Черные крылья Ктулху — 2

— Не очень-то лестная история, правда? Я слушал, и мне казалось, будто все это происходило с кем-то, кого я знал, но непохоже, что со мной. Хотя, по-видимому, это все же про меня.

Федор напечатал: «Вероятно, расщепление личности, вызванное неудовлетворительным самовосприятием».

— Но с прошлого года ваши воспоминания кажутся вам… вашими?

— Верно, с прошлого года. Все теперь кажется реальным. Из того, что было прежде, я ничего не могу припомнить, если только кто-то мне не подскажет, но и тогда… это похоже на то, как восстановить в памяти давно увиденную телепередачу. Хотя на самом деле я этого тоже не помню…

Роман перевел взгляд на свисающую с потолка викторианскую люстру:

— Эта люстра висит здесь уже сотню лет.

— Вообще-то, я бы предположил, что она даже более старая, ведь дом был построен в начале девятнадцатого века, — рассеянно заметил Федор, пристраивая ноутбук таким образом, чтобы Роман не видел, что он печатает.

— Нет, — уверенно возразил молодой человек, — ее повесили здесь в начале двадцатого столетия. Хотя изготовлена она была в девятнадцатом.

Федор записал: «Возможно, мегаломания? Синдром ложной эрудиции?»

— По словам вашей матери, вы не уверены, что вас зовут Роман. Хотя она показывала вам свидетельство о рождении. Вы считаете, что свидетельство…

— Фальшивое? Ненастоящее? Что это часть заговора? — Роман усмехнулся. — Совсем нет! Я говорил лишь, что чувствую: мое имя не Роман. Я отзываюсь на него просто удобства ради. А каково мое настоящее имя — я действительно не представляю. Роман Боксер — это правильное имя. И неправильное. Но не нужно терять время и допытываться, почему это так. У меня нет ответа на ваш вопрос.

— И началось это, когда вы гуляли по пляжу…

— Да. В сентябре прошлого года. Мы отправились на остров Сэнди-Пойнт. Я и… ну, мать. У нее на острове есть небольшой домик… так мне стало известно. Мои настоящие воспоминания начинаются… собственно, с той самой минуты, когда я в тот день пришел на пляж. До того я почти ничего не помню. Она пробуждала кое-какие воспоминания, но… — Он прочистил горло и продолжил: — Знаете, у меня были такие странные ощущения с того момента, как я ступил на песок. — Роман мрачно улыбнулся. — Я чувствовал, что я — это не я. А затем… Об этом не поведать в двух словах…

— Прошу вас, расскажите мне свою историю.

Лицо Романа просветлело, и он начал повествование:

— С удовольствием. У меня уже набралось с полдюжины записных книжек, заполненных всякими историями. Но эта — чистая правда. В общем, стоял чудесный день бабьего лета. Мне хотелось побыть одному. Эта женщина, которая настойчиво называет себя моей матерью… она и тогда часто пробуждала во мне тягу к одиночеству, поэтому я отправился на Напатри-Пойнт. Как вам известно, это большая прибрежная песчаная коса. Море казалось синим-синим, пушистые облака скользили по такому же синему небу — настоящая почтовая открытка. Никого — только я и чайки. Понимаете, я не питаю особого интереса к прогулкам по берегу моря. Меня ничуть не привлекают всякие непонятные предметы, приносимые волнами. И еще этот запах моря — так могло бы пахнуть какое-то гигантское животное. Я бы лучше сходил в библиотеку. Но я постоянно слышу разговоры о том, как море служит источником вдохновения для многих людей. Я стремлюсь приобщиться к тому Огромному Нечто, которое таится вдали. Посему я шел по пляжу, пытаясь избавиться от странного чувства внутренней дезориентации. И я в самом деле проникся тем, как причудливо лучи света пронзают гребешки волн, уподобляя их синему стеклу. Я ладонью прикрыл глаза от солнца и устремил свой взор вдаль над волнами в попытке разглядеть все-все до самого горизонта. И испытал удивительное ощущение, словно кто-то или что-то в свою очередь глядит на меня оттуда.

