цивилизаторской деятельности пленных шведов в Сибири, которые «стали чем-то вроде колонии, которая цивилизовала прежних жителей». Но первенствующая роль в просвещении России отводилась им также самому Петру. Автор рассказывал о его путешествиях по Европе, беседах с учеными, о тщательном изучении географии своей страны, о создании грандиозных планов по соединению русских рек каналами. Фонтенель, впрочем, не избегал описания и отрицательных черт характера императора, но полагал, что все эти отрицательные качества можно извинить, учитывая громадные заслуги монарха. В сочинении Фонтенеля были уже четко намечены те идеи, которые приобретут во многом ключевой характер во Франции века Просвещения. Он превозносил царя за отказ от традиций, за религиозную толерантность, за покровительство наукам, ремеслам и искусствам. На примере Петра I Фонтенель одним из первых нарисовал образ просвещенного монарха, способного вывести свой народ из состояния «варварства» и приобщить к цивилизации. Именно этого мыслителя историки, в частности А. Лортолари, считают зачинателем петровского мифа. Впрочем, замечает С. А. Мезин, Фонтенель «только обосновал идею, “носившуюся в воздухе”, и придал ей законченный вид, освятив своим ученым именем»[207].

Приблизительно с 1740-х гг. французско-российский культурный диалог вступил в новую фазу, что было обусловлено целым рядом политических и культурных факторов. С одной стороны, масштабы участия России в политической и культурной жизни Европы постоянно увеличивались, а с другой стороны, неуклонно росло и влияние европейцев на российскую культуру. Геополитические перемены привели к распространению в европейской общественной мысли идеи угрозы, якобы исходящей со стороны России, которая была сформулирована сторонниками Швеции еще в ходе Северной войны, а в дальнейшем поддерживалась французской дипломатией на протяжении почти всего XVIII в.[208] Версаль проводил политику, которую историки называют антироссийской. На последнем этапе войны за австрийское наследство (1741-1748 гг.) Елизавета Петровна согласилась на средства Англии направить русский корпус Н. В. Репнина в Голландию, и, хотя он так и не принял участия в боевых действиях (уже велись переговоры о мире), само его появление в центре Европы способствовало изменению международной ситуации и восстановлению «баланса сил» в Европе[209].

По мнению И. Нойманна, в представлениях западноевропейских авторов XVIII в. образ России также имел двойственный характер: с одной стороны, она была призвана «цивилизовать» мусульманские народы, будучи форпостом и бастионом христианской Европы на границе с Азией; с другой стороны, сама воспринималась как восточная держава, олицетворявшая угрозу Европе от азиатского «варварства»[210]. Среди французских мыслителей и публицистов Века Просвещения также можно условно выделить две тенденции в отношении к России. Если одни авторы культивировали в целом негативный образ России как страны, где господствуют рабство и деспотизм (Локателли, Руссо, Шапп, Рейналь, Рюльер), то другие (Монтескье, Вольтер, Дидро, Гримм, Вольней, Бодо) видели в ней могущественную державу, которую просвещенные монархи[211] более или менее успешно пытаются вести по пути прогресса: «Социально-политическая и культурная трансформация России... служила катализатором идей французских просветителей: на ее примере они стремились уточнить возможности и условия прогресса вообще, а также использовать реформы Екатерины для критики “старого порядка”», - пишет С. Я. Карп[212]. Как бы то ни было, в Век Просвещения французские мыслители начинают все больше писать о России, разрушая своими сочинениями некоторые из стереотипных представлений о России.

В спорах о России и о путях ее цивилизации авторитетом пользовались идеи Ш.-Л. де Монтескье, высказанные в трактате «О духе законов» (1748)[213]. «Власть климата сильнее всех иных властей», - отмечал Монтескье. Именно климатический фактор он считал определяющим для темперамента и национального характера русских, а также для их формы правления. Ссылка на суровость русского климата (впервые сделанная еще в «Персидских письмах») принципиально важна для логики размышлений Монтескье, который подчеркивает принципиальное различие между природной средой в России, холодной стране Севера, и в деспотических государствах Востока, где жара расслабляет нервы и плодит людей пассивных и бездеятельных. Российский климат, непосредственное влияние которого на темперамент и выносливость местных жителей становится предметом ряда тонких замечаний в «Духе законов», вовсе не благоприятствует деспотическому правлению. Именно климатом объяснял Монтескье мятежный дух российской знати, не желавшей, как свидетельствует история заговора верховников 1730 г., подчиниться императрице Анне Иоанновне. Монтескье подчеркивал принадлежность России к европейскому миру и был убежден, что существуют естественные обстоятельства, сближающие ее в историко-географическом плане с Европой. Что же касается «деспотизма», то объяснять его следовало, по мнению Монтескье, прежде всего влиянием тех восточных завоевателей, жертвой которых становилась Россия, прежде всего татар. В «Духе законов» (Кн. XIX. Гл. 14) Монтескье описывал смешение народов и нравов в России, доказывая, что деспотизм в этой стране порожден обстоятельствами не природными, но историческими и что нравы русских сформированы именно особенностями российской истории и долговременным деспотическим правлением[214]. «Московия хотела бы отказаться от своего деспотизма - и не может», - полагал Монтескье. Эта мысль была частью рас- суждений о реформах Петра, который, по мнению французского мыслителя, пошел ошибочным путем, попытавшись изменить нравы посредством законов, а не примеров. В результате преобразования этого царя не дали таких результатов, какие можно было бы счесть укорененными в русской действительности. После Петра Россия стремительно начала возвращаться к своему прежнему, традиционному состоянию, делал вывод Монтескье[215]. В своих рассуждениях о петровских преобразованиях он сформулировал ставшую популярной мысль о путях цивилизации в России: «Народы, как правило, очень привязаны к своим обычаям, и лишать их этих обычаев при помощи насилия - значит, делать их несчастными; поэтому надо не изменять обычаи народа, а побуждать народ к тому, чтобы он сам изменил их». Если же не дать таким изменениям созреть и преобразовать характер и нравственность народа, то роковые последствия деспотизма непременно дадут себя знать, как это и произошло в России после Петра[216].

Целый ряд своих произведений посвятил русской теме и Вольтер. Правда, в его сочинениях образ России оказался в тени образов двух ее монархов: Петра I и Екатерины II. Первые упоминания о России и Петре встречаются еще в ранних трудах Вольтера и, прежде всего, в «Истории Карла XII» (1730-1731). Описывая там события Северной войны, Вольтер изображал русских грубыми варварами, воюющими против цивилизованных европейцев - шведов. Впрочем, уже тогда Вольтер возвышал фигуру царя, но подчеркивал невежество и грубость русского народа. Русские пребывали в состоянии совершенного беззакония, внешняя религиозность не мешала грабежу, убийствам, произволу: «Московиты были менее цивилизованы, чем мексиканцы, когда их открыл Кортес»[217].

В 1748 г. Вольтер опубликовал «Анекдоты о Петре Великом». Непосредственно «русской цивилизации» великий просветитель отвел менее одной пятой своего сочинения, кратко упомянул о реформах или планах реформ: о проектах каналов, призванных связать Каспийское, Черное и Балтийское моря, о строительстве флота, фабрик и принятии нового календаря. Чуть подробнее сказано о церковной реформе и об изменении нравов: о введении европейского платья, бритья бород, большего равенства в браке, «ассамблей» - одним словом, о преобразовании общества на западный манер. Зато ничего не сообщалось ни о войнах, ни об административной и налоговой реформах, ни о школах, ни о создании Академии наук. Вольтер разрывался между стремлением к художественному повествованию и желанием точно излагать факты. Описание бритья бород и отрезания платьев напоминает драматическую сценку, борьба старого и нового уклада изображена в игровой манере[218]. Философ видел в лице царя Петра некое «начало начал». Без посторонней помощи, юный царь подобно Прометею, отправился за огнем, который оживит россиян и научит их искусствам и ремеслам, дотоле неведомым. Иначе говоря, роль великого человека была утрирована до предела. Однако на все свершения царя ложилась мрачная тень убиенного царевича Алексея Петровича. «Если Московия приобщилась к цивилизации, то надо признать, что она заплатила дорогую цену за просвещение», - полагал философ[219].

