Французская политическая элита периода Революции XVIII века о России

Французская политическая элита периода Революции XVIII века о России

ИНСТИТУТ ВСЕОБЩЕЙ ИСТОРИИ РОССИЙСКОЙ АКАДЕМИИ НАУК

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ АКАДЕМИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ ГУМАНИТАРНЫХ НАУК

А. А. Митрофанов

РОССПЭН

Москва

2020

УДК 94(44)"17" ББК 63.3(4Фра) М67

Исследование подготовлено при финансовой поддержке

Российского научного фонда, проект № 18-18-00226

Рецензенты: доктор исторических наук А. В. Гладышев, доктор исторических наук Н. П. Таньшина

Митрофанов А. А.

М67 Французская политическая элита периода Революции XVIII века о России / А. А. Митрофанов. - М.: Политическая энциклопедия, 2020. - 247 с. - (Мир Французской революции).

ISBN 978-5-8243-2393-1

1789 г. стал водоразделом в политической истории Европы. Но и в период революционных бурь французы уделяли большое внимание возраставшему значению России.

Как представляли себе политики и памфлетисты эпохи Французской революции далекую «северную державу»? Почему приобрела популярность концепция угрозы балансу сил в Европе, исходящей именно со стороны Российской империи? Как были связаны французские стереотипы века Просвещения о России с революционным национализмом? Ответы на эти и другие вопросы предлагает читателям автор книги.

Монография посвящена формированию представлений о Российской империи во Франции в период Революции XVIII в. В центре внимания автора - трактовка темы экспансии России в Европе, просвещенного деспотизма, стереотипы о российском обществе, эволюция представлений одного народа о другом на переломе эпох.

УДК 94(44)"17" ББК 63.3(4Фра)

ISBN 978-5-8243-2393-1

© Митрофанов А. А., 2020 © Политическая энциклопедия, 2020 

Введение

Эпоха революционных потрясений во Франции связана со множеством новых явлений в политической культуре Нового времени. Одним из них является формирование политической нации в самой Франции, и данный процесс был переплетен с другими изменениями в общественном сознании, готовившимися на протяжении десятилетий. Другим важнейшим процессом стало и формирование образов «других» обществ, в Век Просвещения находившихся за воображаемыми пределами «цивилизованной» Европы, а в период Революции 1789-1799 гг. оказавшихся еще и на другой стороне в военном и политическом противостоянии Франции с ее противниками. Наилучшим примером такого географически и культурно отдаленного от Франции, в разных смыслах слова «другого» общества в течение длительного времени оставалась Российская империя. Хронологические рамки исследования охватывают период Французской революции с 1789 г. и до брюмерианского переворота 1799 г. На этот отрезок времени приходится ряд важнейших событий в истории русско-французских связей: ухудшение, а затем и разрыв дипломатических отношений между Россией и революционной Францией, обусловленные развитием ситуации как внутри Франции, так и на международной арене, вступление России во Вторую антифранцузскую коалицию, военное противоборство двух стран в ходе Итальянского и Швейцарского походов Суворова. Все эти события послужили этапами в эволюции представлений французов о России.

В литературе конца XVIII в. где безраздельно доминировала франкофония, особую роль имели тексты именно на французском языке. Франкоязычные просветители и их главные критики в своих произведениях и дискуссиях вели немало политико-философских споров о России, путях ее развития, перспективах, значении ее успехов и неуспехов для просвещенного мира[1]. И главным вопросом, вокруг которого строили свои рассуждения о России многочисленные авторы, оставался вопрос о том, способно ли государство, управляемое автократически или деспотически, пройти череду сложных преобразований, реформ, проводимых монархами, чтобы успешно преодолеть отсталость во всех сферах, общественных и частных, чтобы результат преобразований был устойчивым, независимым от фигуры того или иного правителя. В известном смысле правы те историки, которые полагают, что Россия на протяжении большей части XVIII в. для философов и литераторов служила неким гигантским опытным полем для реализации их многочисленных идей и проектов, научных, политических, финансовых, а порой и просто авантюрных. Но Революция внесла немыслимые ранее коррективы в этот долгий процесс.

Другой важной вехой, по которой можно провести условную границу в эволюции представлений о Российской империи, служит окончание Швейцарского похода русских войск и выход России из Второй антифранцузской коалиции. Революционные процессы во Франции не прекратились ровно в момент брюмерианского переворота, но переход к диктаторскому образу управления в республике предопределял многие дальнейшие события. В период Французской революции взоры европейских наблюдателей постоянно обращались в сторону России: будь то очередная русско-турецкая война, разделы Речи Посполитой, прием в российской столице французских эмигрантов или события внутреннего характера, - все эти поводы подтверждали, что держава наследников Петра Великого интересует европейские столицы вовсе не только по философским причинам. И основой для представлений о России современной, то есть времени Екатерины II и Павла I, служили укорененные в сознании общества стереотипы.

Насколько изучение стереотипов позволяет историку понять образ страны и ее народа в сознании другого общества? Стереотип, по природе своей, максимально упрощающий картину мира, того или иного явления, чаще всего отражает только отпечаток, клише, с помощью которого общественное сознание может оперировать с образами «других». Стереотипы Века Просвещения имели множество отличий от аналогичных явлений, например, века XIX, как в силу технологических причин, степени доступности печатного слова и уровня грамотности, развития государственной пропаганды, так и в силу степени развития политической культуры в целом. «Трибунал разума», как именовали общественное мнение XVIII в., институты, формировавшие его, существовали в эпоху просветительского космополитизма, с одной стороны, и доминирования в официальных дискурсах европейских стран конфессиональных критериев определения идентичности, с другой стороны. Французская революция стремительно разрушала устои, но декларации и прокламации, обращенные к собственному и чужим народам в итоге далеко расходились с реальными действиями революционеров: космополитизм сменился мощным националистическим фактором, а конфессиональные категории отошли в прошлое, уступив идеологическим и политическим. Стереотипы же, как самые устойчивые явления, во многом пережили Революцию, чему как раз особенно способствовало рождение националистических тенденций в официальном дискурсе: именно клишированные представления об отсталости русского населения, о самодержавии как форме самого сурового деспотизма, агрессивности политики царей и угрозе для стран Европы оказались удобны и просты в новой системе координат, когда Россия из далекой и малознакомой «страны Севера» преображалась в совершенно реального военного и политического противника Революции.

Французское общество, погрузившееся в пучину революционного хаоса, особенным образом самоконституировалось, отталкиваясь от описаний и границ воображаемых «других». Прежде всего, для французов важными были самые близкие соседи: австрийцы, испанцы, англичане, итальянцы. Именно они в общественном сознании олицетворяли в разные периоды разные формы угрозы. Но в основе этих представлений всегда лежали результаты многовековых этнических, культурных, хозяйственных связей, знание традиций и прочих характеристик соседей. Более отдаленные от французских границ народы, такие как поляки, американцы, шведы, турки и русские, в условиях быстрой политизации и радикализации конструировались творцами общественного мнения на основе просветительских идеологем и актуальной информации, приходившей из-за рубежа (чаще всего прессы). То есть сведения об отдаленных странах проходили через систему восприятия третьих стран, что не могло не сказаться на итоговом восприятии во Франции. Российский пример в этом отношении, пожалуй, наиболее характерен. Но основой создания целостного образа страны служили так называемые «миражные»

представления о путях развития цивилизации в России, сложившиеся приблизительно в середине и третьей четверти XVIII в.

Эпоха Революции - это эпоха воплощения идей и проектов Просвещения на практике, но в то же время и эпоха отказа от «ошибок» и «заблуждений» просветителей, среди которых в числе первых оказались идея о просвещенном монархическом правлении, мечта о просвещенном деспоте, ведущем своих подданных по пути цивилизации. Естественным продолжением этих процессов в общественной мысли стал отказ от различных форм воплощений в новейшей истории этой идеи, а следовательно, от мифов о российских монархах, в разное время превозносившихся философами, - Петра I, Елизаветы Петровны, Екатерины II. В обстоятельствах 1790-х гг. общественное мнение отказывалось от вчерашних кумиров стремительно и резко, подвергая их образы диффамации. Этот фактор принципиален при изучении эволюции представлений о России, так как образ страны по сложившейся традиции был до предела персонифицирован, что плачевным образом сказывалось и в двусторонних отношениях, и в области взаимного восприятия.

Просвещенная элита после 1789 г. стремилась перейти от деклараций к реализации представительного правления, равенству всех сословий перед государством, свободе совести, истреблению всех форм наследия Старого порядка, и по мере продвижения к этим целям она конструировала образ противоположного - другого общества на основе антитез, образ общества - некоего антипода Французской революции. Идеальным примером служила современная тем событиям Российская империя. Особенно эти тенденции прослеживаются в «Россике» - публицистике, специально посвященной российской тематике, выходившей в печати в период Революции и в произведениях о международных отношениях, где русскому вопросу уделялось большое внимание.