Федор еде сдержал улыбку и напечатал: «Обожает драматизировать».

— И тут ни с того ни с сего я вдруг почувствовал себя беззаботным маленьким мальчиком. Потом был странный импульс, откуда-то изнутри меня. Он поднялся по позвоночнику, проник в голову, и вот я уже ору во весь голос: «Эй, там!» — Роман сложил ладони рупором, демонстрируя, как он кричал. — «Эй, я здесь!» Не знаю, доктор. Думаю, я действовал под влиянием момента, но я воистину был будто озорной мальчишка…

Федор напечатал: «Необычная манера выражаться с употреблением архаизмов. Проявляется время от времени. Возможно, клиническая лабильность? Приходит в возбуждение, когда рассказывает».

— …и я прокричал: «Я здесь! Вернитесь!» Забавно, как мой собственный голос завибрировал эхом в ушах, и внутри головы вдруг отчетливо прозвучал пришедший из неизвестного далека ответ: Они звонят, но из бессолнечных эпох, Что извергают… И я громко выкрикнул эти строки в синюю даль. Сам не понимаю, почему я так сделал. Но я этого никогда не забуду.

«Слуховые галлюцинации, — констатировал Федор. — Компульсивное влечение».

Роман скорчился в кресле и, облизав губы, продолжил:

— Чудно это прозвучало, да, доктор? Вроде как неоконченная строфа из стихотворения.

«Снова использует вышедшие из употребления слова, например „чудно“, „вроде как“. Претенциозность?»

— И стоило мне произнести эти загадочные слова, как я услышал звон гигантских колоколов — самых больших из всех, какие кому-либо доводилось слышать. И звон доносился будто бы из самой глубины морской! Чуть приглушенный толщей воды, но все же очень впечатляющий. Звон становился все громче и громче, он гремел с такой силой, что у меня заболела голова, как будто меня били по ней одновременно с каждым ударом колоколов. И с каждым ударом море, все раскинувшееся передо мной до самого горизонта полотно, становилось чуть темнее, и весьма скоро оно совсем почернело — да! все море сделалось черного цвета.

«Периодические галлюцинации, возможно, пароксизм. Наркотики?..»

— …Нет-нет, доктор, я не употребляю наркотики! Я же вижу, вы сейчас подумали об этом. — Роман нервно улыбнулся и поправил галстук. — Но я никогда не увлекался наркотиками. Ну хорошо, пару раз бывало: покуривал марихуану через кальян — но всего несколько затяжек. Ничего даже и не ощутил.

Федор откашлялся — в горле застрял комок, и он не сразу смог задать вопрос:

— Когда у вас было это видение… когда вы увидели, как море почернело, вы не падали? Не утратили контроль над своим телом?