Как и Фонтенель, Вольтер прославлял деяния царя, подчеркивая его личные заслуги и силу духа на фоне царившего в российском народе невежества, а также проводя сравнение с современной Францией: «Глядя на то, что он сделал в Петербурге, можно судить о том, что сделал бы он в Париже», где довел бы искусства до состояния совершенства. Тем не менее в «Анекдотах» образ царя все же менее идеализирован, чем позднее в «Истории Российской империи»: пьяница, деспотичный и безмерно жестокий правитель - таким предстает монарх, но необузданность нрава Петра Вольтер объяснял суровыми «обычаями» страны, требовавшими жестокости.

В «Истории Российской империи при Петре Великом» (1759— 1763) Вольтер дал подробное географическое описание России. Однако, несмотря на присылавшиеся из Петербурга сведения и карты, географические познания Вольтера соответствовали не столько точной информации современных ему ученых, сколько литературноисторическим образам и представлениям о России. Описывая Россию XVIII в., он оперировал античными географическими названиями и этнонимами: Борисфен, Танаис, Меотида, скифы, сарматы, гунны, массагеты, роксоланы. Наличие фактических и исторических ошибок, упрямство философа свидетельствовали о том, что античные образы варварства являлись для Вольтера ярким воплощением культурной «инаковости», позволявшим подчеркнуть пограничный характер русской цивилизации, как бы находившейся между далеким прошлым и настоящим, между Азией и Европой. Однако теперь Вольтер не стремился описывать мрачное невежество и грубость русских в допетровскую эпоху, а склонен был смягчать характеристику нравов и даже находил, что отец Петра - Алексей Михайлович - также стремился к нововведениям в своей стране (составил кодекс законов, завел первые мануфактуры, установил дисциплину в армии). В этот период Вольтеру Россия представлялась своего рода опытным полем, на котором разворачивался великий эксперимент, имеющий едва ли не всемирное значение: волей и разумом одного человека была создана цивилизованная нация, а допетровская Россия служила «чистым листом», на котором он начертал свои планы.

Вольтер способствовал и исполнению внешнеполитических планов русского правительства. Екатерина II писала: «Восьмидесятилетний старик старается своими во всей Европе жадно читаемыми сочинениями прославить Россию, унизить врагов ее и удержать деятельною вражду своих соотчичей, кои тогда старались распространить повсюду язвительную злобу против дел нашего отечества, в чем и преуспел»[220]. Об увлечении Вольтера тем, что в XX в. было названо «русским миражом», написано немало. Традиционно дифирамбы, расточавшиеся философом в адрес императрицы, приводят в качестве доказательств предвзятого отношения Вольтера к российской действительности. Однако последние исследования заставляют по-новому взглянуть на тот образ Екатерины и, шире, образ России, который формировался в литературе благодаря Вольтеру.

По мнению К. Мерво, переписка Вольтера играла примерно ту же роль, что и средства массовой информации в наши дни. Большая часть писем помимо непосредственного адресата обращалась к целым группам читателей. Письма были эхом событий, а иногда и способом воздействия на них, а потому характеристики Екатерины II Вольтером составляли часть общей стратегии эпистолярной «игры», которую вели философы Просвещения. Екатерина сама положила

начало этой игре как раз в тот момент, когда на философов обрушились преследования на родине. Вольтер, почитавший себя их предводителем, ухватился за эту возможность, чтобы использовать символическое значение широких жестов Екатерины II. Среди этих жестов было и приглашение д’Аламбера в наставники к наследнику престола, и предложение Дидро издавать в Риге или в Петербурге гонимую во Франции «Энциклопедию».

В ответ Вольтер создал идеальный образ царицы, сравнивая ее со св. Екатериной Александрийской, св. Екатериной Болонской, св. Екатериной Сиенской. Российская государыня прославлялась как продолжательница дела Петра, она превращалась в Звезду Севера, Фалестру, царицу Савскую и, главным образом, в Семирамиду Севера (ранее Вольтер именовал так Елизавету Петровну)[221]. По мере новых шагов императрицы ее образ покровительницы искусств дополнился новой чертой: борьбой против религиозной нетерпимости. Портреты Екатерины в переписке Вольтера становятся схематичными и стереотипными, легендарный план будто вытесняет реальные человеческие черты, а хвалебное клише столь часто применяется ко всем ее деяниям, что «стирается».

Как замечает А. Ф. Строев, Вольтер положил начало целому направлению в описании России: «Философы-энциклопедисты, вслед за Вольтером, превозносили страну, которая благодаря Петру I и Екатерине II устремилась по пути преобразований и однажды должна послужить примером для всей Европы. Но речь не идет об ослеплении, заблуждении или о сознательной идеализации. Вольтер во многом стремился предложить Екатерине II пути решения внутренних и внешнеполитических проблем, будь то реформа законодательства или завоевания, рисуя их в своих письмах как уже почти окончательно разрешенные»[222]. Вольтер лучше остальных выразил мысль всех тех, кто восхищался Россией в эпоху Просвещения: благодаря Екатерине, этому «апостолу» терпимости, философия добилась в подвластных ей северных землях огромных успехов, удалось предотвратить ту резню, которой фанатики осквернили страны с иным, более теплым, климатом. Образ российской царицы, не отъемлемый от образа России, в век Просвещения служил и философской моделью, и неким примером для подражания другим монархам[223]. В тот период, когда на философов обрушились нападки во Франции, их союз с Екатериной II предстал как практическое воплощение мечты о союзе двух элит, правящей и творческой. Философы (а они во многом определяли общественное мнение) не только создавали в Европе образ русской императрицы как истинно просвещенной монархини, а России как страны, где мудрые законы благоприятствуют развитию наук и искусств, но и напрямую поддерживали деятельность русского правительства[224].

Кроме того, даже трактовка такого устоявшегося стереотипа, как «русское варварство» в просветительской литературе приобретала иной характер, нежели в сочинениях путешественников и политической литературе XVII-XVIII вв., истоки которого относятся к периоду первых контактов европейских путешественников с Московией[225]. Достаточно упомянуть опубликованное Вольтером в 1760 г. под псевдонимом «Иван Алетов», произведение «Россиянин в Париже». Традиционный античный сюжет (приезд юного скифа Анахарсиса в колыбель цивилизации) служит основой для изображения русского:

Я приехал, чтобы учиться на берегах Сены,

Как грубый скиф, прибывший в Афины,

Что заклинает вас, робкий и любопытный,

Рассеять тьму, все еще покрывающую его глаза[226].

В поэме Вольтера читатель видит не дикаря из далекой Московии, изъясняющегося междометиями, а россиянина-дипломата, хорошо владеющего французским языком и желающего учиться искусствам и наукам. Иными словами, последовательный оптимизм фернейского мудреца по отношению к России вносил существенные коррективы в господствовавшие во французском обществе представления.

Знаменательно, что сатирическая поэма Вольтера вызвала несколько подражаний в конце XVIII в.[227]

По мнению Д. Годжи, в XVII-XVIII вв. сосуществовали два определения понятия «варварство» (антонима «цивилизованной жизни» - civilité). Во-первых, к варварам относили людей, которые не способны на поведение разумное либо потому, что живут вне города- государства, либо потому, что, живя в городе-государстве или в условиях другой формы правления, они не освободились от варварских обычаев. И, во-вторых, к варварам причисляли людей, отличающихся полным или частичным незнакомством с ремеслами. Но еще никто не связывал понятия «варварство» и «цивилизация» с четко разделенными этапами эволюции человечества и человеческого общества, никто не утверждал, что вторая приходит на смену первой в результате медленного процесса социального развития. Имела место статическая дихотомия, которая противопоставляла два абсолютно различных состояния. Разрыв между этими двумя состояниями может быть преодолен через воплощение проекта политического. Концепция цивилизации Вольтера, по мнению Годжи, создавалась именно на основе статической дихотомии[228].