Трудно переоценить роль протестующих народных масс в первый период Революции, когда обагренная кровью своих многочисленных жертв толпа указывала элитам на свои чаяния, но именно в это время на страницах французской «Россики» и прессы формируется в новом контексте стереотип о «варварстве» русских, ошибках в процессе ее цивилизации, даже вполне в руссоистском духе о принципиальной недостижимости ступени цивилизации для россиян. «Варварство» русских, имевшее в просветительской литературе амбивалентное значение, всегда предполагавшее более и менее скорый переход к следующей стадии культурного развития, теряет его, стагнирует, становится для французских наблюдателей неизменной и удобной характеристикой чужого общества. Свержение монархии во Франции в августе 1792 г. дает мощный импульс для развенчания образа «северной Минервы» - Екатерины II, которая стараниями публицистов превращается теперь в свою полную противоположность, распутную и агрессивную правительницу, виновную в череде тяжелых войн, коррупции, нищете своих подданных и сохранении крепостного рабства. В свою очередь, вступление Франции в войну против первой коалиции вызывало к жизни поток обвинений в адрес Петербурга в особом агрессивном характере всей внешней политики начиная с Петра Великого, стереотип «русской опасности» и даже «угрозы» для всей Европы прочно закрепляется в прессе. Случайны или закономерны эти оценки российской действительности рубежа XVIII-XIX вв.? В том числе ответом и на этот непростой вопрос призвана стать эта книга.

Дискуссионным долгое время остается вопрос о существовании особого якобинского дискурса. Как показывает опыт зарубежных исследователей, выявить границы такого типа дискурса, определить его основных авторов и хронологию весьма непросто. Осознавая всю ограниченность наших возможностей, на примере некоторых представителей якобинизма мы делаем попытку реконструировать такой тип дискурса применительно к Российской империи. Как мы пытаемся показать, основные принципы в оценке российской политики были весьма схожи и в практике периода Комитета общественного спасения, и в эпоху Директории. Вопрос о реконструкции того или иного типа политического дискурса всегда остается частью большой темы о самих источниках исследования. Информация о России в XVIII в. черпалась, разумеется, не только из книг, которые послужили основой настоящего исследования. Гигантский поток сведений о России в публицистике уступал еще большему потоку, дополнявшему его, - потоку информации из периодической печати, на протяжении века, а особенно в конце его приобретавшей все большее значение. Но роль всевозможных периодических изданий менялась, как менялись и ритмы, и скорость почтовых и транспортных коммуникаций, сокращались сроки доставки новостей, эволюционировали типографии. Таким образом, уже в 1780-е гг. пресса ориентировалась на публикацию актуальных новостей, влиявших на экономику и политику, поэтому газетная информация о России отличалась краткостью, анонимностью, часто опровергалась. Именно поэтому в основу нашей работы легли публицистические произведения, а по вопросу об образе России в прессе отсылаем к специально посвящённым этой теме работам[2]. Способы репрезентации России были разными, зависели от менявшейся политической конъюнктуры, однако сводить широкую палитру мнений о стране, ее правителях и народе только к условным клише представляется непродуктивным приемом, который не позволяет взглянуть на тему исследования глазами современников - представителей политической и интеллектуальной элиты Франции. В конечном итоге, предлагаемое вниманию читателей исследование - это не только книга об образе России в представлениях политической и интеллектуальной элиты революционной Франции, но книга о самопонимании французами своего собственного общества с помощью представлений о «другом», что представляет особенный интерес в контексте более широкой проблемы рождения национализма, а также становления республиканского режима и всеобъемлющего идейного и военного конфликта Франции с союзами противостоявших ей монархий Европы.

На протяжении всего периода работы над этой книгой ряд исследователей оказывали автору помощь и поддержку. Прежде всего автор выражает глубокую признательность и благодарность А. В. Чудинову, который в свое время и предложил автору уделить внимание этой сложной теме, а впоследствии постоянно поддерживал интерес к ее дальнейшему изучению. Важные дополнения и уточнения в разное время автор смог сделать благодаря помощи и советам П. П. Черкасова, Д. Ю. Бовыкина, С. А. Мезина, А. В. Гладышева, С. Я. Карпа, Н. Ю. Плавинской, Г. А. Сибиревой. Ценные замечания А. В. Гордона, П. Ю. Уварова, А. Форреста, В. А. Сомова, В. С. Ржеуцкого, А. Ф. Строева, Н. П. Таньшиной, В. В. Рогинского, Ж. Олливье, А. Ю. Самарина, Е. И. Лебедевой, Г. А. Космолинской были также использованы в работе над книгой. Автор бесконечно признателен коллегам, с которыми регулярно обсуждал и прорабатывал разные аспекты исследования, - Н. В. Промыслову, Е. А. Прусской, и в сотрудничестве с ними один из важных самостоятельных аспектов исследования - образ России в прессе - приобрел вид совместной коллективной монографии. Промежуточные результаты исследования представлялись и обсуждались в Институте всеобщей истории РАН и Государственном академическом университете гуманитарных наук, руководителям которых А. О. Чубарьяну, М. А. Липкину, Д. В. Фомину-Нилову автор выражает глубочайшую признательность. Особая благодарность сотрудникам Государ-

ственной публичной исторической библиотеки, Российской государственной библиотеки, Национальной библиотеки Франции, Национального архива Франции, Архива Министерства иностранных дел Франции, Российского государственного архива социально- политической истории, Архива внешней политики Российской империи Историко-документального департамента МИД РФ, Российской национальной библиотеки, где автор имел возможность работать в период подготовки данного исследования.

Глава I

Изучение образа России XVIII в. во Франции. Историография и источники

§ 1. Историография вопроса: основные вехи

Несмотря на то что специальное исследование образа России на основе сочинений периода Французской революции XVIII в. началось только в последние десятилетия, ряд аспектов темы нашего исследования в той или иной степени затрагивался исследователями истории французско-русских культурных связей XVIII в. На рубеже с ХІХ-ХХ вв. вышли в свет первые специальные работы французских исследователей Л. Пенго, Ш. де Ларивьера, Э. Омана о влиянии французской культуры на российскую[3]. Прологом им послужила кропотливая и методичная деятельность российских и французских историков по публикации соответствующих источников в последние десятилетия XIX столетия[4].

В этой богатой исторической литературе о дипломатии и российско-европейских культурных контактах косвенно затрагивались и вопросы восприятия России в Западной Европе. Одновременно с этим вводились в научный оборот все новые и новые сочинения иностранцев о России XVI-XVIII вв., однако французы среди посетивших Россию иностранцев составляли меньшинство. Труды историков-позитивистов (А. Сореля, Л. Пенго, Ш. де Ларивьера, М. Турнё, П. И, Бартенева, В. А. Бильбасова и др.) отличало особое внимание к архивным документам. В научный оборот введена большая часть известного сегодня корпуса французской «Россики» XVIII в. (включая обширные материалы переписки просветителей). В центре внимания историков этого периода оказались отношения России и Европы во времена Петра I и Екатерины II, то есть периоды наибольшей интенсивности культурных и политических контактов.

Среди работ русских ученых этого времени, касавшихся данной тематики, прежде всего стоит отметить многотомный труд В. А. Бильбасова «История Екатерины II»[5]. Двенадцатый том этого сочинения содержит подробное описание и анализ сочинений иностранцев о России последней трети XVIII в. Многие из упомянутых и описанных Бильбасовым источников, такие как некогда анонимно вышедшие произведения «Об угрозе политическому балансу Европы...» (Ж. Малле дю Пан, 1789 г.)[6], «Философическое, политическое и литературное путешествие в Россию 1788 и 1789 гг.» (П.-Н. Шантро, 1794 г.)[7], «Путешествие двух французов в Германию, Данию, Швецию, Россию и Польшу» (А.-Т. Фортиа де Пиль, 1796 г.)[8], до настоящего времени редко использовались историками. В связи с этим труд В. А. Бильбасова во многом и сегодня сохраняет научную ценность.

Один из важнейших аспектов эволюции представлений французов о России - образ страны в дипломатических источниках конца XVIII в. Основы изучения данного сюжета были заложены еще А. Сорелем, автором знаменитого пятитомного исследования «Европа и Французская революция». Много работавший в архиве МИД Франции, Сорель не обошел своим вниманием и те источники, которые ранее оставались на периферии интересов большинства исследователей. Не задаваясь специально вопросом о формировании образов различных стран в общественном сознании, Сорель, анализируя выступления лидеров монтаньяров и термидорианцев, а также дипломатические проекты времен Директории, отметил эволюцию образа России от традиционных клише «русского варварства» и ожиданий нового «Аттилы» до появившихся при Директории проектов французско-русского сближения и даже союза[9]. История дипломатии в типичном для позитивистской историографии конца XIX в. ключе анализировалась также в работах отечественных историков В. И. Иконникова и П. В. Безобразова[10]. И, хотя сегодня их сочинения могут рассматриваться только как историографические памятники, стоит заметить, что, рисуя картину дипломатических отношений эпохи Французской революции, авторы не обошли вниманием и вопрос об отношении к русским во французской мемуаристике.

С 30-гг. XX в. восприятие образа России в европейской культуре XVIII-XIX вв. становится важной темой для мировой историографии (за рамками которой развивалась марксистская советская историография). Изучение этой темы в условиях идеологического противостояния социалистической и капиталистической систем становилось чрезвычайно актуальным. Однако исследователи не были свободны от модернизации исторических фактов (в данном случае оценок, концепций, взглядов XVIII в.). К середине XX в. вопрос о представлениях франкоязычных авторов эпохи Просвещения о России приобрел статус самостоятельной научной проблемы, что было обусловлено доминирующим положением французского языка и французской культуры в европейском культурном пространстве той эпохи.