— Нет! Я… я не падал. — Роман облизал губы, выпрямился в кресле и весь задрожал от охватившего его возбуждения. — Ощущение было такое, будто меня парализовало увиденное. Понимаете, эта чернота, поглотившая океан, она крепко держала меня в своих объятиях. Хотя на самом деле нельзя говорить, что само море почернело, — это было как будто море исчезло, а его место заняло… ночное небо! Темное ночное небо, полное звезд! Я глядел в морские глубины, но в то же время смотрел в это ночное небо! У меня желудок подскочил к горлу, можете себе представить? Я видел созвездия, о которых вы и слыхом не слыхивали, видел, как они мерцают в море. Целые галактики в море! И вот мой взор привлекла одна большая желтая звезда. Она, казалось, становилась все больше и больше, и еще она приближалась, пока наконец я уже не видел ничего другого, кроме нее. А потом на ее фоне я заметил черный шар… Планета! Я вдруг оказался много ближе к ней и мог рассмотреть ее поверхность. Я узрел странным образом искривленные здания (вы вряд ли поверили бы, что они вообще могут устоять, настолько они были изломаны), видел разбитые купола и летающих над ними бледных тварей без лиц. И я подумал, что это мир, который зовется… — Роман задумчиво покачал головой, рот его скривился. — Что-то вроде… Йеггет? Только не так. Я не могу вспомнить, как оно в точности произносится. — Он пожал плечами, потом развел руками и рассмеялся. — Да, я знаю, как это звучит. Так или иначе, я глядел с высоты на эту планету и слышал этот… это шипение. А потом — внезапная вспышка света, и я снова очутился на песчаном пляже. У меня слегка кружилась голова, поэтому я присел и посидел немножко, пытаясь припомнить, как я оказался на этом пляже. Но не мог вспомнить, тогда не мог. Воспоминания о том, что я увидел в море, в черном небе — они были такими живыми! А что же было прежде того? Я пришел на пляж. Вроде бы хотел избавиться от общества какой-то назойливой особы…

— И ничего о том, что было раньше?

— Образ. Место. Я лежал на узкой кровати в белой комнате, и эта милая маленькая сестричка держала меня за руку. Вспомнив об этом, я испытал острейшее желание оказаться в этой белой комнате, на этой кровати, рядом с этой медсестрой. Там царили такой покой и умиротворение! Мне казалось, я даже слышу ее голос!

А потом, снова на пляже, я почувствовал, как у меня в кармане зажужжало. Я испугался: подумал, что там притаилась змея. Сунул руку, и тут что-то выскользнуло из кармана. Маленький серебристый предмет упал на песок. Он лежал там, жужжал и дергался на месте, точно взбесился. Теперь я видел, что это некий инструмент или, точнее сказать, прибор. Он казался мне одновременно знакомым и незнакомым, понимаете? Пришлось задуматься над тем, как заставить его работать. И я раскрыл этот механизм и услышал доносящийся из него голос, который повторял: «Роман! Роман, ты здесь?» Это была… это была моя мать. — Он уставился невидящим взглядом в стену. Голос его прервался. — Моя мать…

— Но вы не узнали предмет? Не поняли, что это был мобильный телефон?

— После того как услышал ее голос, я вспомнил. Но это было больше похоже на штуковину из одного научно-фантастического фильма, который я смотрел, «Звездный путь». Я совершенно не помнил, как купил эту вещь.

Федор сделал несколько пометок и кивнул:

— И с этого времени начались постоянные проявления долговременной памяти, ваше собственное имя стало казаться вам незнакомым. И вы испытываете чувство беспокойства. Все верно?

— Да, беспокойство. Внутреннее… побуждение. — Роман откинулся на спинку кресла и уставился на старинную люстру. — У меня появились проблемы со сном. Еще до рассвета я выхожу из дому и отправляюсь в свои долгие скитания… по старым районам Провиденса с их размеренным, десятилетиями не меняющимся укладом жизни, с контурами старинных крыш и георгианских шпилей на фоне неба…

«Старомодная манерность проявляется чаще, когда пациент предается воспоминаниям», — записал Федор.

— Вы говорили, у вас было такое чувство, будто вы что-то ищете…

— Верно. И я не знаю, что именно я ищу. Только неуловимое ощущение «вот оно окажется там, вот за этим поворотом или, может быть, за следующим». И так раз за разом, пока однажды я не оказался здесь. Я стоял перед этим домом и смотрел на вашу вывеску. Дверь была заперта. Тогда я взял такси и поехал в лавку Таргета — у них как раз начинался рабочий день. Там я купил небольшой ломик. Вернулся к дому, а остальное вам уже известно. Я до сих пор так и не знаю, что такого особенного в этом доме. Вы ведь купили его, верно? Как вы его нашли, доктор?