Если Вольтер традиционно считается одним из наиболее ярких представителей апологетической тенденции изображения России, то наиболее известными представителями тенденции противоположной считаются Ф. Локателли и аббат Шапп д’Отрош, чьи сочинения разделены тремя десятилетиями. Вскоре после окончания Войны за польское наследство 1733-1734 гг. в Париже увидело свет анонимное сочинение «Московитские письма». Русским дипломатам удалось установить, что их сочинителем был состоявший на французской службе граф Ф. Локателли. В 1733 г. Локателли прибыл в Россию, где был арестован по подозрению в шпионаже. И только осенью 1734 г. его признали невиновным и отпустили из России, запретив впредь появляться в ее пределах. Автор «Писем» утверждал, что русские коренным образом отличаются от европейцев, заявляя, что под впечатлением петровской эпохи о русских в Европе сложилось слишком хорошее мнение. Локателли полагал, что русские - это потомки скифских рабов, восставших некогда против хозяев и нашедших постоянное пристанище в северных лесах. Их вечный удел - прозябать в рабстве и невежестве. Огромные усилия и реки крови, которые должен был пролить Петр I, чтобы цивилизовать свой народ, не привели к ожидаемым результатам. Царь не знал своего народа и не смог изменить его, его подданные «мечтают только о том, чтобы вернуться к своим старым обычаям, и ненавидят все нововведения последнего времени»[229]. Локателли заявлял, что русское «варварство» не только сохранилось, но оно к тому же агрессивно и угрожает Европе. Россия не отказалась от планов распространить свое владычество на соседние земли, давно пытается главенствовать на Балтийском море, сеет несогласие в Польском королевстве и желает установить там свою тиранию. Дальнейшее проникновение русских в Европу, где они способны истребить все огнем и железом, очень опасно, предупреждал автор «Московитских писем». Тем не менее Локателли считал, что Россия - это колосс на глиняных ногах и европейские армии смогут поставить ее на место силой оружия. Автор обращался к европейцам с призывом загнать московитов «в их леса»[230]. «Московитские письма» получили довольно широкий резонанс[231].

В 1768 г. появилось еще одно произведение, получившее такую же, если не еще более широкую, известность, - «Путешествие в Сибирь» французского аббата и астронома Жана Шаппа д’Отроша. Сочинение это было издано при покровительстве французского министерства иностранных дел[232]. Автор описал быт и нравы русских, а в дополнение к этим зарисовкам он собрал в книге и некоторые исторические документы, снабдив ее очерком российской истории с 861 по 1767 г. Шапп придерживался очень критического тона в рассказах о России. Так, автор «Путешествия в Сибирь» заявлял, что все русские «чрезвычайно однообразны», ленивы, грубы и раздражительны, но зато им присущи природная веселость и «дух товарищества». Трактуя «тяжелый» нрав русских, аббат склонялся к географическому детерминизму Монтескье. В поисках причин грубого и однообразного русского национального характера Шапп приходил к выводу, что виной всему плохой состав почв, суровый климат и обилие лесов. Шапп утверждал, что «никто не осмеливается думать в России», а русским не знакомы «любовь к славе и отечеству». Единственной движущей силой всей нации является страх, отмечал французский путешественник. Вся эволюция русского общества, по его мнению, сводилась к смене одного деспотического режима другим, и Елизавета Петровна ничем не лучше прочих тиранов, правивших Россией. Духовенство же, подчиненное светской власти, неспособно ни исполнять свою миссию, ни утешать свой «фанатичный» народ. Но, подобно Вольтеру, Шапп возлагал большие надежды на просвещенного деспота, который ведет свой народ к счастью, замечая о роли Екатерины II: «Счастлива нация, если она чувствует счастье быть управляемой таким хозяином. Все шаги ведут к счастью народа... Она показывает этой самой нации, что только она достойна занимать трон Петра Первого»[233].

В Париже работа Шаппа не встретила хорошего приема. «Литературная корреспонденция» в марте 1769 г. разместила нелестный отзыв на книгу Шаппа д’Отроша: «Книга в дурном вкусе, в дурном тоне и дурной манере, написанная невеждой, который строит из себя философа... Было трудно соединить в таком сюжете в такой степени столько невежества, дерзости, наглости, легкомыслия, склонности к мелкому ребячеству и безразличия к правде»[234]. Мнение российской императрицы о книге Шаппа, как известно, было однозначно негативным: «Я презираю аббата Шаппа и его книгу, - писала Екатерина, - и не считаю его достойным опровержения, потому что высказанные им глупости упадут сами собой»[235]. И все же недовольство Екатерины II послужило причиной появления опровержения сочинения французского путешественника-астронома, вышедшего под названием «Антидот» (1771 г.)[236]. Однако и это опровержение «Путешествия в Сибирь» получило не менее уничижительную оценку среди французских интеллектуалов[237].

Вместе с тем следует отметить, что географические познания французских путешественников в середине и даже второй половине XVIII в. оставались частью комплекса философских представлений и не всегда соответствовали реальному положению дел. В 1781 г. путешествие «в Сибирь» предпринял будущий французский революционер, а тогда воспитатель П. Строганова Ж. Ромм. Как отмечает А. В. Чудинов, «Сибирь», о путешествии в которую пишет Ромм, на самом деле находилась приблизительно на Урале, в окрестностях Екатеринбурга. И это могло объясняться попросту тем, что этот город тоже до 1727 г. входил в Сибирскую губернию. Был искренне убеждён, что съездил «в Сибирь», и другой француз - Жам, который в те же самые годы на самом деле побывал лишь в Предуралье, добравшись со своими спутниками только до Уфы. Причиной подобной путаницы в использовании французами термина «Сибирь», возможно, было не только слабое знание ими географии восточных областей России, но отчасти и практика применения тогда данного топонима самими русскими[238].

В XVIII в. представления французов о том, что следует называть Сибирью, были достаточно расплывчаты. Это видно и по книге аббата Ж. Шаппа д’Отроша. Французский астроном, добравшийся в 1761 г. до Тобольска, должен был иметь более или менее чёткое представление о том крае, где побывал. Однако в его сочинении понятие «Сибирь» имеет разные значения. Так, Шапп употребляет его в смысле, близком к современному нам, когда пишет, что Уральские горы, которые он называет «Пояс Земной», отделяют Россию. В описании путешествия он даёт этому топониму гораздо более широкое толкование. Оказавшись неподалеку от Хлынова, (т. е. Вятки), Шапп замечает: «Легко себе представить, каково было моё положение: затерянный во тьме ночной, в тысяче четырёхстах лье от своей родины, среди снегов и льдов Сибири»[239]. Таким образом, Шапп включает в «Сибирь» не только Зауралье, но и Урал, и даже Предуралье.

* * *

Выпады дипломатии Версаля, «стрелы», направленные в адрес императрицы Екатерины II, нельзя рассматривать вне военно-политического контекста эпохи. Но и философские споры принимали обостренный до предела характер. В 1760-е гг. вопрос о петровских реформах оказался объектом спора Руссо и Вольтера. Руссо был первым, кто в полемике с Вольтером преодолел абстрактный просветительский антропологизм и схему историописания, стирающую различия между странами. Могущественный царь, планомерно продвигающий свой народ от варварства к культуре, и абсолютно податливая народная масса - эта просветительская концепция оказалась для Руссо совершенно неприемлемой. Не правители, а народы, обладающие собственной национальной спецификой становятся у него провиденциальными субъектами исторического процесса[240]. Жан-Жак Руссо, в отличие от своего оппонента, не проявлял особого интереса к России. Свое краткое, похожее на приговор суждение о преобразованиях Петра он высказал в знаменитом трактате «Об общественном договоре» (1758-1760). «Русские никогда не станут истинно цивилизованными, так как они подверглись цивилизации чересчур рано. Петр обладал талантами подражательными, у него не было подлинного гения, того, что творит и создает все из ничего. Кое-что из сделанного им было хорошо, большая часть была ни к месту. Он понимал, что его народ был диким, но совершенно не понимал, что он еще не созрел для уставов гражданского общества. Он хотел сразу просветить и благоустроить свой народ в то время, как его надо было еще приучать к трудностям этого. Он хотел сначала сделать немцев, англичан, когда надо было начать с того, чтобы создать русских. Он помешал своим подданным стать когда-нибудь тем, чем они могли бы стать, убедив их, что они были тем, чем они не являются. Так наставник-француз воспитывает своего питомца, чтобы тот блистал в детстве, а затем навсегда остался ничтожеством. Российская империя пожелает покорить Европу - и сама будет покорена. Татары - ее подданные или соседи, станут ее, как и нашими повелителями...»[241] Исследователи (М. П. Алексеев, С. Блан, С. А. Мезин[242]) справедливо связывают резкость оценки Руссо с его польскими симпатиями. В своих «Рассуждениях о польском правительстве», написанных для Барской конфедерации, Руссо писал о русских как о «людях ничтожных, над которыми только два орудия имеют власть - деньги и кнут». По мнению философа, в интересах европейских держав Польша должна служить барьером между ними и русскими. В целом, русских Руссо относил к народам, еще не вышедшим из стадии детства и в связи с этим не готовым к преобразованиям[243].