В мировой историографии восприятия России во Франции XVIII в. в 1930-1980-х гг. наблюдался плюрализм взглядов и авторских подходов. Однако особенностью этого периода стало заострение внимания на изучении двух составляющих многомерного образа России: так называемого «русского миража» и истории русофобии в Западной Европе XVIII-XIX вв.[11], то есть приоритетным направлением исследования стало раскрытие тенденциозных политических концепций, созданных в эпоху петровских и екатерининских реформ, а также в период наполеоновских войн. Тем более это направление приобрело популярность в связи с тем, что советская историография не была способна вести полноценные деполитизированные научные дискуссии с западными коллегами по такой чрезвычайно актуальной и острой в годы «холодной войны» теме.

Уже в работах середины XX века было указано на необходимость изучения материалов революционного периода, посвященных России, которые ранее не входили в состав просветительской «Россики». В конечном итоге новые источники были необходимы для доказательства преемственности (или разрыва) в комплексе представлений о России, существовавших до и после Французской революции. Однако авторы (в том числе Д. Мореншильдт, А. Лортолари, позднее С. Блан) в своих исследованиях не были свободны от влияния идеологем XX в., а методологические основы исследования оставались неизменными на протяжении ряда десятилетий. Эти вопросы были подняты позднее - только в последние десятилетия XX в. и в первом десятилетии XXI в.

Первые попытки изучения собственно образа России в общественном сознании французов были предприняты в историографии 30-х гг. XX в. В 1936 г. вышла в свет книга профессора Колумбийского университета Д. Мореншильдта[12]. Это была первая монография, посвященная формированию представлений о России, в которой рассматривалось все столетие - Век Просвещения. В своем исследовании ученый отмечал, что интерес к России во Франции проявился еще в начале XVIII в., но кульминация пришлась на конец столетия. Важным вкладом в разработку данной тематики стало монографическое исследование французского историка Альбера Лортолари (1951 г.)[13]. Проанализировав труды Вольтера, Дидро, Рейналя и других философов Просвещения, он показал всю противоречивость «русского миража», созданного французской литературой XVIII в., и наметил пути дальнейшего изучения восприятия России в среде философов и литераторов Франции. Ссылки на русский пример использовались просветителями для изобличения монархии, «фанатизма» и привилегий у себя во Франции, а русский двор становился участником культурного и политического диалога с интеллектуальной элитой Франции.

В эпоху Екатерины II и сама императрица, и весь российский двор демонстрировали желание идти в духе времени по пути реформ, и этот пример многим французским литераторам и философам казался привлекательным и весьма поучительным. Это было особенно важно в условиях Франции второй половины XVIII в., когда, как подчеркивает Ж.-Д. Мелло, королевская власть уже «отнюдь не являлась монолитным блоком» с «единой и непререкаемой политической линией» и вынуждена была считаться с различными институциями, политическими и интеллектуальными группами, находившимися в состоянии шаткого равновесия, а следовательно, считаться с «общественным мнением»[14].

Впрочем, непосредственное отношение к теме настоящего исследования имеет только последняя глава труда Лортолари, посвященная реакции Екатерины II на Французскую революцию. В этом достаточно кратком тексте автор попытался показать всю сложность культурных связей, существовавших тогда между интеллектуальными элитами России и Франции, и то, что Революция стала, по сути, переломным временем для русско-французского межкультурного диалога. Рассматривая период русско-шведской войны 1788— 1791 гг., он обратил внимание на подчеркнуто негативное отношение французских литераторов и журналистов к Екатерине, олицетворявшей собой политику России. Однако и сам Лортолари не был свободен от стереотипов, оставаясь пленником созданной им концепции «русского миража». Он полагал, что такое явление европейской культуры Просвещения стало результатом планомерных пропагандистских усилий российской императрицы по созданию положительного образа своей страны в глазах Европы. Соответственно историк рассматривал все аспекты французско-российских отношений сквозь призму данной концепции. Тем не менее Лортолари заслуженно принадлежит одно из почетных мест в историографии русско- французских отношений XVIII в.

Лортолари наметил направления дальнейших исследований, которые в конечном итоге требуют ответа на вопрос о том, к каким изменениям в восприятии образа России привела Французская революция конца XVIII в. В частности, Лортолари показал важную критическую функцию так называемого «русского миража». По отношению к главным идеям Века Просвещения «русский прогрессистский миф» (связанный со времен Фонтенеля с именем Петра I), по мнению Лортолари, играл роль второстепенную, роль «вспомогательной» идеи: «“Русский мираж” - это вспомогательная идея, мираж, который чередуется с другими, в том числе с английским (последний, по крайней мере, содержал в себе значительную долю истины), китайским...»[15]. Примеры из истории и культуры далеких стран извлекались философами для критики некоторых порядков в своей собственной стране, для разоблачения «заблуждений» и «предрассудков», господствовавших во Франции[16]. Однако обращал внимание Лортолари и на то, что «мираж» был важным звеном в политико-дипломатической игре Екатерины II: «Философы помогали Екатерине и России преодолеть предубеждения Запада. Своим союзникам Екатерина обещала свое имя и поддержку в их собственной борьбе. На самом деле этот союз был выгоден обеим сторонам и утратил свою актуальность только в тот момент, когда одна сторона потеряла необходимость в другой. Екатерина и младшее поколение философов следовали уже совершенно различными путями. Она подшучивала над “людьми системы”, а сами “люди системы” клеймили тиранию. Затем Революция завершила этот [своеобразный] развод, воздвигая перед лицом государыни, самодержавной более, чем когда-либо прежде, “философию”, поскользнувшуюся в потоках крови»[17]. От более подробного рассмотрения вопросов восприятия России в философии и публицистке революционной Франции Лортолари воздержался, оставив поле для дальнейших исследований.

Кроме того, французский исследователь проанализировал описания путешественников, указав, что авторами, посещавшими державу Екатерины II, двигали довольно часто политические мотивы.

Таким образом, благодаря работе Лортолари в историографии впервые была представлена целостная картина взаимодействия друг с другом различных образов России, существовавших во французской культуре Просвещения. Тем самым был намечен путь для дальнейшего изучения данной темы, что и было сделано, прежде всего, в трудах французских исследователей М. Кадо и Ш. Корбе[18].

Шарль Корбе в книге «Французское общественное мнение перед лицом неизвестной России (1799- 1894)» охватил большой временной промежуток и на основе обширного литературного материала проследил эволюцию отношения французов к России на протяжении без малого ста лет[19]. Не обошел он вниманием и предшествующий период: введение книги посвящено памятникам общественной мысли и историческим произведениям «Россики» XVIII в. Несомненной заслугой Корбе является то, что он первым в историографии указал на необходимость специального исторического исследования, посвященного отношению революционных политиков и публицистов Франции к России[20]. Однако сам он ограничился лишь кратким обзором основных произведений французской «Россики» конца столетия, в том числе сочинений Левека, Леклерка, Рюльера, Малле дю Пана, Шантро, Фортиа де Пиля, Кастера и Лаво.

Другим известным исследователем русско-французских литературных и культурных контактов стал Мишель Кадо, автор одной из наиболее обстоятельных монографий второй половины XX в. по истории эволюции образа России на Западе. Книга «Образ России во французской интеллектуальной жизни. 1839-1856 гг.» (1967 г.) была посвящена сравнительно небольшому, но чрезвычайно важному периоду для формирования образа России в Европе: от выхода книги маркиза де Кюстина «Россия в 1839 году» до окончания Крымской войны[21]. Автор проанализировал большое количество литературных источников, детально рассмотрел особенности восприятия России в литературном мире Франции. Непосредственное отношение к теме настоящего исследования имеет принадлежащий также перу Кадо подробный анализ одного из публицистических произведений «Россики» революционной эпохи - «Путешествия в Россию» П.-Н. Шантро (1794)[22]. Соглашаясь с Мореншильдтом, Кадо отмечает, что «Путешествие» являлось компиляцией, основанной на трудах Палласа, Манштейна, Кокса, Шерера и Левека. Однако, детально проанализировав текст Шантро, Кадо опроверг долгое время господствовавшую в литературе точку зрения о том, что источники сведений Шантро сводились исключительно к вышеуказанным авторам. Кадо выявил ряд совпадений между текстом Шантро и книгой голландца Петера Ван Вунсела «О современном состоянии России» (1783 г.)[23].

Начало последнего по времени, третьего, этапа изучения темы «образ России во Франции конца XVIII в.» можно отнести к концу 1980-х гг. Принципиальная новизна этого этапа заключалась в повышенном внимании, которое было проявлено в исторической науке и смежных отраслях научного гуманитарного знания к изучению образа «Другого» (в широком смысле) в культуре прошлого. Исследования по истории образа России во Франции приобрели в последние три десятилетия междисциплинарный характер, в их основу полжены достижения литературоведения, социологии, этнопсихологии, философии. Иными словами, это этап, когда историческая имагология как направление междисциплинарных исследований, приобрела самостоятельность и в повестке дня оказалось не только изучение идеологем и политических концепций новейшего времени, но и коллективных представлений о «чуждости», «инаковости», образе врага. Кроме того, российская наука также смогла принять активное участие в разработке этой темы.

На данном этапе в центре внимания исследователей оказались стереотипы о России, то есть устойчивые представления, эволюция которых происходила на протяжении большой временной длительности. Отметим, что если раньше использовались источники, специально посвященные России, то теперь пришло время привлечения и тех источников, которые посвящались более широкому кругу международных проблем эпохи, а также периодической печати. Благодаря активной публикации источников по истории русско-европейских связей XVIII в. историки, работающие по данной теме, располагают сегодня большим количеством новых архивных материалов[24].