— О, на самом деле мне его порекомендовала моя мать. Она работала агентом по продаже недвижимости, пока с ней не… — Федор оборвал себя. Не хватало только разговаривать с пациентом о своих личных проблемах. — Ну, что вы еще расскажете? У нас осталось мало времени.

— Ваша мать?! Ее же поместили в психиатрическую клинику, да? — По губам Романа скользнула лукавая улыбка. — Это послужило вдохновением для вашей карьеры! И вы единственный ребенок в семье — в точности как и я, только представьте себе!

По спине Федора пополз неприятный холодок.

— Но… как… откуда…

— Не надо так пугаться, доктор, — хихикнул Роман. — Это все интернет. Я просто поискал информацию о вас в «Гугле». Та статья, которую вы написали для бюллетеня Ассоциации психиатров штата Род-Айленд, — ее можно отыскать в Сети. Тяжелое детство, проведенное с больной матерью, пробудило в вас желание разобраться в причинах психических заболеваний…

Федор с трудом сохранял бесстрастный вид. Он терпеть не мог, когда пациенты пытались поменяться с ним ролями.

— О’кей. Хорошо. Мне надо обдумать все, что я узнал сегодня.

Он сохранил файл и закрыл ноутбук.

— И вы не назначите мне никакого лечения, доктор Чески?

— Я дам вам один полезный совет. Не надо больше вламываться в чужие дома.

Роман отрывисто рассмеялся и вышел.

Роман Боксер отправился домой вместе с женщиной, которую называл матерью, хотя и сомневался в этом. Стоя у окна, Федор наблюдал, как они садятся в ее роскошный черный «линкольн».

Неуравновешенный молодой человек. Возможно, опасный молодой человек: изучал зачем-то прошлое Федора, потом вломился в его дом. Дважды. Нет, ему здесь совсем не место.

Роман отказался от направления в психиатрическую больницу. Он сказал Федору:

— Я не стану принимать все эти ужасные лекарства для душевнобольных. Не желаю быть зомби. Я просто сбегу и в конце концов опять окажусь здесь. Я нашел его. Мне пришлось долго бродить по Провиденсу, чтобы отыскать этот дом, но я это сделал. Знаю: мама говорит, я никогда здесь не жил, однако когда-то я был здесь счастлив. Я должен получить здесь помощь.

Роман, так же как и мать Федора, был восприимчив к действию SEQ10. Этот препарат, предназначенный для выявления нарушений в работе мозга, можно было назначать только на кратковременный срок и обязательно под непосредственным присмотром врача. Для этого предстояло заполнить кучу форм и получить разрешение от Американской ассоциации психиатров.

Федор вернулся в кабинет, ощущая себя не в своей тарелке. Как бы ему хотелось, чтобы в доме была где-нибудь припасена бутылочка бренди. Нет-нет, нужно прогнать прочь мысли об алкоголе.

Какая жалость, что вино в подвале испортилось. В любом случае было бы безумием пить его…

Он посидел некоторое время за столом, рассортировал файлы по нужным папкам, отправил по электронной почте письма коллегам, которые могли бы проявить интерес к аренде помещений в этом доме. Сделал несколько записей, касающихся своего нового пациента, Романа Боксера. На улице завывал холодный ноябрьский ветер, дребезжали в оконных рамах стекла, гудели трубы системы вентиляции, перегоняя теплый воздух. Он пожалел, что не попросил Леа задержаться сегодня на работе подольше. Огромный старый дом казался таким пустым, что Федору чудилось, будто он бормочет что-то себе под нос каждый раз, когда его сотрясает очередной порыв ветра.

Около половины десятого в кармане брюк завибрировал сотовый телефон. От неожиданности Федор даже подскочил. Будто змея…

Он сунул руку в карман и с трудом вытащил аппарат. Руки этим вечером отчего-то плохо слушались.

— Алло.

— Ты забыл про меня.