Высказывания Руссо о России и Петре I были направлены против вольтеровской идеализации русского царя, проявившейся в «Истории Карла XII» и в первом томе «Истории России при Петре Великом». К тому же Руссо не был сторонником резких общественных потрясений в любых формах. По его мнению, несовершенство общественной жизни могло быть исправлено только временем и ходом вещей. Руссо не привлекала идея о реформах в России, а сама империя царей вовсе не представлялась ему экспериментальным полем для осуществления этой идеи. Как полагает К. Уилбергер, враждебность Руссо к России, по крайней мере частично, была порождена его враждебностью к цивилизованной Европе в целом[244].

Вольтер с негодованием отнесся к высказываниям и пророчествам Руссо, посвятив их разбору статью в «Философском словаре» (1764-1769 гг.). Ссылаясь на очевидные успехи России, которая следовала по пути, намеченному Петром I, Вольтер опровергал Руссо: «Русские, говорит Жан Жак, никогда не будут цивилизованы. Я по крайней мере видел среди них очень культурных, которые имели истинный ум, тонкий, приятный, развитый и даже последовательный, что Жан-Жак, вероятно, найдет уж весьма необычным». Прогнозы относительно новых набегов татар на Россию и Европу также казались Вольтеру необоснованными: «Приятно объявить о падении великой империи, это утешает нас в нашем ничтожестве». «Между тем эти самые русские стали победителями турок и татар, завоевателями и законодателями Крыма и еще двадцати различных народов, их государыня дарует законы народам, имя которых было неизвестно в Европе»[245].

Именно полемика между Вольтером и Руссо кристаллизовала две противоположных группы: в 1760-е гг. большинство французских авторов, писавших о России, примыкали то к одной, то к другой. В дальнейшем развитии этого спора «энциклопедисты» и тяготевшая к ним группа писателей и популяризаторов Просвещения (Дидро, Жокур, Даламбер, Мармонтель) в основном шли в своих суждениях о России за Вольтером. Напротив, Мабли, Кондильяк, Рейналь, Мирабо следовали в своих высказываниях главным образом за Руссо[246].

Европейские философы не раз обращались к российским монархам с предложениями и наставлениями. Среди них были те, кто восхищался политикой и реформами Екатерины, но непосредственное столкновение с российской реальностью привело их к глубокому разочарованию (так было и с Дидро, и с Мерсье де ла Ривьером). Физиократы придавали особое значение колониям иностранцев, а также закрытым образовательным учреждениям, которые, по их мнению, должны были стать для России очагами цивилизации[247]. Колонии - едва ли не самое надежное средство привить в России идеи свободы и обучить образу жизни, присущему свободным людям. Допущение в страну иностранцев - путешественников или колонистов, по мнению Н. Бодо, должно способствовать образованию и освобождению русского народа. Но его восхищение проектом колонизации России в конце 60-70-х гг. XVIII в. сменилось скептическим отношением к замыслам Екатерины. Во многом это отношение физиократов к колониям разделял основатель и редактор знаменитой «Энциклопедии» Дени Дидро. Он постоянно интересовался Россией и по приглашению императрицы в 1773-1774 гг. посетил российскую столицу[248]. До середины 70-х гг. он играл центральную роль в контактах между художественной элитой Франции и царицей; в дальнейшем эта роль перешла к Гримму, переписка которого с Екатериной стала важным фактором культурной жизни Европы. Дидро был хорошо знаком с развивавшейся во французской литературе дискуссией о России. Преобладавшие скептические мнения относительно перспектив развития цивилизации в этой стране и личное знакомство с Россией подтолкнули и самого Дидро к новому пониманию идеи цивилизации: к началу 1770-х гг. он убеждается, что быстрого преобразования российской действительности добиться невозможно, ибо действительность эта состоит из слишком большого числа элементов и определяется сложным переплетением обстоятельств. Надо отметить, что важная роль в концепции цивилизации России, по Дидро, отводилась иностранной колонизации, которую он длительное время (в духе сочинений Н. Бодо) рассматривал как важнейший способ преобразования российской действительности[249].

Дидро не отрицал «русской опасности» для Европы, но и не желал ее преувеличивать. В качестве объективного препятствия на пути роста военной мощи России он рассматривал малочисленность ее населения и тяжелый климат. В одной из бесед 1768 г. он отметил: «Не бойтесь ничего, русское население никогда не сможет достичь количества, необходимого для завоевания Европы. Там слишком суровый климат. Им необходимы огромные леса, а деревья растут слишком медленно»[250]. Леса в России отнимают пространства у человека, но они все же необходимы, чтобы обеспечить жителей топливом. Из этой тупиковой ситуации Россия не сможет выйти, полагал философ.

Дидро критиковал политику Екатерины за то, что в своем желании цивилизовать свои народы, привить им вкус к наукам и искусствам она начинает строительство «здания» с крыши, а не с фундамента. Призванные царицей талантливые мастера и ученые из разных стран ничего не смогут сделать полезного в России («они погибнут в стране, как погибают иноземные растения в наших оранжереях»). Вместо того чтобы во множестве призывать иностранных мастеров, русское правительство должно предоставить возможность свободно развиваться коренному населению: увеличение численности жителей, свободное развитие добрых нравов и общественного вкуса, свободное накопление богатств частными лицами должны лечь в основу перемен в российской жизни.

В целом, Дидро склонялся к тому, чтобы отождествлять понятие «освобождение» с понятием «цивилизация», и был убежден, что цивилизовать Россию невозможно, не освободив крестьян от крепостной зависимости. По мнению философа, приобщение к свободе было существенной частью процесса, который должен привести народ к цивилизации: переход от крепостного права к свободе и от варварства к гражданской жизни (к цивилизации) - вот две составляющие единого исторического процесса[251]. Взгляды Дидро отражены в одном из крупнейших публицистических произведений Просвещения - «Истории обеих Индий» аббата Рейналя. Во фрагментах, подготовленных Дидро для третьего издания «Истории обеих Индий» (1780 г.), настойчиво звучит мысль о том, что степень цивилизации народа напрямую зависит от уровня свободы в государстве. Философ замечал, что приобщение империи к цивилизации займет очень много времени[252]. Страницы о России, написанные Дидро для третьего издания «Истории», полны пессимизма[253]. Он советует России отказаться от дальнейших завоеваний: «Несмотря на доблесть, численность и дисциплину русских войск, Россия принадлежит к тем державам, которые должны беречь свою кровь. Желание увеличивать свою территорию, и так слишком пространную, не должно увлекать ее слишком далеко от границ и побуждать к военным действиям. Она никогда не сможет достичь единства, а ее народ не сможет стать просвещенным, если она не откажется от опасной политики завоеваний и не обратится единственно к мирным занятиям»[254].

Комплекс социальных проблем в Российской империи в труде Рейналя (во фрагментах Дидро) рассматривался чрезвычайно подробно, за привилегированными сословиями (свободное состояние которых можно считать только условным) следует еще один слой «свободных людей», сюда включалось купечество и ремесленники, ученые люди, а также некоторые иностранцы[255]. Этот слой свободных людей, по мнению авторов «Истории», был совсем немногочисленным и настолько «темным» в России, что Европа долго не ведала о его существовании. Главным пороком российского общества того времени, по мнению Рейналя и Дидро, являлось крепостное право. Следует отметить, что термин «рабство» употреблялся просветителями для обозначения любых форм зависимости и свободы. По мысли авторов «Истории», крепостное право, равно как войны, эпидемии, голод, были главными причинами, затормозившими рост населения во всей Российской империи. Государство должно уменьшать налоги, а параллельно приумножать ремесла, развивать земледелие и торговлю, поскольку именно земледелие «является внутренней силой всех государств... привлекает богатства извне». Следствием недостаточного внимания к земледелию стали слабое развитие ремесленного производства и торговли, хотя, по мнению авторов, географически Россия обладает очень выгодным для торговли расположением[256].

«История обеих Индий» содержала резкую критику абсолютизма с позиций теории естественного права и общественного договора. Принцип общественного договора в России нарушен, ее цари следуют принципу деспотизма, и вся нация «впала в рабство». Даже те, кого в империи царей считают свободными, не располагают подлинной свободой, безопасность их личности и собственность ничем не защищены. Российские правители не соблюдали законов, управляли по собственному произволу, а в период правления Петра I деспотизм еще более усилился. Первый русский император, деятельный и способный правитель, создавший новую армию и флот, оставался деспотом, не сумевшим подняться до сочетания благополучия своего народа и своего личного величия. Четыре десятилетия после Петра I Екатерина II пожелала управлять свободными людьми, но ее реформам помешало кровавое восстание Пугачева. Поэтому, полагали авторы сочинения, перед освобождением крепостных следует сначала заняться их просвещением или «приручением», ибо «хорошие законы и просвещение должны предшествовать свободе»[257].