В то время, как некоторые французские и российские исследователи[25] по-прежнему большое внимание уделяют восприятию внешнеполитических концепций[26], используя новые материалы архива МИД Франции, впервые со времен издания книг Ш. Корбе и М. Кадо, В. А. Мильчиной на материалах прессы был рассмотрен вопрос о существовании «русского миража» в 1820-1840-е гг., когда апологетам французской монархии Россия казалась страной, где воплотилась консервативная утопия[27]. Таким образом, едва ли не впервые была сделана попытка изучения альтернативных версий репрезентации России, помимо тех, что были отражены в наполеоновской пропаганде, сочинении Кюстина и других известнейших текстах о России, написанных на французском языке в последней трети XVIII в.[28]

Очевидно, дальнейшее направление в изучении образа России во французской культуре будет связано с исследованием альтернативных версий, интерпретаций и представлений о российских реалиях, высказывавшихся на протяжении XVII-XIX вв.

В советский период отечественная историография рассматривала проблемы французско-российских отношений периода Французской революции преимущественно в плане влияния революционных событий на Россию. Этой теме посвящены монографии М. М. Штранге, К. Е. Джеждулы, О. В. Орлик, Б. С. Итенберга[29], однако на рубеже 1990-х гг. российские историки вели поиск новых тем для исследования и пытались привлекать новые источники по истории французско-русского политического и культурного диалога. Так, в альманахе «Великая Французская революция и Россия» (1988 г.) опубликованы статьи о Французской революции в освещении русских газет, о судьбе эмигрантского корпуса принца Конде в России, о восприятии реформаторских усилий Екатерины II французскими публицистами (Бриссо)[30]. Однако, за исключением отдельных статей, отражение российской проблематики в общественном мнении революционной и послереволюционной Франции советскими исследователями практически не изучалось. И только относительно недавно российские историки сделали первые шаги в этом направлении[31]. Так, С. Е. Летчфорд в обстоятельной статье, опираясь на материалы прессы, показал некоторые важные особенности восприятия образа России в общественном сознании Франции рубежа XVIII-XIX вв. и подчеркнул особое значение памфлетной публицистики и периодической печати для изучения французско-российских культурных и политических связей[32].

В отличие от данной тематики периода Французской революции, вопросы формирования образа России в общественном мнении Франции Старого порядка активно разрабатываются в современной научной литературе, как отечественной, так и зарубежной. Р. Бартлетт[33], Дж. Годжи[34], Ж. Дюлак[35], С. Я. Карп[36], Е. И. Лебедева[37], С. А. Мезин[38], К. Мерво[39], Р. Минути[40], Н. Ю. Плавинская[41], П. П. Черкасов[42], А. В. Чудинов[43], М. Белисса[44] ввели в научный оборот большое число новых источников по истории российского и европейского Просвещения и русско-французских научных, политических, литературных связей. В работах этих авторов рассматриваются не только философские аспекты теории цивилизации, разработанной просветителями, но и меры по ее практическому воплощению в различных странах Европы, освещаются ранее неизвестные страницы истории дипломатии и культуры[45].

В 1994 г. увидел свет новый обобщающий труд, посвященный формированию в литературе XVIII в. образов стран Восточной Европы, в том числе России. На основе широкого спектра опубликованных источников американский исследователь Л. Вульф исследовал проблему конструирования учеными и политиками Века Просвещения образа восточноевропейского региона как «единого целого»[46]. В центре внимания Вульфа находились не отношения деятелей западноевропейского Просвещения с Восточной Европой, а представления интеллектуалов о странах и народах, населявших эту часть континента.

Хотя некоторые историки сразу причислили монографию Вульфа «к канону литературы о ментальных картах», общая оценка этого труда в профессиональной среде была далеко не столь однозначна. По мнению С. Я. Карпа, в целом работа Вульфа принадлежит к той же традиции, которая представлена трудами Мореншильдта и Лортолари: «При всей разнице во времени и условиях появления вышеупомянутых работ, при всем разнообразии их методов подходы авторов схожи в одном: мираж, миф [о России. - А. М.] является для них не только предметом, но и рамкой исследования, они рассматривают его либо как плод самонадеянного невежества просветителей, сознательного или невольного игнорирования ими реалий русской жизни, либо как результат успешной (и лживой) целенаправленной пропаганды русских царей, реформы которых были всегда поверхностны и проводились чуть ли не с единственной целью - ввести Запад в заблуждение»[47].

Представляет интерес и успешный образец историко-политологического анализа сотворения в сознании европейцев «русского другого» в XVI-XX вв., принадлежащий перу И. Ноймана[48]. Несмотря на то что периода Французской революции автор практически не касался, принципиально важен сделанный Нойманом вывод о том, что образ России выполнял функцию «конституирующего иного» для европейцев в XVII-XVIII вв., подтверждается и французскими источниками конца XVIII в.

Традиционно особой популярностью в историографии данной темы пользуется сюжет так называемого «Завещания Петра Великого». Вопреки некоторым утверждениям о том, что текст возник в годы Первой империи, сегодня установлено, что данный апокриф появился раньше. В годы Революции критики творчества «философов», разработавших теорию «просвещенного деспотизма», подвергли нападкам петровский миф и екатерининскую легенду. На смену апологетике «просвещенных деспотов Севера» пришла черная легенда о существовании «завещаний» Петра Великого и Екатерины II, в которой отразился страх перед Россией и ее возможной агрессией против Западной Европы. Начиная с середины XIX в. историки не оставляли попыток установить имя подлинного автора и обстоятельств появления знаменитого «Завещания Петра Великого». С середины XIX в. о «Завещании» было написано немало исследований, среди прочих отметим работы К. Н. Бестужева-Рюмина, С. Н. Шубинского, Е. Н. Даниловой, Н. И. Павленко, С. А. Мезина, М. Сокольницкого, С. Блан, Э. Журдан[49]. Изучение истории «Завещания» привело исследователей к заключению о том, что речь идет о пропагандистской фальшивке, созданной с политическими целями в последние годы XVIII в. Как явствует из исследований Блан, Мезина и Журдан, данный вопрос необходимо рассматривать в общем контексте эволюции в общественной мысли XVIII в. тезиса о «русской угрозе».

В своей статье Симона Блан предложила ответы на целый ряд вопросов, связанных с историей создания и изучения историками этого апокрифа[50]. На основе документов архива МИД Франции она проследила эволюцию отношения правящих кругов этой страны к тезису о «русской угрозе» в XVIII - начале XIX в. Как отмечает исследовательница, эта идея, на протяжении долгого времени имевшая хождение в дипломатической среде, приобрела в годы Революции, а затем Первой империи особую остроту и драматизм. Проведя подробный анализ идеологии тайной дипломатии Людовика XV, Блан убедительно опровергла давнюю версию о том, что автором «Завещания Петра Великого» был известный авантюрист шевалье д’Эон, и указала на польские корни данного апокрифического произведения, которое, по ее мнению, появилось в 1797 г. в среде польских эмигрантов.

Идеология петровского «Завещания» очень схожа с идеологией вымышленного текста так называемого «Завещания Екатерины II», адресованного якобы Павлу I. Тема вымышленных завещаний, тесно связанных с темой «русской угрозы», привлекла внимание Г. А. Лихоткина, посвятившего этому вопросу небольшую монографию. Авторство этого апокрифа, по мнению Лихоткина, принадлежало известному революционному публицисту и драматургу Сильвену Марешалю[51]. В своей «Истории России» (посмертное издание 1807 г.) он пытался развенчать мифы о просвещенном правлении Петра Великого и Екатерины II, стремясь опровергнуть Вольтера и других просветителей, «воздвигавших алтари» русским монархам по всей Европе. Г. А. Лихоткин подчеркивал, что для Марешаля борьба с прогрессистским мифом о России была прежде всего борьбой с Вольтером, которого публицист называл «придворным современной Семирамиды». Вместе с тем включенное в это сочинение Марешаля так называемое «Завещание Екатерины II» требует дополнительного изучения.

Важным шагом в разработке темы представлений французов о России стало исследование В. А. Сомова по истории французской «Россики»[52], в котором раскрываются многие аспекты творчества французов, писавших сочинения о России и ее правителях. Использовав фонды целого ряда архивов и библиотек, историк показал, каким было отношение к французской «Россике» в русской читательской среде. Внес он свой вклад и в изучение истории создания таких историко-публицистических сочинений, как «Жизнь Екатерины» Кастера, «История Петра III» Лаво и «Анекдоты о революции 1762 года в России» Рюльера.

Восприятию русской культуры французскими мемуаристами последней трети XVIII - первого десятилетия XIX в. посвящены исследования Е. Ю. Артемовой[53]. Автор использует богатый материал источников личного происхождения (путевые заметки, дневники, письма, мемуары), чтобы показать, как отдельные представители французского общества воспринимали различные явления русской действительности, светской и духовной культуры. Среди источников исследования Артемовой записки Сегюра, Ромма, Сен-При, Корберона, Фортиа де Пиля, Жоржеля и др. В силу того что объектом исследования являлась культура екатерининской России, эти сочинения были рассмотрены вне контекста просветительской мысли Франции того времени, что не могло способствовать достаточно полному выявлению всех причин «суперкритичности и предвзятости французов в оценке России»[54].