Из трубки донесся прокуренный голос матери. Связь была неважной, сквозь море статических помех на заднем плане то и дело пробивались голоса других людей.

— Мама. Как я… Ох, сегодня же этот день?

Сегодня был день, когда мать должна была ему звонить. Вероятно, сперва она набрала его домашний номер.

— Ты купил дом…

— Да. Я отправил тебе об этом сообщение. Спасибо за наводку. У тебя хорошая память. Столько ведь лет прошло, как ты продавала дома. Я очень надеюсь, что мне удастся сдать остальные комнаты другим врачам под кабинеты. Тогда это с лихвой покроет расходы по ипотеке… Мама, ты меня слышишь? Эта связь…

— Я родилась… — голос прервался в треске помех, — …тридцать пятом году…

— Да-да, я помню, что ты родилась в тысяча девятьсот тридцать пятом.

— …в этом доме. Я из католической семьи. Я жила там, пока не вышла замуж. Твой отец был православным. Отец Данн не одобрял этого. Отец Данн умер в тот год…

Голос ее звучал монотонно и безжизненно, хотя среди помех разобрать наверняка было трудно.

Федор нахмурился:

— Постой. Ты родилась… в этом доме? Я уверен: ты показывала мне дом, в котором родилась. Здесь, в Провиденсе, но… это была старая развалина. Не помню уже где… Я тогда был еще ребенком. Но… да, агент говорил, что дом отреставрировали.

Возможно ли, чтобы это в самом деле был тот дом?

— …Чрез затонувшие долины на мертвом дне морском, — произнесла мать под аккомпанемент ветра за окном.

— Что?

На столе зазвонил городской телефон. Федор снова подскочил в кресле и сказал в трубку:

— Мама, подожди.

Он отложил мобильник и снял трубку стационарного аппарата:

— Доктор Чески слу…

— Федор? Тебя не было дома… А ты, оказывается, здесь! — Звонила его мать. На этой линии помех не было, голос звучал громко и отчетливо. — Ты должен поговорить с этим сумасшедшим санитаром! Он постоянно ходит за мной по всему отделению…

Ветер швырнул в оконное стекло пригоршню мокрого снега.

— Мама… Ты там что, развлекаешься с их телефонами? Ты раздобыла где-то мобильник? Тебе не разрешено иметь мобильный телефон.

Повинуясь внезапному импульсу, он поднес к уху свой сотовый:

— Алло!

— Они звонят, но из бессолнечных эпох…

Конец фразы потонул в шуме статических помех. Но это был действительно голос его матери — только… какой-то механический.

Теперь он сменился длинным, низким гудком. Мать отключилась.

Федор медленно отложил мобильник и сказал в трубку стационарного телефона:

— Мама, у тебя там два телефона, по одному на каждое ухо?

— Федор, ты говоришь так, словно ты не психиатр, а пациент психиатра. А я ведь пытаюсь тебе объяснить, что этот ненормальный, который утверждает, что работает здесь санитаром, так вот он… Что? — Мать теперь обращалась не к Федору, а к кому-то, кто находился с ней рядом. — Врач сказал, что мне можно поговорить с сыном… Да, я уже звонила, но его не оказалось дома…

На заднем плане послышался низкий мужской голос, затем этот человек заговорил в трубку, обращаясь к Федору:

— Это доктор Чески? Прошу меня извинить, доктор, но ей не разрешается пользоваться телефоном после восьми вечера. Я бы мог попросить дежурную медсестру…

— Нет-нет, все нормально. Скажите только: у нее есть сотовый телефон? Мне показалось, что она разговаривала со мной одновременно по двум линиям.

— Что? Нет, у нее не должно быть мобильника… Все, она идет. Мне нужно уладить тут дела, доктор Чески. Но вы не волнуйтесь — ничего особенного, она каждый вечер устраивает разнос Норману…

— Ну разумеется, выполняйте свою работу.