Властям России в «Истории» предлагали привить русским более высокие нравы, уничтожить рабство, смягчить «свет славы России», принести влияние империи в Европе в жертву мирному спокойному развитию страны, перенести столицу вглубь России, превратить Петербург в большой торговый порт и разделить страну на большое количество частей, которые можно будет легче «цивилизовать». Посещавшему Россию Дидро Санкт-Петербург казался скоплением дворцов, хижин и пустырей, которое он называл «стойбищем орды дикарей», к тому же он выражал беспокойство нравами Петербурга, где «вперемешку толпились все нации мира»[258]. По мнению философа, в русском городе, дабы сделать его похожим на город европейский, необходимо создавать улицы и стягивать туда людей, с той целью, чтобы они могли «цивилизовываться» посредством совместного проживания на общей небольшой территории[259]. Нравы россиян отличаются от европейских, поскольку долгие зимы способствуют развитию у них склонности к игре, вину и распутству; протяженность территории страны обусловила отсутствие прочных связей между городами, что усугубляется плохим состоянием путей сообщения, а размеры империи осложняют управление ею, поскольку власть становится все слабее по мере удаления подданных от центра государства. Еще одной проблемой России, по мнению авторов «Истории», является ее многонациональность, разница в языках и обычаях населяющих ее народов осложняет процесс цивилизации.

Проведя сравнительный анализ социального устройства России и Европы, авторы полагали, что в России отсутствует «третье сословие», а уделом народа остается рабство. Авторы «Истории» не видели силы, которая могла бы в России возглавить борьбу за освобождение. И в случае если крепостное право в России все же будет отменено, полагали Рейналь и Дидро, то весьма сложно будет пробудить в угнетенном народе «чувство свободы». «Без сомнения эти трудности натолкнут на идею создания третьего сословия, но каковы средства к тому? Пусть эти средства найдены, сколько понадобится столетий, чтобы получить заметный результат?» - задавались вопросом соавторы «Истории»[260]. В современной историографии предложен совершенно новый взгляд на творчество Д. Дидро о России. Подготовлены новые переводы его опубликованных глав в «Истории обеих Индий», неопубликованные рукописи с развернутыми комментариями ко всем его текстам, появлявшимся с 1760-х гг., особый интерес представляет исследование посвященное влиянию Д. Дидро на его современников - непосредственных участников и современников Французской революции[261]. Это стало российским продолжением масштабных проектов по изучению наследия Д. Диро в мире (работы Ж. Дюлака, Р. Бартлета, Д. Кана, Дж. Годжи, 22-томное переиздание сочинений философа и т. д.).

В сочинениях о России эпохи Просвещения в связи с размышлениями о роли прогресса и о скорости развития цивилизации в этой империи важное место отводилось описаниям обеих столиц, олицетворявших собой старую и новую Россию. Санкт-Петербург - новая столица, возникшая «из ничего» и не имеющая корней в прошлом, созданная на окраине Балтийского моря по воле одного человека, потрясала воображение путешественников и мемуаристов. Однако с древними традициями и нравами российского народа легче всего было познакомиться в прежней столице - Москве. Авторы, которые имели возможность задержаться в России, старались ее посетить. В глаза европейских путешественников, прибывавших в Москву, бросались разительные отличия между двумя городами. Москва оставалась самым большим городом империи, население которого достигало 400 тысяч человек[262]. Некоторые авторы видели в Москве «убежище всех несправедливо обиженных дворян». Здесь, «в центре империи, управляющейся деспотически (что роднит ее более с азиатскими, чем с европейскими странами), нет более свободной, более республиканской земли, чем Москва», писал один из французов, посетивших город в 1780-х гг.[263] Такое смелое сравнение Москвы с ре- спубликой явно не было случайным. Иностранцы воспринимали Москву как город, совершенно непохожий на европейские столицы. Ее характеризовали многоликость, смешение древних и новых архитектурных ансамблей, контрасты нищеты и богатства, удивительные сочетания восточных нравов с европейскими. В записках французских путешественников, посетивших Россию, особо отмечалась свобода москвичей от великосветских условностей и простота нравов московского дворянства[264].

Независимо от целей авторов в центре повествования европейцев о России неизменно оставались тесно связанные между собой темы свободы и рабства, деспотизма власти и цивилизации страны.

Одной из основных тем для многих авторов записок о России традиционно оставалась тема рабства. При этом «рабство» не казалось публицистам исключительно российской особенностью. «Рабство» польских крестьян или колониальное рабство также часто анализируется в записках путешественников. «Рабство» в России, по сравнению с польским или вест-индским рабством, казалось в 1770 г. «полной свободой» англичанину Д. Маршаллу[265].

Некоторые действия российского правительства находили в ней достаточно широкий отклик. Одним из таких важных событий стало издание «Наказа», адресованного императрицей Уложенной Комиссии[266]. Опубликованный в 1767 г. «Наказ» Екатерины II приобрел огромную известность в Европе: уже в 1767-1770 гг. он был переведен на немецкий, французский, латинский, а впоследствии на польский, шведский, голландский, итальянский, греческий и румынский языки. «Кодекс Екатерины» обсуждали на страницах газет и в салонах. Сочинение Екатерины на время стало частью «русского миража», заворожившего многие умы надеждами на глубокие преобразования в России.

Французской цензурой «Наказ» был запрещен, но, несмотря на это, в столичных салонах он циркулировал совершенно свободно. «Как бы ни оценивали эту книгу, она все же служит доказательством прогресса философии на Севере... Законы, которые российская императрица дарует своему народу, не продиктованы необходимостью... Они обязаны только ее милосердию и человечности», - писала газета «Mercure de France»[267]. В то же время издания, которые отличались не меньшей панегиричностью суждений относительно Екатерины II, проводили как скрытые, так и прямые параллели между абсолютистской Францией времени т. н. «революции Мопу» и Россией. Начав свои рассуждения с картины рабства «восточных народов» и подчеркивая совершенное Екатериной благодеяние, автор заметки в «Journal encyclopédique» проводил скрытое сравнение России с Францией не в пользу последней: «Едва лишь свет наук и факел искусств угасли там, где они столь долго Пылали, как они вспыхнули в другой стране и просветили народы, погруженные ране в сумрак невежества. Здесь счастливые народы выпали из лона свободы и впали в позор рабства. А вдали отсюда порабощенные народы навсегда приняли форму свободного правления и его законы»[268]. По мнению Н. Ю. Плавинской, публицисты склонны были воспринимать знаменитое сочинение Екатерины не как «инструкцию», по которой должно строиться новое законодательство, а как введенный в действие кодекс. Журналисты особое внимание уделяли именно тем параграфам «Наказа», которые наиболее актуально звучали во французском контексте, поскольку перекликались с проблемами, стоявшими в центре споров между парламентами и королевской властью[269]. «Наказ» предстает в многочисленных текстах 1760-1780-х гг., подводит итог автор фундаментального издания этого текста Н. Ю. Плавинская, как оригинальная попытка верховной власти Российской империи ввести в законодательную практику наиболее известные и ценные идеи европейского Просвещения, а благодаря широкому распространению переводов на другие языки «Наказ» становился объектом для размышлений и интерпретаций в европейской мысли эпохи Просвещения[270].

В начале 1770-х гг. интерес к российским реформам во Франции угас, сказывалось и разочарование в новом курсе российской монархии. Несколько позднее, в середине 70-х гг., интерес к «Наказу» снова ненадолго вспыхнул: после окончания русско-турецкой войны и подавления пугачевского восстания это сочинение вновь оказалось в центре дискуссии, участниками которой стали Дидро и французские физиократы. «В 1782 году Ж. П. Бриссо полностью опубликовал сочинение русской императрицы, сопроводив памятник российского Просвещения 92 подстрочными комментариями. Таким образом, “Наказ” Екатерины II был использован будущим лидером жирондистов для ослабления, критики монархии (в том числе и просвещенной), пропаганды новой социальной справедливости и сыграл свою роль в непосредственной идеологической подготовке Революции»[271].