В связи с тем, что представления французов часто переплетались с представлениями, свойственными для других европейских народов, необходимо обратить внимание на то, что тема восприятия иностранцами российской культуры XVIII в. уже была успешно исследована на аналогичном английском материале. На основе сочинений путешественников и публицистов последней трети XVIII - начала XIX в. И. В. Карацуба проанализировала представления этих авторов о России и ее культуре, рассматривая эти представления в контексте английского общественного сознания. Важно, что автор уделила большое внимание методике анализа сочинений иностранцев о России и показала, что стереотипы восприятия России были прочно связаны с автостереотипами, то есть с восприятием англичанами самих себя[55].

Важное значение для нашего исследования имеют обстоятельные монографические исследования С. А. Мезина. Первое из них посвящено восприятию и осмыслению темы петровских реформ в Век Просвещения и Французской революции. В качестве источников С. А. Мезин использовал не только историко-публицистические и философские произведения, подобно большинству своих предшественников, но также документы французского МИДа и обширной публицистики конца XVIII в. (в том числе работы Мирабо, Малле дю Пана, Марешаля). Как в свое время и С. Блан, Мезин затронул историю эволюции идеи «русской угрозы», длительное время существовавшей в тени секретной дипломатии Версаля, а затем выплеснувшейся в сферу публичной политики. Не обошел вниманием С. А. Мезин и вопрос о «Завещании Петра Великого», показав, что идеи этого апокрифа были созвучны общим настроениям французского общества накануне Революции и тем, что наблюдались после 1789 г., а набиравшая популярность в европейской среде идеология «русской опасности» не имела прямой связи с представлениями русских того времени о Европе, не была сколько-нибудь адекватным их отражением. Вторая монография С. А. Мезина представляет собой развернутый анализ философских и политических взглядов Д. Дидро, в центре его внимания оказался вопрос о приобщении России к цивилизации с точки зрения просветителя[56]. С. А. Мезин показывает, как в 60-70-е гг. XVIII в. у Дидро формировалось отношение к России в ходе выработки собственной концепции цивилизации и в связи с теоретическими исканиями того времени. Выводы С. А. Мезина, актуализировавшие сегодня философское наследие Дидро, имеют важное значение для нашего исследования, поскольку «Энциклопедия» десятилетиями оставалась основополагающим научным трудом, откуда черпались сведения о России, и именно тексты философа были включены в сочинение Г. Т. Рейналя «История обеих Индий», которое имело большую популярность в годы Революции, служило авторитетным источником для многих публицистов и ученых. Из исследования С. А. Мезина видно, что идеи, критика и предложения Д. Дидро о новых реформах в России оказываются «строительным материалом» для нескольких поколений авторов, обращавшихся к «Россике»[57], и, как замечал философ, российскому монарху предстоит прекратить военные мероприятия в Европе, перенести столицу из Санкт-Петербурга, уничтожить крепостное право и обеспечить появление «третьего сословия»[58]. Как раз вокруг этих тезисов и будут формулироваться концепции развития России на рубеже XVIII-XIX вв. уже в контексте революционных событий.

В раннее Новое время конфессиональная принадлежность нередко имела большее значение, чем национальная идентификация. Соответственно религиозный фактор в восприятии России жителями Западной Европы, по мнению ряда современных исследователей, играл чрезвычайно важную роль на протяжении XVI-XVII вв. и большей части XVIII в. Наиболее значительной работой из числа современных исследований на эту тему является монография Франсин-Доминик Лиштенан «Три христианства и Россия»[59]. На основе многочисленных западноевропейских источников (мемуарных свидетельств, записок путешественников) она проследила эволюцию отношения европейцев к православию на протяжении XV-XVIII вв. Автор особо обращает внимание на трактовку путешественниками отношений между государством и церковью в России при Екатерине II, а также поднимает вопрос о соотношении письменной и устной традиции в процессе создания образа русского православия в Европе. Затрагивает Лиштенан и период Французской революции. Отметив то обстоятельство, что события 1789 г. не только не ослабили, а скорее обострили давнюю дискуссию о России, она разбирает свидетельства наиболее известных в историографической традиции авторов: Шерера, Шантро, Фортиа де Пиля, Форнеро и Массона. Лиштенан показывает, что в конце XVIII в. как в республиканском, так и в роялистском лагерях, наблюдалось непонимание и неприятие православной церкви. Если в глазах республиканцев православие способствовало нарушению прав человека, поскольку оно «культивировало народный фанатизм», а состояние России напоминало о состоянии Франции при Старом порядке, то роялистам оно представлялось не вполне полноценным (по сравнению с католичеством) культом, который, однако, сыграл позитивную роль, позволив уберечь Россию от проникновения республиканских идей[60].

В работах Т. В. Партаненко привлечены в качестве источников многочисленные французские мемуары и дневники XV-XX вв.[61] По мнению автора, период 1789-1799 гг. существенно отличался тем, что «события Революции заставили забыть о полемике вокруг России». Особое внимание Т. В. Партаненко и В. А. Ушаковым уделяется существованию в революционной Франции стереотипа «русской угрозы»[62], анализируется здесь и тема т. н. петровского «Завещания», однако новые, ранее не опубликованные или архивные материалы не использовались[63].

Опыт анализа социокультурных аспектов восприятия России был предпринят в исследовании Н. Ю. Вощинской на основе четырех хорошо известных сочинений французской «Россики» последней трети XVIII в. (Ж. Шаппа д’Отроша, Л.-Ф. Сегюра, Ш. Массона и А. Фортиа де Пиля)[64]. Исследовательница изучила мнения этих авторов о государственном устройстве России, православной церкви, русском национальном характере и ряде других аспектов российской действительности[65]. Определенный интерес представляют также статьи В. С. Ржеуцкого и М. С. Неклюдовой[66], которые исследовали малоизвестные сочинения о России Н. Форнеро и В. Комераса. В первом случае пропаганда французской Директории дает хорошее представление об официозе накануне брюмера, во втором случае анализируются тексты времен Консульства, отражавшие точку зрения элиты в момент наивысшего сближения Росси и Франции. В частности, А. Банделье и В. С. Ржеуцкий рассматривают творчество республиканца Форнеро, его противостояние российской «пропаганде» наравне с хорошо известным примером Ш. Массона[67]. Хронологически вышеуказанные тексты разделены двумя или тремя годами, но амплитуда колебаний в восприятии Российской империи очень заметна. В последнее десятилетие вышли и фундаментальные работы Н. В. Промыслова[68] и А. В. Гладышева[69], в которых рассматривается образ России в период наполеоновских войн. Н. В. Промыслов представил результат многолетней работы в архивах России и Франции, последовательно рассмотрел перепетии развития представлений о Российской империи в контексте наполеоновской пропаганды, он использовал не только официоз (памфлеты Лезюра и других), но и обширную корреспонденцию, в том числе переписку личного характера - письма французских солдат и офицеров периода Отечественной войны 1812 г. Для нас важно, что все тексты источников этой монографии принадлежат авторам, пережившим Революцию взрослыми людьми, или тем, которые родились в 1780 - начале 1790-х гг. Помимо традиционных сюжетов в образе страны (рассуждения французов о власти в России, о состоянии «варварства» крестьян, о «религиозных предрассудках») автор раскрывает тему восприятия российского пространства и климата, ведь давние философские идеи Ш. Л. Монтескье были связаны и с реальностью, а личные впечатления участников событий 1812 г. во многом стали важной вехой в восприятии Восточной Европы. Н. В. Промыслов приходит к обоснованному выводу, что столкновение французов непосредственно с российским пространством и климатом, голодом, воображаемыми категориями «варварства» и «отсталости» противника превращало военные действия 1812 г. в «эпическое сражение со стихиями», а неудачная для французов кампания была использована для закрепления новых национальных мифов в самой Франции[70]. Новые представления о России, связанные с эпохой наполеоновских войн, базировались на прежних, еще времен конца Старого порядка и Революции во Франции. Важный аспект исследования Н. В. Промыслова более детально отражен и в коллективной монографии об образе России во французской прессе конца XVIII - начала XIX в.[71] Важной вехой в методологии исследования представлений о России и россиянах в эпоху наполеоновских войн являются монография и статьи А. В. Гладышева, где на примере кампании во Франции 1814 г., на основе большого массива архивных источников предлагается новая концепция формирования образов страны в период военных конфликтов. При исследовании периода 1798-1799 гг. материалы и источники, привлеченные А. В. Гладышевым, ретроспективно помогают осознать механизмы функционирования образов военного противника, в частности казаков, в представлениях не только политической элиты Франции, но и широких слоев ее населения на протяжении весьма длительного периода[72].

Вместе с тем стерепотипы о России рассматриваемой эпохи были тесно связаны с «имперским мифом» времен Екатерины II, распространявшимся в 1760-1790-х гг. в культурном пространстве Европы. Этому важнейшему аспекту, помогающему понять истоки формирования представлений о России во Франции эпохи Революции посвящены монографии В. И. Проскуриной[73], по мнению которой сама императрица Екатерина II «создавала цивилизованный ландшафт империи - воображаемый, ментальный, мало соотносящийся с реальным пространством и временем», что было частью задачи «переформатировать» русское пространство, сделать его частью европейской цивилизации[74].

Стоит также отметить, что междисциплинарный характер имаго- логических исследований предопределил повышенное внимание к интересующей нас теме со стороны филологов, философов, культурологов и политологов[75]. Для работ культурологов и политологов свойственна широта охвата, построение выводов этих исследователей связано с их собственными концептуальными взглядами на тему, но они не всегда имеют конкретно-исторический характер, а основой таких исследований служили чаще всего уже хорошо известные источники[76].

Американский исследователь М. Э. Малиа посвятил данной проблеме монографию «Запад и русская загадка. От медного всадника до мавзолея Ленина»[77], в которой анализирует то, как трансформировались представления о Российской империи и Советской России в Западном мире. В связи с нашим исследованием интерес представляют две первые главы, где Россия предстает для западных наблюдателей как образец сначала «просвещенного деспотизма», а затем «восточного деспотизма». В центре внимания Малиа в этих главах находится восприятие российского варианта просвещенного «деспотизма» на Западе, прежде всего во Франции, а также точки зрения рождавшегося гражданского общества на монархическую Россию после того, как мечты европейцев о просвещенном идеальном правителе в революционном 1789 г. достигли своего пика и вскоре исчезли. Малиа осторожен с использованием терминов; так, в одном из немногих случаев, когда он говорит о «либеральном общественном мнении», речь идет о реакции в Англии и Франции на второй и третий разделы Польши, но он не расшифровывает эту концепцию[78]. В другом случае он высказывает тезис о том, что просвещенная элита XVIII в. (аристократы, философы, политики и другие) не противопоставляла Россию Западу, а Запад России, несмотря на все свои разногласия, элита полагала, что Россия - это продолжение Европы на Восток; культурных категорий, позволявших бы такое противопоставление, еще не существовало[79]. Но политическая риторика и реальная политика не совпадали. Победы революционных армий Франции в 1794-1795 гг. настолько расстроили «концерт европейских держав», что выгодоприобретательницей в итоге становится именно Россия, получившая, по мнению Малиа, полную свободу действий в «своей части мира»[80]. Монография Малиа имеет ценность, как опыт широкого обобщения по данной теме, хотя многие утверждения автора нуждаются в уточнении или изначально имеют дискуссионный характер. Например, тезис о том, что в 1768 г. европейские наблюдатели смотрели на Россию как на мощное государство, но не уделяли большого внимания ее социальной системе[81]. (Вышеперечисленные труды российских, французских, английских истори ков показывают, что вопрос о цивилизационном пути России и ее общественной структуре был основным для большинства мыслителей XVIII в., а тезисы о «русской опасности» использовались прежде всего в прессе, особенно в периоды военных конфликтов.) Выводы Малиа о том, что новый образ России в Европе формировался не до, а после 1815 г., вполне укладывается в устоявшуюся в англо-американской историографии концепцию. По его мнению, «золотая легенда» о России (точнее, легенда об успехе Просвещения в России) именно в это время была деактуализирована, а ей на смену пришла «черная легенда» о русском деспотизме[82]. Отметим, что Мартин Малиа в своей монографии не останавливается специально на сочинениях о Российской империи, опубликованных в период Французской революции и наполеоновских войн.

Аргентинский исследователь Е. Адамовский - автор обобщающего труда «Евроориентализм. Либеральная идеология и образ России во Франции (1740-1880 гг.)»[83] предпринимает попытку обобщения очень широкого спектра мнений. Его труд - конкретизация и развитие выводов Малиа, но уже только на французском материале. Самого же Е. Адамовского интересует эволюция образа России в либеральном дискурсе протяженного периода - с 1740 до 1880-х гг. Адамовский рассматривает сначала философские дебаты о России в период «от Монтескье до Мабли», роль Дидро в зарождении «либерально-буржуазного» образа России и, наконец, эволюцию «либерально-буржуазного» образа России в текстах Леклерка, Левека, Шерера, Сегюра. Разбираются социалистический и консервативный взгляды на Россию, эволюция ее образа в среде ученых, развитие «дискурсивной формации о евроориентализме», параллели между восприятием образов России и США. При этом автор в определении хронологии своей работы ссылается на броделевский термин «большой длительности». Можно в этом усмотреть и определенное влияние авторов «критической школы» французской историографии. Адамовский предлагает относительно краткий и ретроспективный очерк взглядов известных мыслителей на современную им Российскую империю, сознательно абстрагируясь от рассмотрения того, как на эти самые взгляды влияли военные конфликты, дипломатия, динамика торговых отношений и культурных связей. Введение Адамовским своей особой терминологии делает эту работу оригинальной, но требует уточнений. Ведущие исследователи творчества Дидро и других просветителей, их связей с Россией аналогичными конструкциями не пользуются[84]. Определить тех или иных просветителей в качестве основателей некоего «либеральнобуржуазного» типа дискурса можно с большой натяжкой[85]. Скептические оценки российской политики, представителей правящей династии, «петровского мифа», критика внешней политики Екатерины II звучали и со стороны условных «либералов», и со стороны условных «консерваторов», если, конечно, нарушая научный принцип, перенести эту политическую классификацию, устоявшуюся только после Революции, в середину XVIII в.[86] Синтез Адамовского в виде «либерально-буржуазного» образа и вовсе выглядит оксюмороном. Термин «буржуазия» в разные периоды имел разное значение, во второй половине и конце XVIII в. вообще нельзя говорить о единстве этой социальной группы[87]. Социальная стратификация раннего Нового времени не связана с формированием политической идеологии века XIX в. Иначе говоря, связка понятий «буржуазия» и «либерализм» выглядит как плод воображения, умозрительная социологизация. Искусственный конструкт предопределяет и искусственность выводов автора. Источники периода Французской революции и Наполеоновских войн Адамовский специально не анализирует.

В контексте изучения социокультурной проблематики данной эпохи рассматриваются коллективные представления французов о России в канун и во время Отечественной войны 1812 г. В. Ададуровым[88]. Новаторский подход к известным проблемам позволяет автору полагать, что авторы революционной поры продолжали ретранслировать фобии и предубеждения: «Эти предшественники современных политологов, прибегая к аргументам не только злободневного, но и исторического характера, пытались отождествить ценности западной цивилизации с современной моделью французского общества, а варварство с ее консервативным русским антиподом»[89]. На наш взгляд, работа В. Ададурова, который делает сравнительный анализ текстов 1790-х и 1800-х гг. (П. Парандье, Ш.-Л. Лезюра и др.), проводя линию преемственности вплоть до В. Хантингтона, еще раз показывает, что изучение памфлетов периода Французской революции 1789-1799 гг. остается открытой темой для исследования[90].

Таким образом, несмотря на обилие серьезных научных работ истории формирования представлений о Российской империи в Европе Века Просвещения, о проблематике франко-российских отношений конца XVIII в., стойкий исследовательский интерес к ним не ослабевает ввиду применения новых исследовательских методик, концепций, но гораздо реже в связи вовлечением в научный оборот новых архивных источников. Однако разные аспекты соответствующей тематики изучены далеко не равномерно. Так, история эволюции образа России в общественном мнении Франции периода Революции по-прежнему остается одним из недостаточно исследованных сюжетов.

§ 2. Источники исследования

Изучая образ России конца XVIII в., мы попытаемся посмотреть на страну глазами французских современников - представителей политической элиты общества, используя, прежде всего, понятия, принципиально важные для французского общественного сознания Века Просвещения, а также термины, появившиеся в гуманитарных науках значительного позднее, но имеющие определяющее значение для исследования.

История формирования политических элит Франции XVIII - начала XIX в. имеет богатую историографию[91]. Ранее понятие «просвещенная элита» практически не использовалось ни в советской, ни в постсоветской историографии Французской революции XVIII в. В зарубежной литературе оно получило распространение относительно недавно - с середины 60-х гг. XX в.[92] Подробно роль просвещенной элиты в политических событиях конца XVIII в. проанализировали Ф. Фюре и Д. Рише. По их мнению, просветительские ценности оказались главным интегрирующим фактором революционной или, в терминологии того времени, «национальной» партии, образованной выходцами из трех сословий: «Все эти люди национальной партии, дворяне и ротюрье, парвеню или уже с “положением” были, прежде всего, детьми своего века, выросшими на идеях Просвещения»[93].