За несколько лет до начала революционных событий русская тема повсеместно присутствовала во франкоязычной политической литературе и привлекала внимание известных публицистов, уже тогда проявились диаметрально противоположные мнения о роли Российской империи в системе международных отношений. Основными триггерами служили война с Турцией, присоединение Крымского ханства, первый раздел Речи Посполитой, напряженные отношения со Швецией. В конце 1780-х гг. от оценки процесса цивилизации в России в целом авторы переходят к анализу ее внешней политики как основному критерию восприятия российской действительности.

Тема русского рабства в связи с «национальным характером» рассматривалась мыслителями в контексте проблемы вырождения монархии. Первым среди видных публицистов надвигающейся Французской революции российский вопрос осветил О. Г. де Мирабо в своем остром памфлете «Рассуждения о свободе Шельды» (1784 г.). Мирабо, поклонник Руссо, писал: Петр «простодушно верил, этот монарх, который все преодолевал, все низвергал, устранял законы, вводя новые нравы, насиловал нравы законами, он верил, что сама природа ему подчинялась с покорностью, которую он находил в своих рабах, он убеждает себя, что его новая столица принимает корабли и что русские неизбежно сделаются народом морским и коммерческим. ...Он ошибался, этот необычный монарх, который всегда думал только о своей личной славе и хотел только того, чтобы удивить мир... Россия не будет иметь морской торговли и настоящего флота, у нее их никогда не будет на южных морях... А что ей стоили слава, проекты и усилия царя, прозванного великим? Что он сделал для народа, оставленного им в рабстве, в несчастье, в долгах? У русских был свой национальный характер, у них его теперь нет... Он выиграл битвы, построил порты, прорыл каналы, построил арсеналы... Для всего этого нужны только деньги, и только руки рабов. Что он сделал, я уж не говорю для формирования своих сословий, я уж не говорю для политической и гражданской свободы своих подданных, а хотя бы для сельского хозяйства, для заселения своей империи?»[272]

По мнению Мирабо, Петр придал развитию своей страны неверное направление. Вместо того чтобы развивать сельское хозяйство, он уделял внимание строительству флота и вооружал огромную армию; а коммерцию он должен был развивать только после избавления России от «рабства». В подтверждение своего мнения он использовал записки Перри, Брюса, Кокса, генерала Манштейна[273]. Мирабо критиковал апологетов Петра, в первую очередь упрекая за лесть, услужливость и ошибки Вольтера. В отличие от большинства французских авторов XVIII в., Мирабо, осуждая Петра, оправдывал русский народ: «О русские, я не хотел вас оклеветать или оскорбить; вы могли бы, могли бы быть счастливыми, вы имеете право ими быть; только те, кто вами управляют, увековечили ваше несчастье»[274]. Мирабо писал о «химерических» планах Петра, направленных на достижение господства России над морями, и о том, что наследники царя усердно следуют этим проектам. Ссылаясь на авторитетные для него труды Ж.-Ж. Руссо и Ш. Л. де Монтескье, будущий оратор революционных ассамблей в рамках размышлений о кризисе Оттоманской империи заявлял: «Я знаю, что Россия сама будет рано или поздно разделена, будь-то если она проглотит какое-то блюдо или если она достигнет успеха в своих планах завоевания в Европейской части Турции. Я знаю, что этот недозрелый плод из теплицы, покрытой сверху снегами, никогда не достигнет состояния настоящей зрелости[275]».

Экономическому и торговому процветанию Российской империи мешают многие факторы, прежде всего климатические и войны с соседями за приращение земель: «К несчастью, чтобы основать широкую торговлю, нужны многочисленные и трудолюбивые жители, продукция для обмена, в которой так нуждаются другие нации: это именно то, чего нет ни на Кубани - весьма бесплодной и переполненной болотами провинции, ни на полуострове Крым, производящем хорошие урожаи зерновых, однако по площади он не больше нашей Шампани. Я не знаю, способна ли самодержица российская возместить все то, в чем ей отказала сама природа, или же приказать ей производить другие породы и сорта[276]. Не знаю я, как она сможет сохранить свои корабли, ведущие себя столь вызывающе в Черном море и особенно у пляжей, окружающих Крым, ведь здесь ветры еще более страшные, чем в иных морях. <...> Я особенно имею основания сомневаться в успехе такого числа широких проектов, но, что вне всяких сомнений, Россия оплатила Кубань и Крым в двадцать раз больше их стоимости, войны с Турцией с целью захватить эти два края, стоили этой малонаселенной стране более тринадцати сотен тысяч человек, убитых или умерших, на земле или на море, от изнеможения, нищеты, голода и особенно от чумы. Покойный адмирал Кноулес, призванный в Россию во время этой войны, чтобы командовать русским флотом, предал огласке все эти факты после своего возвращения в Англию»[277]. Завоевания на берегах Черного моря могли предсказывать еще большие переделы границ. Успех России в противостоянии с Турцией представлял собой для Мирабо как косвенное поражение других держав, так и перспективу массовых миграций с воображаемого «Севера» на воображаемый «Юг» Европы: «Монтескье мог бы добавить, что, если, хотя это и совсем невероятно, царица овладеет Румынией, Грецией и Архипелагом, большинство русских, особенно из Петербурга и северных провинций, не найдут ничего лучше, как покинуть свой ледяной климат, чтобы проживать в завоеванных землях, что превратит в пустыню более чем половину Российской империи. Наконец, в нынешних обстоятельствах на континенте торговля Тавриды, допуская даже, что она достигла бы такого размаха, о котором мечтает царица, останется на- всегда неустойчивой, казна Московитов извлечет из нее очень мало пользы»[278].

Отставание России от других стран Европы в процессе цивилизации, заявлял Мирабо, является прямым следствием непродуманной и честолюбивой политики Петра I и его недальновидных преемников, уничтожавших самобытность «русской нации»: «Обманывался этот необычный государь, поскольку не думал ни о чем ином, кроме как о своей личной славе, не желавший ничего, кроме как того, чтобы удивить весь мир. Петр впал в заблуждение, наследники его проектов и его земель обманывались, как и он сам. Россия не имела, никогда не будет обладать своей морской торговлей, она не получит настоящего флота, она не будет им располагать на южных пределах до тех пор, пока будет оставаться без баз в Средиземноморье. Во что обошлись слава, проекты и усилия царя, названного Великим, нации, которую он оставил в рабском состоянии, в несчастьях? Русские обладали собственным национальным характером: теперь его больше нет. Этот характер следовало бы укреплять и развивать, приготавливая эти грубые и неотесанные народы, но зато очень простые, осторожными шагами, косвенными, но также самыми простыми и мудрыми, к принятию влияния просвещения из Европы. Россия, освободившись, могла бы быстро к нему приспособиться. Ошибка этого подготовительного периода в том, что русские, будучи еще далеки от благополучного завершения этого пути, многое потеряли из-за внутренних революций и внешних сношений, которые так восхваляют. Торговцы империи, некогда так прославленные, благодаря их порядочности и честности, славятся так же, как китайские торговцы благодаря их лукавству, чтоб не сказать большего. Бояре или знать, потеряв свою грубость, в большинстве своем не приобрели ничего, кроме манер. Женщины были прежде более целомудренными, браки более счастливыми, нравы менее элегантными, но зато более добропорядочными. И снова, что совершил для своей страны столь прославленный царь? Выиграл сражения, соорудил порты, прорыл каналы, построил арсеналы. Для этих целей необходимы только деньги и руки рабов.

Я уже не говорю о том, что им сделано для основных законов государства, для гражданской и политической свободы подданных, но я спрашиваю, что сделал он для аграрного хозяйства, для роста населения своей империи? Сельское хозяйство и население и есть богатство именно для правителей-деспотов еще в большей степени, нежели они являются таковыми для монархов, ограниченных в своей власти. Природа создала Россию средиземноморской державой...»[279]

Мирабо, таким образом, подводит итог рассуждениям своих многочисленных знаменитых предшественников о России, философов и ученых, от Лейбница до Руссо, реформы начала века он экстраполирует на все реформы, проводившиеся в XVIII в., его радикальные негативные оценки крепостного права и нравов россиян, как мы увидим, предвещают еще более крайние высказывания лидеров общественного мнения начинавшегося революционного десятилетия. Полемически обращаясь к «воображаемым» русским, Мирабо предлагал им эмансипацию от амбициозных правителей как путь к подлинному «народному счастью».

В то время, как будущие ораторы Французской революции не без энтузиазма излагали свое видение успехов российской армии и дипломатии на турецком направлении, активность развивали и секретные службы Франции. Неоднократно накануне и во время русскотурецкой войны в Черноморский регион направлялись профессиональные секретные агенты, а в большей степени информацию о Крыме и Причерноморье в Париж поставляли французы, проживавшие и работавшие в России постоянно[280]. Во многом благодаря французской разведке в период русско-турецкой войны французское правительство стало располагать обширными текстами об этом регионе Российской империи и состоянии французской армии и флота.