По мнению Ги Шоссинана-Ногаре, год 1789 г. не только спровоцировал развитие демократических процедур, но и кризис в определениях элит. Общественное мнение начинает обсуждать вопрос о том, какие основания служат для определения групп элит, представляющих интересы нации и обеспечивающих функционирование государственных институтов. В XVIII в. традиционно полагали, что ответственность элиты связана с владением собственностью, доходов от нее и наличием времени для исполнения государственных функций. Собственность служила и гарантией патриотизма элиты, ее рвения защищать интересы государства, так как она непосредственно связывала личные интересы с интересами нации. С этим принципом смыкалось и традиционное недоверие по отношению к непривилегированным подданным, неграмотным и собственностью не владевшим. Но еще к середине XVIII в., по известному замечанию А. де Токвиля, «самыми влиятельными политиками» во Франции сделались литераторы, которые и задавали тон общественному мнению. По словам автора «Старого порядка и Революции», «политическая жизнь оказалась вытесненной в литературу», а интеллектуалы, хотя и не участвовали в управлении государством, играли ту роль, которая прежде отводилась людям, от природы наделенным качествами «лидеров» общественной жизни[94]. Общественное мнение противостояло государственной власти, литература политизировалась, а политика «литературизировалась», вслед за Токвилем отмечает и Р. Шартье. Эта новая идеология, тяга к идеальному миру, созданному воображением литераторов, выработка общих вкусов, интересов, политического языка способствовали и стиранию граней между сословиями, различными верхними стратами общества, «ставило их на одну доску»: новые идеи объединяли «всех, кто стоит выше народной массы»[95] (тогда как привилегии и преимущества аристократии только усугубляли кризис, впереди были радикальные перемены). Сообщества (клубы, салоны, ученые общества, кружки, ложи и т. д.) превратились в независимые центры, где мыслителями вырабатывались новые нормы общественной жизни, рождалась политическая законность, так интеллектуалы становились творцами новой политической культуры, новой элитой[96]. Начавшаяся Революция, революционный активизм народных масс, их участие в защите территории от внешнего врага только в период между 1789 и 1795 г. серьезно расшатали старую концепцию элит, но не уничтожили. Даже в начальный период Революции гражданственность, цивизм увязывались с наличием собственности, а принцип равенства граждан, провозглашаемый революционерами, не означал введения всеобщего избирательного права[97]. В круг политической элиты после 1789 г. влилась масса новых людей, среди них представители всех общественных страт, ранее не имевших никакого отношения к управлению государством[98]. Принцип наличия собственности в этот период не имел большого значения: вхождение в элиту зависело от степени публичности, узнаваемости персоны, ее личных компетенций, талантов, тех или иных «заслуг» перед Революцией[99]. И даже принятие Конституции III года, введение имущественного ценза, а затем постепенное формирование в обществе новой устойчивой социальной группы «нотаблей» в 1790-е гг.[100] еще не изменило ситуации: революционные потрясения, вызванная ими небывалая социальная мобильность, электоральные процессы, реформы, развитие института общественного мнения позволяли выдвигаться на политическую сцену тысячам людей, никогда к старым «элитам» не принадлежавших[101]. Большинство франкоязычных публицистов, писавших о России в конце XVIII в., принадлежали к числу представителей именно этой новой революционной элиты.

Одним из основных понятий, которое широко используется в монографии, также является категория «этнического стереотипа», подробно разработанная и активно применяемая сегодня в научной литературе по проблемам национальной идентичности. Согласно концепции, предложенной У. Липпманом еще в 1922 г. и с тех пор получившей широкое распространение в исследованиях по общественным наукам, стереотип нужно рассматривать как принятый в исторической общности образец восприятия, фильтрации, интерпретации информации при распознавании и узнавании окружающего мира, основанный на предшествующем социальном опыте[102]. В своей книге Липпман предвосхитил основные смыслы, которые в дальнейшем исследователи обнаружили в стереотипах, а само понятие прочно вошло в обыденный язык[103]. Этническим же стереотипом называют существующий в коллективном сознании нации устойчивый образ самой себя или другого народа. Всякий стереотип коллективного сознания является своеобразным социальным конструктом и выступает источником мотивации социально значимых действий данной общности; он тесно связан с языковым фактором и имеет дискурсивную природу. Дискурс как устоявшийся и закрепленный в языке способ видения мира и упорядочения действительности не только отражает этот мир, но и проектирует, тем самым участвуя в его создании[104]. Соответственно и этнический стереотип, отражая представления нации-этноса о самой себе и о других народах (как правило, очень пристрастные), формирует свою особую реальность. Подобные представления укоренены в прошлом, имеют коллективный характер и наследуются индивидами через воспитание, влияние среды и воздействие общественного мнения[105]. Вместе с тем этнический стереотип отнюдь не является исключительно субъективным и произвольным мнением о той или иной этнической общности, а представляет собою ее образ, который, пусть в искаженном виде, все же отражает определенный аспект существующей реальности, а именно - свойства двух взаимодействующих общностей и их взаимоотношения[106].

Стереотипы имеют выраженное эмоциональное содержание, поскольку содержат в себе оценку - положительную или отрицательную. Главное в стереотипном мышлении - стремление отделить себя и «своих» от «других», свои национальные признаки от тех, которые якобы принадлежат «аутсайдеру». Стереотипная оценка может распространяться как на свою, так и на другие нации, но при этом всегда является обоюдоострой, характеризуя не только того, кто является объектом стереотипных суждений, но и того, кто такой стереотип создал. Характерным свойством стереотипа является его высокая резистентность и низкая изменяемость под влиянием поступающей информации[107].

Другим важным для настоящего исследования понятием является такая категория различных отраслей гуманитарного знания как «общественное мнение». Несмотря на обилие специальной литературы по этому вопросу[108], в исторической науке не сформировано единого общепринятого определения этого понятия. Можно согласиться с К. М. Бэйкером, отметившим, что «исчерпывающий анализ понятия “общественное мнение” в политической культуре Франции XVIII в. еще предстоит сделать»[109]. Поэтому мы только в общих чертах обозначим те его черты, которые наиболее часто отмечаются в научной литературе. Сейчас доминирует мнение о том, что говорить о специфическом феномене «общественного мнения» допустимо начиная с XVIII в.[110], поскольку именно в этот период в европейских странах сложились основные предпосылки для формирования автономной от власти «публичной сферы», в рамках которой стало возможным обсуждение фактов общественной жизни, науки, искусства и т. д. В течение первых десятилетий XVIII в. «общественное мнение» (opinion publique, public opinion) являлось скорее не мнением публики (в широком смысле, который это слово имеет сегодня), а превращенным в «публичное мнение» мнением социальной, политической элиты. Оно противопоставлялось не мнению народа (подавляющее большинство, которое все еще состояло из малограмотных крестьян и не имело пока мнения в политике), но частным интересам «политических группировок», которые в представлении «просвещенной» элиты находились тогда у власти. Таким образом, «общественное мнение» являлось механизмом идеологического противоборства, в которое вступили интеллектуальные элиты с целью легитимизации их собственных политических требований и ослабления королевского абсолютизма.

В рамках нашей работы уделяется внимание именно произведениям о России представителей политической элиты Франции периода 1789-1799 гг. Сделано это по ряду причин. Во-первых, именно политическая элита определяла направление внимания читающей публики, во-вторых, ей же принадлежало право фиксировать порядок дискурса о собственно французском или иных обществах, в период Революции это становится правилом без исключений. В-третьих, политическая элита в 1789 и последующие годы остро реагировала на действия российского двора по отношению к революционной Франции, тогда как большая часть населения оставалась во власти коллективных представлений о «близких» врагах (например, Австрии, Англии, Пруссии, Испании, некоторых итальянских государствах)[111]. Результатом этой реакции и становились десятки сочинений на русскую тему, выходившие на французском языке. И если периодическая печать зачастую оставалась анонимной и в большинстве своем, если принимать в расчет печать в масштабах всей страны и сопредельных регионов, не всегда уделяла России большое внимание, то сочинения дипломатов, литераторов, политиков чаще всего, даже выходившие анонимно, связывались с именем того или иного автора (порой и ошибочно), а вопрос об определении авторства всегда стоял в числе первых.

Сам термин «общественное мнение» претерпел в политической культуре Века Просвещения большую эволюцию. Для Ж.-Ж. Руссо, «общественное мнение» - это коллективное выражение нравственных и социальных достоинств народа, его чувств и убеждений в том виде, в котором они проявляются в нравах и обычаях нации и ис- пользуются в суждениях, которые эта нация имеет относительно частных поступков. В этом смысле «мнение» является источником репутации и уважения среди людей, критерием суждения о характере и красоте, источником наказания за безнравственные и неподобающие действия. Руссо считает, что попытки насильственно изменить «общественное мнение» обречены на неудачу[112].

По мнению Руссо, государство основано на трех типах законов: общественном праве, уголовном праве, гражданском праве, но к ним примыкает четвертый тип - он записан в сердцах граждан государства, и его следует охранять от порчи - это общественное мнение, от которого зависит успех всех остальных законов. В этом контексте имеется единственное определение общественного мнения у Руссо: «Общественное мнение есть своего рода Закон, служителем которого выступает Цензор; он лишь применяет этот закон, по примеру государя, к частным случаям... Цензура оберегает нравы, препятствуя порче мнений, сохраняет их правильность, мудро прилагая к обстоятельствам, иногда даже уточняет их, когда они еще не определенны»[113]. Иначе говоря, общественному мнению придается качество морального авторитета, и в роли цензора должен выступать, по мнению философа, маршальский суд чести. Важно заметить, что, с точки зрения Руссо, «общественное мнение» является синонимом «общего мнения», выражением «общей воли». Поэтому любое выражение альтернативных мнений («частных мнений»), противоречащих «общему», мешает принятию правильного решения. Власти должны просвещать «общую волю», чтобы народ никогда не ошибался[114].

Схожую трактовку «общественного мнения» можно обнаружить в трудах Дюкло, Мирабо, Гельвеция, д’Аламбера, Мерсье де ла Ривьера, Мабли, Бомарше, Гольбаха между 1750 и 1780 г. Приблизительно с 1770 г. термин приобретает новые коннотации и более определенное политическое звучание. Дюкло в издании «Размышлений о нравах» (1767 г.) отмечал: «...из всех властей, власть мыслящих людей, не будучи заметной, наиболее велика. Могущественный повелевает, а писатели управляют, поскольку, в конце концов, именно они и формируют общественное мнение, которое рано или поздно покорит или опрокинет все разновидности и деспотизма»[115]. В свою очередь, Рейналь более определенно писал об общественном мнении, как о явлении политическом: «Общественное мнение у размышляющей и рассуждающей нации является законом правления. Никогда не надо идти на столкновение с ним, если того не требуют общественные интересы; никогда не следует противоречить ему, не убедив общество в том, что оно заблуждается»[116]. Таким образом, правительство, которое не прислушивается к общественному мнению, по мысли просветителей, становится инструментом деспотизма.