В свою очередь, и официальная королевская дипломатия рубежа 1780-1790 х гг. подводила собственные итоги внешнеполитического курса, не раз изменявшегося за истекший век, формулировала постулаты о новых альянсах и перспективах Франции, предвосхищая тенденции, осуществившиеся только в XIX в. В духе прежних традиций дипломатические документы, на самом деле отражавшие взгляды огромной части просвещенной элиты, не предавались огласке. Поэтому так важно обратить внимание на инструкции новому поверенному в делах Франции в Петербурге Э. Жене, составленные перед отъездом на родину послом Л.-Ф. де Сегюром в 1789 г. Сегюр - убежденный сторонник франко-российского альянса - полагал, что именно военный и экономический союз Версаля и Петербурга может быть гарантом «европейского баланса сил», мира и безопасности на континенте, а этот великий замысел дипломат приписывал «гению Петра»:

«Франция и Россия, находящиеся на двух крайних пределах Европы, никогда не будут мешать и наносить вред друг другу. Взаимовыгодный характер их производств, общая потребность в торговле их сближает, общие интересы в политике должны их объединить. Обе они находятся под давлением Пруссии и Австрии и опасаются их, обе хотят избежать утраты равновесия в Священной Римской империи, обе должны бояться и избегать войны в Германии, которая может их скомпрометировать, ничего им не принесет и даже может их разорить. Если они объединят свои системы и свои усилия, то эти две равновесные силы смогут удерживать баланс в Европе в устойчивом состоянии и обеспечить всеобщее спокойствие. Могучий гений Петра Великого, создававшего свою империю и вместе с тем обозревавшего Европу, понял эту главную истину, с тех пор частные обстоятельства, личная вражда и неприязнь, политическое беспокойство повлияли на то, что она была утеряна из виду»[281].

Многое из сказанного Мирабо о России, как мы увидим, будет воспринято в предреволюционной Франции и найдет отклик в многочисленных памфлетах, во множестве появлявшихся накануне и в первые годы Революции. Линия критики российского деспотизма и «заблуждений» французских философов, прочерченная Мирабо, получит свое продолжение.

* * *

Итак, говоря в целом о том образе России, который формировался политической и интеллектуальной элитой французского общества на протяжении XVIII в., необходимо отметить следующее. «Воображаемая Россия» не была продуктом исключительно французским, Россия и Франция даже не имели общих границ, а прямые контакты между ними были достаточно фрагментарны. Французские правительства долгое время игнорировали Россию, а французские обыватели также не обременяли себя изучением этого «государства Севера». Россия для западноевропейцев, и французов в частности, продолжала оставаться страной малоизвестной[282].

Географическая удаленность, религиозные и языковые преграды, различные внешнеполитические цели правительств двух государств препятствовали долгое время налаживанию тесных культурных и экономических связей России и Франции. Этими обстоятельствами было обусловлено нередко упрощенное, а иногда даже искаженное восприятие России через призму стереотипов, которая оставалась для них уникальным примером пограничного общества между состояниями «варварства» и «цивилизации». «Открытие» французами для себя России произошло несколько позднее, чем с ней познакомились англичане, немцы и итальянцы. В XVI-XVII вв. образ Московского государства формировался, главным образом, в сочинениях европейских путешественников, среди которых французы оставались в меньшинстве. Но приближение эпохи петровских реформ изменило положение дел, и представители французской элиты - ученые, дипломаты, духовные лица - посвящали все больше внимания России. Какие-то из черт русского национального характера были вымышленными, другие, напротив, отражали реальное положение дел и основывались на трудах других авторов, не посещавших лично Россию, а во многих сочинениях речь шла не столько о политическом устройстве и социальных реалиях страны, но о ее географии, природе, климате, традициях и нравах населяющих ее народов[283].

Общественному мнению Века Просвещения в наследство от предыдущих столетий достались все основные стереотипы России, среди которых был и стереотип «русского варварства». Однако в новых политических условиях, в условиях складывавшегося нового баланса сил на Европейском континенте неизбежны были изменения в отношениях с Россией, что не замедлило сказаться на восприятии империи царей европейскими наблюдателями.

Естественно, одним из центральных вопросов, привлекавших внимание просвещенной публики XVIII в., особенно после завершения Северной войны и провозглашения России империей, был вопрос о путях цивилизации России и о ее роли в европейском балансе сил. Эпоха петровских реформ способствовала пробуждению самого живого интереса к России во Франции. Характерные для европейцев страхи и опасения перед далекой и не всегда понятной Россией были потеснены известиями о преобразованиях русского царя. Однако обширная публицистика о российских реформах начала XVIII в. создавала двойственное представление об этой стране. Даже Петр I, царь-просветитель и творец новой России, включенный в «мифологический» пантеон Просвещения, воспринимался французским обществом изначально как варвар, стремящийся перенять знания и навыки западных соседей, к тому же это «варварство» монарха с легкостью переносилось на все остальное население Московии. Объем знаний о реальном положении дел в России на протяжении XVIII в. постепенно увеличивался. Используя образ русского государя, французские мыслители демонстрировали универсальный пример просвещенного монарха, который вывел свой народ из состояния «варварства» и приобщил к цивилизации. В этом контексте они рассматривали как царствование Петра I, так и правление Елизаветы Петровны, Петра III, Екатерины II. Однако дипломатами, которые преследовали иные цели, в отличие от философов, петровские реформы оценивались невысоко: русское «варварство», несмотря ни на что, якобы сохранилось и угрожало Европе. Такая позиция была характерна особенно для тех моментов, когда интересы России и Франции вступали в противоречие.

Публицисты XVIII в. проводили скрытые и прямые параллели между Францией Людовика XV и Людовика XVI и екатерининской Россией. И сравнения эти были отнюдь не в пользу Франции. Плюрализм мнений является хорошим подтверждением того, что суждения дипломатов о России ни в коей мере нельзя отождествлять с представлениями, присущими всему французскому обществу (большая часть которого интересовалась вопросами российской политики, истории и культуры), а также того, что в общественном мнении отсутствовало единое, общее для всех представление о России. С одной стороны, находились оптимисты и скептики - в первой половине века с большим восхищением, а в конце века с разочарованием смотревшие на состояние дел в Российской империи, с другой стороны - критики, которые изначально негативно оценивали развитие государственных институтов и медленное социальное развитие России, а по мере участия ее в крупных военных конфликтах, только усиливавшие эту критику. Это было частью и продолжением философской дискуссии о путях цивилизации в России. Обостренный философский спор о результатах процесса цивилизации в России, а также долгие периоды прохладных отношений и дипломатическое противоборство Петербурга и Версаля не позволили в дореволюционный период до конца оформиться третьей версии России - реалистической, хотя сторонники такого взгляда всегда существовали.

Несмотря на все разнообразие мнений, высказывавшихся во Франции относительно России, рецепция давних стереотипов, выработанных европейцами в предшествовавшие века, была закономерной и естественной. Оптимистический взгляд на Россию ряда просветителей, изменения, произошедшие в середине 1770-х гг., а затем и русско-французское сближение накануне Революции вовсе не переломили общих тенденций восприятия России французской общественностью, а скорее способствовали дальнейшему укреплению двух версий развития цивилизации России: оптимистической и пессимистической. На основе этих версий и происходила дальнейшая эволюция представлений о России в общественном мнении охваченной революцией Франции.

Глава III

Россия в представлениях политической элиты начала революции (1789-1792 гг.)

§ 1. Новые оценки примеров просвещенного деспотизма в России. Образы Петра I и Екатерины II

Стремительное развитие Революции вызывало у современников сомнения в идеалах Просвещения и повлекло за собой неизбежную переоценку ценностей. «1789 год претендовал на то чтобы быть продолжателем нового культурного прошлого, но в то же время и разрывом, дающим Истории новую отправную точку. Таким образом, он претендовал на возрождение и очищение, особенно в отношении культурного наследия, запятнанного веками тирании и предрассудков», - пишет Б. Бачко[284]. Некоторые идеи из наследия «философов» отвергались деятелями Революции или подвергались радикальному пересмотру. Революционные элиты, непосредственно влиявшие на формирование общественного мнения, полагали, что они обладают непогрешимым критерием, основанным одновременно и на достижениях просветителей, и на новом политическом опыте, для того чтобы сортировать культурное наследие во имя торжества новых принципов свободы и равенства. Такое избирательное отношение революционных элит к культурному наследию складывалось в условиях, когда в целях обоснования ценностей Революции требовалась популяризация идей просветителей, но одновременно с этим происходило и принудительное очищение их философии от «заблуждений». Из общественного сознания стремительно исчезала вера в столь популярную в эпоху Просвещения идею добродетельного монарха или «мудреца на троне», цивилизующего свой народ и проводящего реформы, и деформации в первую очередь подвергались образы знаменитых правителей.