Просвещенное общественное мнение к концу века рассматривалось как политическая сила. Например, Л.-С. Мерсье писал в 1782 г.: «За тридцать лет совершилась великая и важная революция в наших воззрениях. Общественное мнение сегодня в Европе является решающей силой, которой не сопротивляются; таким образом, признавая успехи Просвещения и изменения, которые они должны произвести, можно надеяться, что они принесут в мир наивысшее благо и что тираны всякого рода содрогнутся перед трубным гласом всеобщего негодования, который раздается по всей Европе и стремится разбудить ее»[117].

Основные предпосылки становления общественного мнения XVIII в. связаны с культурой чтения и производством книги. Не случайно Век Просвещения часто называют веком «революции в чтении». Увеличивалось количество книг: если в начале столетия в Англии издавалось 21 тыс. книг, то в 1790 г. уже 65 тыс. Печатная продукция росла не только по массе, но и существенно изменялась по содержанию. Религиозная книга, преобладавшая в XVII в. и в самом начале XVIII в., отступала перед беллетристикой, перед сочинениями, посвященными науке и искусствам. Помимо разрешенной печатной продукции широко циркулировали книги, которые издатели называли философскими: подпольно распространялась порнографическая литература, радикальные сочинения просветителей, сатиры, памфлеты, обличавшие деспотизм монархов и развращенность дворянства. Книги стали более доступными, появились издания малого формата, и чтение становилось все более легким занятием. Наиболее заметные перемены произошли в сфере периодической печати[118].

Эволюционировали и формы социальной коммуникации. Широкая гамма обществ, салонов и иных мест, где встречались люди в эпоху Просвещения, отличалась от традиционных форм общения тем, что это были частные объединения индивидов, разделявших общие вкусы, ценности и идеи. Эти новые формы были весьма разнообразны, но всегда представляли альтернативу семье, церкви, профессиональным корпорациям - то есть тому, что служило опорой иерархизированного и патриархального старого уклада. Они играли важную роль в том, что известный немецкий философ и социолог Ю. Хабермас назвал «новой публичной сферой», в рамках которой частные лица собирались вместе, чтобы публично обмениваться мнениями. Новые формы общения подрывали устои господствующего строя, люди стремились доказать, что свободный обмен идеями необходим для умственного и социального прогресса. Главным центром дискуссий для высших слоев общества стали аристократические салоны, читательские клубы и масонские ложи. В свою очередь, кафе и таверны превратились в арену для плебейского политического дискурса, однако отсутствие стабильного способа сообщения между двумя этими сферами препятствовало формированию однородного общественного мнения[119]. Начиная с 1789 г., когда появился механизм сообщения между двумя центрами политических дискуссий, элитарным и народным, которые существовали при Старом порядке раздельно, «общественное мнение» начинает приобретать однородный характер и становится подлинной «трибуной разума» для всего общества[120].

Общественное мнение эволюционировало вместе с политической системой. Многие современники осознавали, что не все граждане способны вершить суд и содействовать формированию просвещенного общественного мнения. Например, Р. Шартье считает, что, «когда мнение, становясь общественным, перестает быть пассивным... превращается в могущественную силу, оно утрачивает всеобщий характер и фактически в его формировании перестают участвовать люди, недостаточно сведущие, чтобы выносить приговоры, а таких людей необычайно много»[121]. В этой связи обратим внимание на выводы известного историка П. Генифе, который отмечает, что и «в самые мрачные дни 1793-1794 гг. продолжал существовать своего рода остов общественного мнения, оказывающий влияние на решения и поступки правителей», однако, хотя «это мнение находило отклик в окружении главных лидеров... провинция не участвовала в этом представлении... Общественное мнение существовало только в Париже»[122].

В современной науке существует множество различных определений термина «общественное мнение». «Общественное мнение - один из способов существования и проявления массового сознания, в котором выражается реальное отношение большинства народа или социальной группы к фактам, событиям, явлениям и процессам действительности, затрагивающим их потребности и интересы. Формирование и развитие общественного мнения происходит как целенаправленно - в результате воздействия политических организаций и социальных институтов на сознание общества, так и стихийно - под влиянием жизненных обстоятельств, социального опыта и традиций. Общественное мнение - не механическая сумма отдельных мнений, а результат их взаимообмена, обогащения, взаимопроникновения, своего рода концентрированное выражение коллективного разума»[123]. Исходя из данного определения, необходимо добавить, что общественное мнение представляет собой важный фактор воздействия на идейную среду, на идеологический климат и на политическую жизнь страны. Общественное мнение - это не просто «состояние умов», «коллективность чувств», но и один из важных механизмов социального взаимодействия людей. Общественное мнение вырабатывает коллективные представления и суждения об общих делах, событиях, явлениях, устанавливает нормы поведения, в значительной мере определяет практические пути решения значимых для общества проблем[124].

* * *

Настоящая работа основана на широком круге источников, преимущественно опубликованных (публицистики, мемуаров, речей и выступлений политических деятелей), но также с привлечением и некоторых материалов из фондов архивов[125].

Выявленные источники можно разделить на две основные категории: 1) памфлеты и другие публицистические произведения, посвященные непосредственно России, 2) политическая публицистика, в которой российская проблематика затрагивалась косвенно (например, памфлеты о Речи Посполитой и ее разделах, русско-турецкой войне, доклады о внешнеполитическом положении Франции). Исходя из этой классификации охарактеризуем основные группы источников. Пресса в данном исследовании использовалась по ряду объективных причин только для дополнения к памфлетам[126]. Во- первых, периодическая печать, влиявшая на общественное мнение, создавалась в сжатые сроки и отражала сиюминутные колебания, мало касалась вопроса о путях цивилизации России, о ее исторической роли в системе международных отношений или же освещала эту тему в формате коротких информационных заметок. Во-вторых, газетные статьи о России - это нередко анонимные произведения или заметки, перепечатанные из газет других стран. В-третьих, жанр периодического памфлета эпохи Революции не представляет материалов для настоящего исследования, в отличие от авторских произведений. Вопросу о роли французской периодической печати в формировании образа России в рассматриваемый период посвящена отдельная коллективная монография[127].

Первую группу источников составляет публицистика революционных лет, непосредственно посвященная России и русскому вопросу: произведения Малле дю Пана (1789)[128], Пейсонеля (1789), Бастеро (1791)[129], Шантро (1794)[130], Шерера (1792)[131], Кастера (1797)[132], Тибо де Лаво (1797)[133], Форнеро (1799)[134], Рюльера (1-е изд. 1797)[135], Рише- Серизи (1797)[136]. Все эти произведения отобраны для настоящей работы по следующим принципам: а) общий жанр (политические памфлеты), б) общее время создания и публикации (1789-1799 гг.).

При выборе источников настоящего исследования за основу был принят каталог «Россики» II-й половины XVIII в. и начала XIX в., подготовленный В. А. Сомовым в 1986 г.[137] Однако подробное изучение каталогов Российской Государственной Библиотеки, Государственной Публичной Исторической Библиотеки, Российской Национальной Библиотеки, Института научной информации по общественным наукам РАН, а также размещенных в Интернете каталогов зарубежных библиотек, позволило дополнить и уточнить список работ о России. Например, некоторые из используемых нами работ нельзя отнести к «Россике», они посвящены международным проблемам или событиям в Польше (Карра, Пейсонель, Гарран-Кулон), хотя значительная часть этих сочинений посвящена именно России. Также во всеохватывающий каталог «Россики» В. А. Сомова по объективным причинам не были включены публицистические произведения революционеров и их современников, доклады Конвенту и Директории, а также публицистическое сочинение Малле дю Пана «Du peril de la balance politique...», тогда как для настоящего исследования они имеют важнейшее значение.

Основными критериями при выборе источников была не только дата их издания (с 1789 по 1799 г.), но и значимость этих сочинений для формирования общественного мнения. Иными словами, работы, изданные значительно позже, а также источники личного характера (независимо от даты их написания) не входили в общий круг чтения эпохи Революции, а следовательно, не могли служить инструментом для формирования общественного мнения.

Череду памфлетов революционной эпохи, посвященных России, открывает книга «Об угрозе политическому балансу Европы, или рассмотрение причин, разрушивших его на Севере со времени восшествия Екатерины II на российский престол»[138]. Сочинение это вышло анонимно, но это не повлияло на его высокую популярность. Книга не осталась незамеченной в революционной Франции, где высказывались различные предположения о личности ее создателя. Так, в 1792 г. публицист Мейе де ля Туш (1760-1826) в анонимно изданной брошюре «История мнимой революции в Польше»[139] называл автором данного произведения Клода-Шарля де Пейсонеля, некогда королевского дипломата в Османской империи, а затем - сочинителя книг о торговле и дипломатии[140]. Мейе считал несомненным, что книги Пейсонеля выходили благодаря финансовой поддержке Оттоманской Порты, но тем не менее так писал о данном памфлете: «Я не слышал, чтобы кто-либо ответил на это сочинение... думаю, что еще не отдали должного господину де Пейсонелю: есть в его сочинениях замечания и размышления, которые следовало бы обсудить»[141].