Читатели интересовались подробностями из жизни русского двора и последними известиями о его главных действующих лицах. Основные тенденции развития французской печати в значительной степени справедливы и для непериодической публицистики. Это касается как ведущих тем, так и количественных показателей, всевозможные памфлеты глубже и более развернуто анализировали новости из других стран и строили прогнозы.

Еще накануне 1789 г. произошла радикализация просветительских воззрений, все большую популярность приобретали взгляды Ш.-Л. Монтескье, Ж.-Ж. Руссо, Г.-Б. Мабли, Г.-Т. Рейналя, Д. Дидро. Последовательное разоблачение «просвещенного деспотизма», его неудачных, половинчатых реформаторских усилий (а равно и его модификаций, как будет показано в дальнейшем, связанных с образами Петра I и Екатерины II) было увязано с мыслью о незрелости русского народа, его пребывнии в состоянии «детства» и неготовности приобщиться к цивилизации. Революционные события в самой Франции заметно отодвигали тему петровских преобразований на второй план в общественном сознании. Если для просветителей и даже их критиков (например, Мирабо) деятельность Петра I была историческим подтверждением их идей, то в 1780-1790-е гг. эти идеи проверялись на прочность самой жизнью[285]. События 1789 г. обостряли идеологические дискуссии относительно России: монархисты воскрешали идеализированные представления - «философский мираж», а сторонники быстрых перемен и в перспективе республиканского устройства изображали Россию мрачными красками, поскольку видели в ней воплощение Старого порядка[286].

В атмосфере надежд первых месяцев Революции просветительские представления об идеальном государе и совершенном правлении вовсе не исчезли и приобрели новое звучание. Проводили параллель между Людовиком XVI и российским царем Петром I. Вот что писал, например, драматург Жан-Николя Буйи во введении к своей необычайно популярной в то время комедии «Петр Великий» (музыка комической оперы была написана композитором А.-М. Гретри): «Пораженный и восхищенный зрелищем возрождения Франции, я попытался найти в истории событие, которое имело бы к нему какое- то отношение и которое я мог бы представить на сцене. Я узнал, что в России Петр Великий пренебрег блеском и радостями трона, дабы безраздельно посвятить себя благоденствию своих народов, подобно тому, как ныне Людовик XVI посвящает себя благоденствию французов. Скопище варваров, лишенных нравственных правил, моральных устоев, дарований, Петр Алексеевич преобразовал в общество людей мыслящих и просвещенных; призвав французов к участию в управлении королевством, Людовик сделал из них народ, обладающий всей полнотой власти, а сам стал его ангелом-хранителем...»[287] Но уже у Буйи все произведение задумано как своеобразный «урок королям», он обращался к коронованным особам с призывом: «Великие короли и могущественные властелины, покиньте ваши дворы и оставьте ваши короны, также как и он [Петр I. - А. М.] покиньте свои государства, путешествуйте и трудитесь сами, и вы увидите, что величие не всегда приносит счастье»[288].

В ярких, богатых образами речах политиков, публиковавшихся, как правило, отдельными брошюрами, также встречаются неожиданные упоминания России. В сочинении Луи-Антуана Сен-Жюста обнаруживаем неожиданное мнение о русском царе. Пылкий революционер, отчетливо разделявший Европейский континент надвое («Есть две фракции в Европе: фракция народов - детей природы, и лига монархов - детей преступления»[289]), вероятно, в глубине души оставался ценителем «петровского гения» и память о российском монархе уподоблял памяти о Фридрихе Великом и Генрихе IV: «Почтительная память общества должна воздвигать общественные памятники великим людям, которых уже нет среди нас, где бы ни была их родина... Во всей Европе мне известны только три памятника, достойных человеческого величия: это памятники Петру I, Фридриху и Генриху; но где памятники таким людям, как Дасса, Монтень, Поп, Руссо, Монтескье, Дюгеклен и многие другие?»[290] Поистине странное сочетание исторических персонажей для одного из будущих лидеров Конвента, искренне считавшего, что Европа «населена королями, но отнюдь не людьми», а народы подобно железу, служат только материалом для машин и «стенают под ярмом» монаршего честолюбия[291], если не принимать в расчет влияние просветительской идеологии и монархические иллюзии первого периода Революции. В любом случае, вышеприведенные примеры говорят о завидной живучести «петровского мифа» в революционном сознании.

Политическая публицистика не отставала от прессы и драматургии и с энтузиазмом поддерживала русскую тему. К числу наиболее известных книг о России относились «Интересные и секретные анекдоты русского двора» Жана-Бенуа Шерера[292].

Ж.-Б. Шерер, в отличие от авторов мемуарных свидетельств и заметок о дворцовой жизни, предлагал своему читателю богатую картину жизни в России, составленную из коротких историй о государственных деятелях, религии, нравах и обычаях россиян. Эти исторические рассказы бессистемно рассеяны по всему сочинению наравне с заметками общего характера о климате, науке, языке и праздниках. Немало сведений можно почерпнуть из этой книги о знаменитых россиянах: Меншикове, Сиверсе, династиях Демидовых и Строгановых, канцлере А. П. Бестужеве-Рюмине, А. И. Остермане и многих других. Притом, что Шерер не был ни первым автором, представившим на суд публики собрание в жанре анекдотов из русской жизни, ни первым публицистом, превозносившим императора Петра III, современники все же подмечали новизну его сочинения. Сложно, однако, сказать, чем руководствовался сам Шерер или его издатели, когда отказывались от публикации текста, содержавшего открытые обвинения в адрес правящей русской императрицы[293].

Центральное место в «Анекдотах» Шерера занимал образ просвещенного деспота - Петра I, а его преобразования сравнивались с настоящей «революцией». В сравнении с образом первого российского императора он выстраивал и образы всех предшествующих и последующих правителей России. Превознося роль Петра в российской истории, Шерер показывал объективно существовавшие препятствия на пути реформ и цивилизации России: «...огромная протяженность империи, состояние варварства, в котором она находилась, и, наконец, преждевременная смерть государя стали непреодолимыми обстоятельствами на пути воплощения замысла о том, чтобы поднять русских на уровень других европейских наций. Возможно, этот проект был бы во многом осуществлен, если бы Петр обнаружил в лице военачальников, судей, губернаторов, инженеров и предпринимателей людей, достойных его самого, Можно сказать в пользу его славы, что русские не слишком далеко продвинулись по пути цивилизации со времен окончания его царствования»[294]. Хотя автор «Анекдотов» в целом скептически смотрел на возможности реформ в Российской империи и неоднократно заявлял, что «надменность и высокомерие русских делали бесполезными все усилия монархов, которые стремились, как Петр I и Екатерина II, вытянуть их из варварского состояния...»[295], он анализировал причины жестокой политики Петра Великого по отношению к собственному народу и ссылался на многие восстания и заговоры, которые мало-помалу превращали царя в недоверчивого и свирепого тирана[296].

Оценивая роль Петра I, Шерер сравнивал его достижения только с заслугами Екатерины II. Если Петр призывал в Россию иностранных полководцев, инженеров, мастеров, то Екатерина продолжила эти начинания, несмотря на извечные предрассудки против иноземных нововведений: «Екатерина, достойная наследница Петра, была готова к тому, чтобы завершить великое дело создателя России, употребить все средства, чтобы оставить иностранцев в своих землях»[297].

Вопрос о состоянии цивилизации в России оставался основным для многих авторов того времени, не стал исключением и Шерер. В «Анекдотах» он рисовал картины российской жизни, используя контрастные противопоставления: с одной стороны, он показывал «дикость» и «варварство» коренных народов и крестьянства, а с другой - нравы просвещенной знати, развитие наук и искусств и роскошь столичной жизни. Шерер подчеркивал, что народное сознание как в начале, так и в конце XVIII в. все еще пронизано духом рабства и только верховная власть в этой стране способна являться двигателем прогресса.